Хроникер

    Из всего ракообразия человеческого мира на сонном негативе стекла проклюнулась лишь какая-то бабка. Две палки, ватник и шаль - она долго рассматривала букву "Л" в надписи над входом в пельменную.
   Чабрецов раскрыл уже открытый конверт с письмом и прочел написанное по-французски:
    «Дорогая бабушка, в тот момент, когда я тебе пишу это письмо, в Париже солнечное мартовское утро. Ты не представляешь насколько красивыми людьми наполнена улица, насколько запахи весны...»
 Он опять посмотрел в окно. Бабка, скользя калошами по чешуе тротуара, медленно двинулась к какой-то цели. "Коньки надеть забыла" сказал ей мысленно Чабрецов. Он положил письмо на подоконник и задумался. Мысли его помрачнели, лицо охмурилось и предчувствие апатии и безысходности накрыло его с головой. Он оскалил зубы, сплющил нос об оконное стекло и протяжно замычал.
   В дверь постучали и он, испугавшись не на шутку, подумал уж, что пришли справиться о звуках, которые он тут изображал. Поправив галстук и прилепив челку с положенному на лбу месту, он сказал войдите и стал выглядеть как он обычно выглядел.
   Его практикантка, не узрев ничего особенного в Чабрецове, так как он выглядел как обычно, зашла бесшумно, если не считать приглушенного звука шпилек, и положила ему на стол пачку бумаг. Посмотрев ему в лицо, как и полагалась, она стала медленно удаляться, покачивая тугими ягодицами под вытертой и поэтому блестевшей при ходьбе материи юбки.
 Чабрецов не спал со своей практиканткой. Он только пожал плечами, когда она вышла и ринулся к столу. Вся хандра у него ушла, когда он раскидал бумаги и извлек свежий номер французского "Хроникера".
  Глянцевое, немного потрепанное, оно читалось им с конца – с колонки гороскопа на последней странице. Скорым поездом пронеслись страницы, мелькая и пестря объявления, протитрованные розовосочные фигурки старлеток - все было пролистнуто в мгновение ока ради этого гороскопа.
  «Возможно, дух и тело Ваше угнетены беспрестанной надеждой. Однако, то, что должно случиться, до сих пор не случилось. Вы считаете себя связанным с Вашей надеждой, поскольку она часть вашей судьбы, что влияет на Ваше отношение к людям и целям. Однако, считать вы так можете, Овен, не по тем причинам, которые лежат на поверхности. Возможно, существует более глубокий и скрытый мотив, подпитывающий ваши надежды. То, что не имеет отношения к судьбе и предназначению. Если это себя никак не проявило, но суждено случиться,  просто подождите. Придет время и все прояснится».
   Он еще раз перечитал намек, а потом поднес французское письмо к своему носу. Оно пахло духами. Настоящими французскими духами.
- Лида, Лида!
Проорал он и практикантка опять явилась ему. Он протянул ей листок.
- Запоминай, - скомандовал он.
Она принялась нюхать листок. После третьего или четвертого вздоха она блаженственно закрыла глаза и прижала руку к груди. Она кивнула. Он моргнул.

   Лидия Ивановна Никифорова, восьмидесятилетняя старушка, живущая в частном доме в дачном поселке Извозчиково регулярно писала во Францию свои письма, прося далекого племянника высылать ей ответы, смоченные капелькой французских духов. Взбудоражив воображение молодого французского юноши рассказами о жизни его предков во времена, предшествующие революционной смуте в России, Лидия Ивановна каждый месяц посылала ему небольшое короткое послание, уверяя, что по-французски не писала момента начала революционных потрясений в России и, поэтому, предоставляет юноше, с чьими родителями она была не только близко знакома, но и находилась в родственных связях, право описать его повседневный быт, модные веяния и если можно, его соображение по политическим вопросам.
   Юноша, как ни странно, принимал все за чистую монету и прилежно и чистосердечно выкладывал на семи-восьми листах подробный отчет о погоде, университетской жизни и вообще обо всем, что бы старушка его не попросила. Писательский талант, в который он верил, повелевал ему писать интенсивно и много, детально и насыщенно.
  Лидии Ивановны никогда не существовало. Все письма были продуктом ночного воображения Чабрецова и старанием переписчика русского посольства в Париже. Переписанные и закатанные в странный конверт, письмо бросалось в почтовый ящик в доме на углу двух тенистых улиц агентом, который и представления не имел, что все это значит. Тот же агент в нарядной и помпезной форме почтальона начала двадцатого века, которую уж полвека никто не носил, вынимал ответ из уличного почтового ящика при помощи поддельного ключа.

