Помни обо мне Гл. 4

   

   Глава 4. Завет на краю бездны и Свет из щели

   Музыка: Ivan Torrent - Moonriser (Immortalys - Powerful Epic Music)

   У меня перехватило дыхание. В груди всё сжалось в тугой ледяной комок, а воздух стал тяжелым и сухим, словно пыль.
    — Дядя Чарльз… как вы себя чувствуете? — заикаясь, едва слышно произнес я.
Я медленно, шаг за шагом подошел ближе к его кровати, чувствуя, как от деревянного пола веет прохладой, и осторожно опустился на край старого стула. Я боялся даже громко вдохнуть, чтобы случайно не спугнуть ту тонкую нить жизни, на которой он держался.
    — Такое ощущение, Стив… будто я… всё время нахожусь глубоко под водой… — его голос прозвучал так тихо, словно сухие осенние листья прошуршали по асфальту от порыва ветра. — Вода эта очень мутная, холодная, тяжелая… Я абсолютно ничего не вижу вокруг, но слышу… Все время слышу глухую, непрекращающуюся боль… Я… я на самом краю, Стив… На грани.
    От этих слов мне стало так страшно, что я тут же привстал со стула, хватаясь за подлокотники:
    — Я… я сейчас зазову маму или бабушку! Я очень быстро!
    Гарфилд с величайшим, видимым трудом покачал головой на подушке:
    — Не надо… Не зови никого, — его глубоко ввалившиеся, темные зрачки ни на секунду не выпускали меня из виду. В них горел пугающий, последний огонь угасающей человеческой жизни. — Скажи мне… какой… сегодня… день?
    — Двадцать девятое октября, дядя Чарльз, — сглотнув сухой, мешающий дыханию комок в горле, ответил я.
    — Скоро… совсем скоро… день… поминовения… — он сделал отчаянную, судорожную попытку приподняться на локтях, но бессильно упал обратно на простыни, тяжело и со свистом ловя воздух.
    — Ровно через четыре дня! — быстро кивнул я. — Мы всегда с мамой и дедушкой ходим в этот день на наше городское кладбище…
    — Ив… Стиви… я очень, очень нуждаюсь в помощи… Ты… помо…жешь мне? — было видно, как с каждым вытолкнутым словом его покидают последние остатки сил. — Это крайне… критически важно… и не только… для… меня одного!
    — Но я… я совсем не знаю, что именно мне нужно сделать, дядя Чарльз! — шепотом воскликнул я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы от неизвестности и страха.
    — Сейчас… скажу… — прошептал он, едва шевеля бескровными, потрескавшимися губами. — Наклонись… ниже… Мне… слишком трудно… говорить…
    Привстав со стула, я преодолел внутренний ужас и наклонился над его беспомощным, истощенным телом. Его дыхание пахло сухой травой, горечью лекарств и давним, застарелым горем. Речь Чарльза была рваной, часто прерывалась тяжелыми, прерывистыми всхлипами, а некоторые слова казались тихим, бессмысленным бредом. Но Чарльз сжал мою ладонь своими ледяными, костлявыми пальцами с такой недетской силой, будто держался за единственную соломинку над пропастью. Он произнес еще несколько коротких фраз и, протяжно, глубоко вздохнув, замолк, закрыв глаза.
    Глядя на его изможденное, белое как мел лицо и заострившийся нос, я из последних сил старался вникнуть в суть его путаного шепота.
    И когда до моего детского разума, наконец, дошло то, о чем он меня умолял — о заброшенной капелле, о древней мраморной гробнице, о переходе между мирами и о той самой фотографии с оторванным уголком, — я окончательно оцепенел. Ладони мгновенно стали влажными и липкими, сердце дико, наотмашь заколотилось о ребра, а во рту окончательно пересохло. Проведя сухим языком по онемевшим от липкого страха губам, я еле вытолкнул из себя:
    — Я… я попробую, дядя Чарльз. Я сделаю всё, как ты сказал…
    — Вот… и… хорошо… — прошептал он, будто сбросив с плеч огромную тяжесть.
Тело его после этого обещания сразу как-то обмякло, лихорадочный взгляд потускнел, веки дрогнули и плотно опустились.
    В это время за дверью послышались торопливые шаги. Дверь тихо отворилась, и в комнату вошла бабушка Эмма с подносом в руках. Заметив меня, склонившегося над кроватью в странной позе, она вздрогнула:
     — Ив! Что случилось? Почему ты так наклонился над ним?
     — Ничего не случилось, бабушка… — я мгновенно выпрямился и застыл у кровати, не зная, куда девать руки. — Просто… решил проверить, дышит ли дядя Чарльз…
     — Ох, ты меня так испугал, милый! Я уже грешным делом подумала, что… — бабушка подошла ближе, бережно поправила съехавшее одеяло на груди сына и с грустью вздохнула. — Что с Чарльзом опять плохо. Можешь идти делать уроки, Стиви, я уже освободилась на кухне и сижу с ним.
     После того рокового разговора с дядей и данного ему обещания время потеряло свой привычный, размеренный бег. Дни замедлили свое течение, они словно растянулись во времени и пространстве, превратившись в бесконечную, липкую и тревожную тягость. Чем ближе подходила дата второе ноября, тем глубже и страшнее становилось мне на душе. Ночью мне снились темные каменные своды, светящиеся силуэты и тихий шелест высушенных лепестков.
     И вот, наконец, этот день настал.
     Городское кладбище находилось примерно в двух километрах от нашего дома. Утром мы собрались и медленно направились в его сторону по длинной, прохладной аллее. С нами не было только бабушки Эммы — она осталась дома у постели Чарльза, чтобы смачивать его сухие губы и менять холодные компрессы.
    На мой тихий вопрос, почему мы не поедем на кладбище на папиной машине, дедушка Эндрю степенно и печально объяснил:
     — Дорога к ушедшим, Стиви, должна быть неспешной. Человеку нужно время, чтобы пройти этот путь своими ногами, остыть от мирской суеты и собраться с мыслями перед невидимым разговором с теми, кого больше нет рядом.
     Каким именно образом можно было «разговаривать» с давно умершими людьми, лежащими под тяжелыми каменными плитами? Я терялся в загадках и детском непонимании, поэтому решил больше не задавать взрослых вопросов, чтобы не тревожить родителей.
    Держась за теплую, спасительную мамину руку, я рассматривал огромные, старые деревья, высаженные вдоль всей аллеи. Мама шепотом сказала мне, что это вековые липы, которые помнят еще прошлый век. Кроме нас по аллее молча шли и другие горожане в темных пальто: они негромко переговаривались, несли в руках свечи, венки и скромные осенние букеты, тихо кивая знакомым.
    Сегодня был, пожалуй, самый тяжелый и ответственный день в моей маленькой жизни. Мне предстояло тайно отбиться от родителей, проникнуть в самую глухую, заброшенную капеллу на краю кладбища и опустить в щель древней гробницы ту самую фотографию, которую мы нашли среди документов Чарльза. По словам дяди, именно там в этот день открывался невидимый, таинственный ход в иной мир… От одной мысли об этом у меня подкашивались колени.
     На кладбище царила особая, звенящая и печальная атмосфера. Люди приводили могилы родных в порядок, сгребали сухие листья, зажигали в стеклянных лампах маленькие огоньки и тихо произносили слова молитв.
     Покрутившись немного возле дедушки и мамы, поправлявших ограду на семейном участке, я тихо сказал папе, что хочу немного пройтись по центральной дорожке. Получив строгое разрешение «не уходить далеко и смотреть под ноги», я шмыгнул за пышные кусты туи и быстро направился в сторону старого сектора.
    Пропетляв по заросшим, полузабытым тропинкам среди покосившихся крестов и покрытых зеленым мхом каменных ангелов, я оказался в самой древней, заброшенной части кладбища. Здесь не было ни души. Царила глубокая, абсолютная тишина, нарушаемая лишь редким вороньим граем да шелестом ветвей.
    Поёживаясь от накатывающих волн липкого страха, я шаг за шагом приближался к старой капелле из серого камня, густо поросшей плющом.
    Наконец, набравшись смелости, я поднялся по каменным ступеням и нажал на ржавую железную ручку двери. Но дверь оказалась плотно закрыта на тяжелый навесной замок.
    Закусив губу, я обошел капеллу с тыльной стороны. Там, на приличной высоте от земли, я обнаружил узкий оконный проем с давно выбитым стеклом. Неподалеку в траве валялась старая ржавая бочка, в которой могильщики обычно жгли осенние листья. Изнемогая от тяжести, я подкатил её к стене, взобрался на скользкое дно и осторожно заглянул внутрь капеллы.
    Сразу было видно, что сюда не ступала нога человека много десятков лет: по углам висела густая, вековая паутина, всё было покрыто толстым слоем серой пыли и сгнивших листьев.
    Кое-как просунув ноги в узкий проем и изо всех сил придерживаясь за гнилую деревянную раму, я осторожно спрыгнул вниз. Ноги с глухим стуком коснулись каменных плит.
     Отряхивая испачканные пылью ладони и тяжело, рвано дыша от страха, я подошел к центру капеллы — к массиву мраморной гробницы. Теперь мне предстояло сделать самое главное: отодвинуть тяжелую крышку.
     Я уперся руками в камень и надавил всем телом. Но ничего не вышло — монолитная плита даже не шелохнулась, словно была частью самого пола.
     Оглядевшись по сторонам, в углу под полуразвалившимся деревянным стулом я заметил тяжелый железный подсвечник. Схватив его обеими руками, я вставил его острый конец в узкую щель между плитой и основанием и налег всем своим весом, используя подсвечник как рычаг.
    Раздался противный, скрипучий звук трущегося камня. Плита сдвинулась! Всего на полдюйма, на ширину двух пальцев, но этого было вполне достаточно.
Дрожащей, мокрой от пота рукой я вытащил из-за пазухи аккуратно сложенную фотографию с оторванным уголком и, затаив дыхание, опустил её прямо в темную щель гробницы.
     Сначала несколько длинных, мучительных секунд ничего не происходило. Я даже облегченно вздохнул, думая, что всё это было лишь сном.
Но затем…
     Я в ужасе зажмурился до кровавых кругов перед глазами — вдруг от страха и дикого напряжения мне всё это просто чудится?!
     Когда я снова медленно открыл глаза, то понял: нет, не показалось! Из узкой щели гробницы, прорезая вековую пыль и полумрак капеллы, прямо на меня стало изливаться тихое, пульсирующее, неземное голубоватое свечение. Оно становилось всё ярче и ярче, наполняя окружающий воздух странным холодом, гулом и неописуемым трепетом.
     Мои детские нервы окончательно не выдержали этой магии. Я громко, на разрыв аорты закричал от сковавшего меня ужаса!
Вслепую бросившись к стенке, я схватил тот самый трухлявый стул, подставил его под оконный проем и с ногами взобрался на него. Но старое, подгнившее дерево не выдержало тяжести: ножки стула с сухим треском переломились!
    Отчаянно махая руками в воздухе, чтобы удержать равновесие, я с грохотом рухнул навзничь и со всей силы ударился затылком об острый мраморный угол гробницы…
    Последнее, что промелькнуло в моем угасающем сознании перед тем, как погрузиться в полнейшую темноту, был всё тот же странный, неземной голубой свет, волшебные блики которого плясали по древним каменным стенам капеллы…