  Чабрецов был поклонником французской культуры. Ранимый и замкнутый в отрочестве, жесткий и немного угрюмый сейчас, он начинал с обожания каждой французской строчки в Евгении Онегине и уроки французского в столичной школе, которые он поначалу не любил, превратились в светлое окно на протяжении серых школьных будней его детства.   
  Учительница французского, которая не понимала его интерес к языку, который она преподавала, который взялся из ниоткуда, потому что взяться ему было совершенно не из чего (отец слесарь, мать швея), оставляла его после урока в своем кабинете и, раскрывая густо натертые тушью ресницы, удивленно смотрела на тощего мальчика на задней парте, читавшего французскую энциклопедию, которая была украшением ее книжного шкафа. Мальчик этот единственный, кто покушался на спокойствие пыли ее книжной полки.
   Он проглотил все десять томов Большой энциклопедии за один учебный год, все, которые имелись в наличии, и, видимо, вобрав в себя мудрость пожелтевших страниц, от бобра до молочных желез, вступил в отрочество другим человеком.
  Половое созревание минуло его. Пушок над его губой не заколосился, ночные поллюции был ему неведомы. Девушки, катушечные магнитофоны, поэтические вечера, споры за костром о межпланетном будущем человечества – все это если и было, то не запомнилось. А может быть и не было. Была кража грошовых любовных романов, коих во французском отделе библиотеки было в изобилии: их обложки переливались глянцем обнаженных ляшек и шелковыми водопадами волос и занимала эта гордость библиотекарш все нижние полки книжных шкафов - он распотрошил эти полки с усердием лисы, оказавшейся среди птенцов в курятнике. Было позорное изгнание за шиворот из того же французского отдела, просто потому, что он уже то того намозолили им всем глаза, всем этим библиотекаршам, что они, с легкостью сделали шаг от обожания до презрения к странному юноше.
   Была обида и боль, после того, как признавшись девушке, что он, увидел себя во сне в образе солдата наполеоновской армии, с обмороженными руками в оборванном камзоле, ползущим на локтях по снегу, получил пощечину обезумевшей от бешенства девушки, которая пришла к нему не слушать его басни, а получить первый в жизни поцелуй.
  Он осознал себя таким однажды ночью, безруким, с обгорелым от мороза лицом, с вырванной разорвавшимся стволом стылого мушкетом ноздрей, когда ему было пятнадцать лет. Он бродил по квартире и мычал от боли, перепугав до ужаса родителей. Мать, кормила его с ложечки почти неделю, потому что он не видел рук. Наконец, он научился видеть руки.
  Но он осознал себя как другую личность, с ее болью, привычками и устремлениями.
Читая гороскоп из Хроникера, он задумался и обратился свой взгляд на пельменную за окном.
«Возможно, существует более глубокий и скрытый мотив». Хроникер из месяца в месяц ненавязчиво и размыто повторял одно и тоже.
Хроникер никогда его не подводил.
  Этот журнал с квадратиками загадочного кроссворда, объявлениями о найме, неправдоподобными статьями о романах звезд, страничкой с рассказами о привидениях, рекламами объявлениями, телефонными номерами, телефонными номерами, телефонными номерами – все в цвете, даже первые буквы слов кроссворда были цветными – легкими и аккуратными, невзначай красными, голубыми, зелеными - этот журнал был для него изумрудом посреди лесной тропы, который от находил каждую неделю. С таким же чувством.
  Лежа в постели в 10.30 вечера, он разучивал песенку из раздела «Твои любимые мелодии». Фотография шансонье тоже была дана. Он его хорошо знал. Пробегая глазами по строчкам, он находил блаженство в том, что стихи без труда запоминаются привыкшим к тренировкам мозгом. К 11.30 журнал был полностью прочитан, вплоть до телефонных номеров прачечный и объявлений о пропаже животных.
Он давно пришел к заключению, что разнообразие источников притупляют мозг. Нужен один, и в сущности, не важно какой. Даже его школьная энциклопедия пойдет. Факты должны быть голыми, чтобы сразу бросаться в глаза.  Не отягощенный вопросом выбора, они приобретают уникальность и запоминаются. Поэтому, Хроникер.
Все было решено во сне. Утром, придя в кабинет, он принялся писать письмо от Лидии Ивановны, в витиеватых, по-французски высокопарных, выражениях рассказывая об упадке сил и недомогании во всем старушечьем теле. Пожелав всего доброго, выразив сожаление и надежду, чтобы племянник больше не писал ей понапрасну, потому прочитать хотя одно письмо от милого племянника ей уже не суждено, старушка ставила вензель фамильной подписи, которой подписывался еще ее дед.

  Во Франции Чабрецов появился в жаркий майский день. Агент, под ложным именем, он слонялся между столиками кафе в маленьком портовом городке, беспричинно наталкиваясь на посетителей и говоря «пардон, пардон». Глазастые и напуганные, с крючковатыми носами, черноволосые и смуглые как цыгане, с гадкими тонкими губами и мятыми ртами- они отшатывались от него. В панике он не смог заказать чашку кофе, путаясь в словах, фразах и контекстах. Подумав, что он голландец, официант перешел на голландский. Чабрецов замотал головой и еще раз попытался изложить мысль. Официант, поняв, что шведу трудно дается французский, перешел на шведский. Чабрецов ошалело замотал головой и перешел на жесты. Официант так и не смог понять, что означает вытянутые в трубочку губы и обратно-поступательные движения рукой со сложенными в щепотку пальцами на отрезке между столиком и его головой. Довершил унижение совет купить французский разговорник, которые дал официант, брезгливо поморщившись.
  Осознав, что он не в состоянии найти общего языка с толпой, он шел по улице, страдая от зноя и чувствуя себя дурно. Единственное, что могло спасти и он знал это наверняка – молодой человек, получатель писем, единственная знакомая душа.
Он потел, стрелял глазами, сухость в горле неимоверная. Руки дрожали.
  Через час все прошло. Жизнь быстро меняется. Небо затянулось облаками. Ветер изменился. Море покрылось барашками. Он беспардонно приземлился за столик, занятый молодым человеком, щелкнул официанту пальцами, жеманно проартикулировав губами «кофе, мой друг» и обратился к молодому человеку, за ним сидевшему.
- Мсье Мерсар?
- Да, - молодой человек удивился, смотря на него глазами, которые не различали деталей. Будь перед ним дракон, он бы, конечно, смог определить его как дракона, но вот какого он цвета, уже не смог бы вспомнить.
   Это был меткий выстрел. Чабрецов выудил молодого поэта в альманахе молодных поэтов, выбрав его среди сотен других имен. Все остальное сделала колонка гороскопов Хроникера. Единственное, что требовалось от Чабрецова, так это вера в удачу. Вера, которой не было час назад и все пошло из рук вон плохо. Сейчас было иначе. Чабрецов обратился к юноше на французском с легким оттенком значений и акцентов девятнадцатого века. Тот был повержен и смятен, еще не зная того, что повержен.
- Если я не ошибаюсь, официантка назвала Вашу фамилию -, соврал он. Вы тут часто бываете, видимо.
- Да, это так. Но я не местный. Я тут на отдыхе.
Молодой человек все еще рассматривал дракона перед собой.
- Какое совпадение! Дело в том, что фамилии у нас совершенно одинаковые.
- Неужели?
- Да, видимо, общая родня.
   Через два года молодой человек женится на светской львице на тридцать лет старше его. Любовница многих, а, главное, подруга жен премьер министра и жена министра обороны, она выбалтывала в спальне все секреты просто так, от нечего делать, и чем ценнее был секрет, тем непринужденнее выбалтывала его молодому мужу. Лежа на шелковых простынях в персидском халате. В чалме на голове и кремовой маске. Чабрецов верил в удачу. Удача отплатила ему сполна.
Беседа оживилась, как только молодой человек узнал, что Чабрецов тоже переписывается со своей дальней родственницей из России. Он даже сорвал очки от возбуждения. Он несколько раз порывался уйти, глядя на часы и раскланиваясь, извиняясь, что его ждут дела в каком-то издательстве, но снова садился и заказывал еще чашку кофе. Чабрецов благородно откликнулся на его позыв остаться.
Лидия Ивановна была темой их продолжительной беседы. Они обменивались фактами из биографии своей родственницы, тут же документально подтвержденными Чабрецовым оригиналом писем из внутреннего кармана пиджака. Они поделились обильными комментариями о художественном стиле Лидии Ивановны, который, как сказал молодой человек, пропустив дужку очков между передними зубами, напоминает ему стиль то ли молодого Жида, то ли позднего Толстого. Чабрецов был польщен.
Последующая неделя была плодотворной. Чабрецов устроился на работу и влился во французское общество. Он даже отомстил тому официанту, опрокинув поднос ему на рубашку и посоветовав ему воспользоваться прачечной через дорогу.
Встречи с Мерсаром стали традицией и он обращался к нему не иначе как «кузен».
Потом был вечер в кинотеатре для некурящих, где он шептал красивые глупости в ухо красивой подружке подружки Мерсера, а она, хихикая, перешёптывала их своей подружке и обе они были сражены талантами и умом «кузена». А когда подружка Мерсара, галантно написав на салфетке свой номер телефона, чтобы незаметно вручить его Чабрецову, была застигнута врасплох вопросом, а не дочь ли она одного кинокритика, то  ощущение медового месяца его жизни усиливалось: блеск в глазах молодой девушки был сравним с блеском богемского хрусталя.


  Разговаривая с  Мерсером о здоровье Лидии Ивановны за обсыпанным каплями дождя столиком в привычном уличном кафе (замочен был даже Хроникер, на который Мерсар бросил недоуменный взгляд), он вдруг спросил себя дошла ли та бабка до цели. Образ бабки, бредущей по колено в снегу, возник перед ним. Он понял, что это ностальгия.
Бесполезное чувство, испортившее все. Как горная болезнь для альпиниста. Как морская болезнь для путешественника, заплатившего за дорогой круиз на океанском лайнере.
Он скривил губы и мысленно достал из кармана пакетик с таблетками «Антиностальгин». Положил одну на язык. Спросил у Мерсера что такое ностальгия. Тот, будто бы ждал вопроса, снял очки и стал давать философское определение, не имеющее ничего общего с реальностью его страдающего по родине сознания. Ностальгия – это бабка в снегу. С котомкой за плечом. С двумя батогами и в облезлой шали.
Даже запах в курилке туалета это ностальгия. Невероятно ненужное свойство сознания, ненужная боль души, что нужно заглушить, чтоб не болела, но нечем.
Хочется плакать, но вглядываясь в чужие глаза, ты понимаешь, что остался совсем один и не откуда ждать помощи. Одно его утешило – он вдруг понял, что ностальгия это свойство его высокоорганизованной душевной архитектуры, ее побочный эффект.
Тем временем этот эффект разворачивался во всей его красе. На протяжении последующих дней Чабрецов обнаружил, что Хроникер это глупая неинтересная дешевая газета. Его испугало то, что он уже не испытывает удовольствия, листая его. Никакого. Конечно, было предчувствие этого удовольствия, чашка чая, теплый плед – но самого удовольствия не было. Он поймал себя на мысли, что смотрит не на гороскоп, а на ноги Лиды и думает о том, как бы она была рада, если бы он ей привез несколько сотен пар капроновых колготок. У него в горле произошел спазм. Он нахмурился, пытаясь его растворить большим глотком чая. От чтения Хроникера он не мог отказаться. Оказалось, заполнить вакуум нечем.
Его работа, его жилье, его фальшивые документы на тумбочке – все казалось ему фальшивым. Котлетка в их столовой, политая золотым топленым маслом, лежащая с краю на подушечке зеленоватого пюре была куда более реальной. «ельменная» которую он видел все время из окна и в которой никогда не был, вдруг наполнила его таким чувство утраты, до скрежета зубов – ведь он обязательно еще зайдет туда, закажет 15 пельменей, водочки, если дадут и съест из все непременно обжигая губы, отгрызая их горячие устричные гребешки.
Какое-то успокоение вопреки всему он находил в беседах с Мерсаром о Лидии Ивановне. Мерсар как всегда поджидал его за чашкой кофе в уличном кафе, уткнув голову в томик поэзии, на этот раз, арабской, как заметил Чабрецов, и совершенно не замечал ничего вокруг. Чабрецов намеренно не стал отвлекать Мерсара, с интересом наблюдая как его глаза скользят по невидимым ему строчкам поэтического повествования. Когда чашка кофе была выпита и Мерсар, забыв об этом, рассеянно поднес ее к губам три раза, Чабрецов весело произнес, чтобы слышали все в десяти метрах вокруг:
- Чашку кофе для моего кузена! Да побыстрее!
Мерсар, польщенный и вспыхнув румянцем удовольствия, склонил голову в знак почтения. Чабрецов вытащил из кармана письмо.
- Неужели!…- тихо возопил Мерсар. Чабрецов самодовольно хлопнул ресницами и улыбнулся.
- Только это письмо мне, - сообщил он.
- О, - понимающе и несколько расстроенно сказал Мерсар.
- Но, - заговорчески произнес Чабрецов, - зная, как сильно Лидия Ивановна привязана к Вам, мой друг, я считаю своим долгом поделиться с Вами…
- Нет, нет, нет, - залепетал Мерсар, сотрясая кудряшки на узкой вытянутой голове.  – Я не могу это позволить.
- К тому, тема письма напрямую касается Вас, мой друг. Это и Ваше письмо.
- Нет, нет, нет, - руки Мерсара нервно стали хватать салфетку и ложечку и бесконечно менять их местами.
- К тому же, - самоуверенно начав расправлять крылья письма, Чабрецов продолжил – зная, с какой трудностью дается нашей многоуважаемой родственнице составление писем, я решаюсь настаивать…
- Хорошо. Но не противозаконно ли это? – спросил Мерсар, совсем по наивному взмахнув ресницами.
Чабрецов готов был рассмеяться и расцеловать наивного родственника, но сдержался. Веселость, которую он не чувствовал уже давно, поселилась теперь в его сердце.
- "Милый друг. Приветствую тебя и твоего родственника, милого Филиппа."
Мерсар откинулся на спинку стула и закрыл глаза в блаженстве. Чабрецов продолжил.
- "Вот и подходит к концу теплое, веселое, милое, неистовое, грустное, обильное русское лето."
  Мерсар промычал от удовольствия. Чабрецов глотнул кофе. Он вдруг вспомнил как застал Лизу одним утром снимающей сапожки. Она вспыхнула румянцем и смущенно  убрала их под стол, так как у правого сапога на носке была маленькая заплатка. Румянец, казалось, не сходил с ее лица несколько часов и когда она принесла Чабрецову кофе в кабинет, румянец этот начисто поглотил все ее чудные веснушки. Почему он тогда был так глух и черств?
- "Частые дожди в середине августа это расплата за беспечные жаркие дни начала июня."
Мерсар жевал дужку очков. Чабрецов вспоминал Лизины ножки - узкие и аккуратные ступни ее маленькой ножки, изгибы ее точеной тоненькой лодыжки, крепкие и полные стройные ляжки и раскатистые, обильные бедра, втиснутые с серую истертую до блеска серую материю юбки.
- "Совсем нечасто теперь я покидаю свое гнездо и подолгу смотрю на окутанный облаками горизонт,вспоминая свою счастливую юность."
Чабрецов, предчувствуя приступ ностальгии, пытался обратить мысли в другое русло. В растревоженной памяти всплыл вчерашний день и неожиданный визит двух девушек, с которыми они с Мерсаром провели вечер в кино. В пакете, с которым они пришли, была бутылка вина, немного зелени, хлеб и сыр.
- "Да, юность моя была счастлива. Несмотря на страдания и скитания, я благодарю Бога за дарованные мне испытания."
Мерсер вздохнул. Чабрецов вспоминал как девушки не сняли плащей, которые казались странным по августовской жаркой погоде и, усевшись на его кровать как будто на пикнике на лесной полянке, разложили на покрывале угощение. Чабрецов принялся читать им Бодлера.
- "Да, к сожалению, пришла пора завершать мой земной путь и я ясно вижу солнце моей жизни, пылающем в последнем чарующем закате."
- О… - простонал Мерсер.
Чабрецов совершал над собой насилие, вспоминая в деталях вчерашний день. Девушки в хохотом, раздирающим из розовые глотки, поправляли плащи, отправляя под его укрытие бардовые соски-кнопки, так изысканно без стеснения появившиеся во время забавы анекдотом, подобранным Чабрецовым на страницах Хроникера.
- Какой чудесный, чистый, необыкновенный человек. Я бы все сейчас отдал, чтобы оказаться рядом с ней у изголовья ее постели, взять ее сухую старческую руку и прильнуть к чистой коже губами.
Чабрецов продолжал отвлекать ностальгию воспоминанием о вчерашнем дне. Девушки, вдоволь насмеявшись, обратили на него свои разгоряченные узкие лица со смазанной помадой на губах и заявили, что им нужно пойти в ванну, чтобы побыстрее избавиться от пятен вина на плащах. Ужасных винных пятен. (Пятна для Чабрецова остались невидимы). Вы не против, если на нас будут сапожки, спросили они? Вы полные хозяйки в моем доме, жеманно ответил ничего не понимающий Чабрецов, скрывая недоумение.
- Дважды я порывался в Россию, но не смог себя преодолеть – неверие, страх, смущение. Аах...
Вместо девушек из ванны вышла знакомая старушка в валенках, ватнике и шали, стуча костылем, подошла к Чабрецову и, взглянув на него жалостливо влажными голубыми глазами без ресниц, сказала "А на месте ельменной церква стояла". Вглядываясь в ее лицо, он явственно увидел веснушки на переносице и широких скулах ее потемневшего и скукоженного лица.
Чабрецов молниеносно вскочил, напугав Мерсера, который тоже вынужден был подняться.
Ошалело глядя не Мерсера, Чабрецов жестко и обрывисто выдавил из себя:
- Мой друг,  я должен идти. Скидки на устрицы в ресторане. Я должен успеть.
 Чабрецов мчался по улице как в бреду, суматошно забегая в маленькие магазинчики дамского белья и покупая, в удивлению миленьких продавщиц, наборы запечатанных с полиэтилен, дамских колготок. Набив ими карманы, он остановился, будто пораженный молнией, побежал назад под сияющую в полумраке переулка неоновую вывеску магазинчика и потребовал у продавщицы десять пар чулок. В этот самый момент, к не оправившемуся от стыда и смятения Мерсеру подсела дама очень средних лет и учтиво попросила закурить. Мерсер, нахмурившись и не глядя на нее, вынул из карману ручку, щелкнул и протянул ей. Она, округливши глаза в поддельном ужасе, вдруг весело засмеялась, показав очень ровный ряд белых слипшихся как хлебный мякиш зубов. 
- Меня зовут Аида.
- Очень приятно, - проголосил вернувшийся в реальность Мерсер.
- Я попросила у Вас зажигалку, но вы решили дать мне перо.
- Чем Вам не угодило мое перо,- смотрел он на свою ручку, ничего не понимая.
- Потому что дама хочет курить, - она игриво откинула голову, засмеялась и прожилка дряблой шеи игуаны затрепетала.
- Мерсер с неинтересом смотрел на даму. Одетая в черное, кажется даже похожее на ночное одеяние (черная крошечная шляпка, кружевной пеньюар), она опустила на лицо вуаль и спросила:
- Я смотрю вы решили дать мне отпор? Ну, защищайтесь же.
Она расстегнула невидимые застежки на кружевном пеньюаре, и показала Мерсеру дряблую ложбинку с красной кожей.
- Видите, я вчера сгорела на пляже.
- Какого черта, - пролепетал Мерсер, кажется, впервые в жизни разъярившись.   
- Зато мои Фобос и Деймос в полном порядке.
- Кто такие Фобос и Деймос?, - спросил ошалелый Мерсер, морща лоб.
- Это Фобос -, она достала из глубин пеньюара обвисшую ленту груди, на конце которой, как медаль, висел полукругом большой бордовый сосок.
- А это Деймос, - она последовательно показала Деймоса, которые оказались близнецами-братьями. Мерсер был в шоке. Фобос и Деймос скрылись в ажурных глубинная эксцентричного платья.
- Какой Вы все таки гадкий, - сказала она, скривив в надменной усмешке губы.
- Простите, Мадам?
- По моему скорбному наряду вы могли бы догадаться, что я понесла трагическую утрату и предложить хоть чуточку сочувствия.
Она посмотрела на него искоса.
- Я сожалею, Мадам. Какая же Ваша утрата?
- Я потеряла мужа.
- Мне очень жаль, мадам.
- Но это и не только моя утрата.
Она склонила голову и медленно, нараспев, произнесла, скрывая взгляд в тумане размышлений.
 - Это утрата для страны, всех политиков и патриотов Франции, и, конечно, для флота. Неужели Вы не читали в газетах, невежда?
   Мерсар сощурил глаза и вдруг начал что то припоминать, склоняя голову на бок и все внимательнее смотря на собеседницу.
- Неужели …
- Да, перехватила она его мысль. – Это я …сама скорбь Матери-Франции воплотилась сегодня во мне. Вы слышите как скорбно звучит Марсельеза?
- Нет, - пролепетал Мерсер. 
- Она протянула руку, накрыв запястье Мерсера своей ладонью.
- Чувствуете мой пульс?
- Да, - пролепетал он.
- Чувствуете какой скорбный ритм?
- Да…
- У меня в голове он уже целый день. Неужели я не заслуживаю хоть капельки сочувствия?
- Конечно, мадам.
Через десять минут они уже был в спальне Мерсера, где он изучал плетение вен на куриных ногах Аиды, а она, прикрыв глаза, изредка бросала взгляд из под накладных ресниц на стол с пантеоном французского парфюма. Фобос и Деймос с неистовство бились о тончайшую резьбу ребер на грудной клетке.
- Я Марс! – закричал Мерсер.
- Ты Марс, - сказала Аида.
- Я Марс, - зычно крикнул Мерсер, так что эхо отдалось в пустых кастрюлях на кухне.
- Ты мой Марс, - простонала Аида, с трудом удерживая свою голову в равновесии на тонкой шее.
Запуская в потолок воображаемы клубы дыма, так как он чувствовал себя проснувшимся вулканом, Мерсер слушал как Аида лепетала:
- А сейчас милый, - говорила она, делая ногтем завитушки из волос на его груди, - я расскажу тебе о подводных лодках.
Она говорила и говорила, смотря в его выбритый подбородок. Когда она целовала его на прощание, он не знал, хочет ли он увидеть ее вновь или нет.

Для Мерсара, как он это ясно осознавал, встреча была все же судьбоносной. Он сидел в кафе, вспоминая прошлый день и сердце его то трепетало, то наполнялось теплом. Достигнув двадцатипятилетия, он все еще верил в свою судьбу и предназначение, и она, вроде бы, оправдывала его ожидания - он уже имел свой литературный кружок в университете, где каждый четверг вокруг него, суетясь и не очень, ставили узкие деревянные стулья юные студентки и, распахнув глаза, застывали, когда он, в черном кожаном пиджаке, обсыпанным перхотью, и потертых джинсах, положив ногу на ногу и закурив, начинал вещать со своего деревянного стульчика. Вещал он о поэзии, искусстве и критике и делал это так, будто со стула своего вещал он не для пары юбок и по-юношески худосочных бедер в вельветовых джинсах, а для литературного бомонда всей Европы, и не от себя, а от всей мыслящей с помощью печатной машинки современности, завораживая этим диссонансом ничего не понимающих студенток - Гермес, исполин, приковал их взгляды к стертым подошвам своих ботинок. Да, уголек его судьбы тлел, но Аида словно плеснула бензина на эти угли - и она, судьба вспыхнула в небесах, как огненный шар.

  Милая китаянка внимательно слушала сумбурные объяснения Чабрецова, но не могла ничего понять. Он изображал корову, делая рога из указательных пальцем и потом закручивая правой рукой спирали, пальцами левой показывая струи мяса, появляющиеся из горла мясорубки. Он получил сверток мяса под аплодисменты китаянки. Затем последовали яйца, которую он показывал через курицу, сидя, кудахтая, на корточках и получил за это десяток яиц под аплодисменты собравшимся торговцев. Затем он изобразил колосящуюся пшеницу, волнуемую ветром и рвущуюся под серпом жнеца, раскалывающиеся зерна на жернове и мучную пыль, поднимаемую в ладошки дыханием. И получил кулечек муки. Народ собрался вокруг него, включая невыспавшихся детей, выглядывавших из под юбок взрослых. Он показал лук, заплакав натуральными слезами к неистовому восторгу аудитории. Деньги у него не взяли, кланяясь ему при каждом шаге, когда он ретировался.

Черед несколько часов он угощал пельменями Мерсара, который нанес ему неожиданный визит. Мерсар, окуная пельмени в уксус, рассказывал занимательную историю. Чабрецов внимательно слушал, догадываясь, что единственная причина появление здесь кузена – это спросить у него совета. Хотя даже Мерсар и не осознавал этого. Чабрецов не стал торопить события.
- Кузен. Ты должен все взвесить. Мир высшего света очень притягателен и коварен.
Чабрецов рассказал о политических дрязгах, об подкупах политиков, заказных убийствах, шантаже, позоре и немощах раздавленных высшим светом. Мерсар думал о Фобосе и Деймосе.
- Кстати, Кристель Вам изменяет.
Мерсер недоуменно взглянул на него.
- Лили сказала, - спокойно ответил Чабрецов, окутывая пельмень одеялом из майонеза.
- О-ла-ла, - призадумался Мерсер.
Выпив стакан ликера, он отправился восвояси, даже не попрощавшись с Чабрецовым.

Мерсер пропал с небосклона на предстоящую неделю. Не понятно в каких сферах он вращался, но когда Чабрецов случайно его увидел том же кафе, он был опрятен, кудри его были напомажены, а ворот рубашки сиял такой белизной, что было непривычно глазам. Увидев Чабрецова, Мерсер бросился к нему.
- Как я счастлив,  - пролепетал он.
Чабрецов слушал его рассказ, барабаня пальцами по столу, довольно, насколько это позволяла ситуация, улыбаясь и заглядывая одобрительно в его большие темные глаза. Какое то чувство безмятежности охватило его и он неучтиво обернулся (речь Мерсера все равно самозабвенно лилась в его уши как весенний ручеек) и обозрел тихую парижскую улочку. Вот мамаша высказывает ребенку, что нельзя подбирать с пола леденец, вот худосочная парижанка спешит на свидание к возлюбленному (возлюбленный не понимает, как безобразна его пара), вот мотоцикл промчался (они делят один шлем на двоих, безумцы). Мутная небесная даль слепит глаза и щекочет нос. Совершенно по-русски он раздербанил волосы на затылке, перебросил галстук через плечо и засмеялся.
- Я очень раз за вас, друг, - сказал он изумившемуся Мерсеру.
Он влюбился в Париж. Вот оно, незабываемо чувство. Вечером он направился в театр, но не мог высидеть там и двадцати минут, выбежал на дождливую брусчатку и посмотрел не небо. Луна была такая необыкновенная. Как они ее не замечают? Хотелось кричать. Он бродил по улочкам, воображая, что держит за руку Лиду, а та, широко раскрытыми глазами смотрит на чудеса и величие этого города. Вот еще, вот еще – бормотал Чабрецов, таща за собой невидимое никому тело. Вечером, уставши и усадивши Лиду на бордюр, он отбросил ее на спину, прижал ее плечи к мокрым камням и поцеловал в губы. Как мило она улыбнулась. Как она смутилась! Прохожие потешались над ним, а он плевать хотел на них. Вытерев галстуком мокрые губы, он раскланялся и улыбнулся толпе. Толпа проводила его аплодисментами.
 В это время, налюбовавшись пертурбациями Фобоса и Деймоса, Мерсер слушал рассказ о подводных лодках. Он внимательно отнесся к нему, внимая совету Чабрецова. «Подводная лодка» это архитектура женского «Я». Подводная лодка – психологический айсберг, фрейдистская шарада. Что на поверхности? А что под водой? Мерсер слушал, запоминая каждую деталь. Он поймал себя на мысли, что боготворит эту необычную умную женщину. Да, мы разминулись на двадцать лет, но препятствие ли это? Нет.
- Нет, милая, продолжай. Так что там в седьмом отсеке?
 Польщенная, она продолжала и даже Фобос и Деймос налились кровавым светом самодовольства и красоты.
  В это время Чабрецов принимал двух дам, облаченных в плащи. Они курили сигареты и строго смотрели на него. У одной из них был пистолет.
- Ну, попался, подонок, - сказала одна плаксивым голосом (единственным, которым она располагала). По лакированным сапожкам текли струйки вина.
 Вторая укоризненно смотрела на Чабрецова. Допрос продолжился в постели.
Поздно ночью Чабрецов очнулся. Он не понимал где находится. Голые тела по обе стороны испугали его. Он принялся их расталкивать, ища в них признаки жизни. Послышался страшный визг перепуганных женщин, ругань и шлепки по спине. Держась за стену, он продирался сквозь темноту. - Слышите, слышите? - шептал он. Это русские. «Скорей, скорей».  Это они! Он опрокинул стол, сорвал гардины, разгромил телевизор.
- Аааа, - орал он под визг женских голосов.
- Ааа, где вы, браться мои???
Все мертвы, все мертвы. Чабрецов выбрался на балкон, перекинувшись на перила, бросился вниз.

   Утром того же дня национальный музей был закрыт. В холодильной камере, используемой для хранения особо ценных экспонатов, был обнаружен  мужчина во французской военной форме начала девятнадцатого века. Лицо его было окровавлено, ноздря отсутствовала. В заиндевелой руке он сжимал старинный мушкет. Служащий, обнаруживший его, поначалу решил, что перед ним искусный манекен из воска, но манекен вдруг произнес «убери руки, паскуда» и в панике, служащий понесся по длинным коридорам к офису директора. Когда они вернулись, вооруженные шваброй и утюгом, манекен пропал, оставив после себя выпитую бутылку Бардо и кучу упаковок нейлоновых колготок. Полиция оказалась в замешательстве: нейлоновые колготки, как казалось, были пригодны для ограбления, но ничего не пропало, кроме ненужной реплики костюма и старинного мушкета.

Через полгода в окрестностях старинного русского городка светило солнце. Конечно, свет солнца никого не удивит, но человеку, сидевшему на берегу на раскладном кресле, приносил истинное наслаждение. Человек этот был весьма примечателен. Средних лет, с выцветшими волосами на груди, и другими признаками склонения жизни к старости, его лицо его было поистине красиво. Прямой нос, белоснежные зубы, натуральные, в чем было невозможно обмануться. С красными пятнами облезавшей на солнце коже, иссиня голубыми глазами, улыбавшимися каждой тучке, он был симпатичен, даже не смотря на то, что одна ноздря у него была короче другой. Подняв ладонь к глазам, он посмотрел вперед. Там, посреди стеклянной глади озера, по пояс в воде стояла женщина. Лицо ее было еще прекрасней, чем лицо мужчины на берегу: широкие прозрачные скулы ее были покрыты веснушками, на щеках ямочки, губы, маленькие и бантиком, застыли в полуулыбке. Резким движением она сбросила  себя лиф, освободив груди, которые качнулись величественно под своим весом, и сполоснула лиф в воде. Покачивая гладь озера бедрами и распугивая мальков, она начала движение к берегу. Человек на берегу, улыбаясь, вздохнул и, взяв тоненький цветной журнал, погрузился в чтение.