Крах. Часть1. Глава21

                21

Нет ни малейшего намерения, быть грубым. А для этого стараться надо не начинать никчемных разговоров. Вообще-то, человек жив ожиданием лучшего. Чуть забрезжит впереди просвет -  вроде бы и расцветать начинаешь.
Ясное дело, маета наваливается на человека, который надеялся кем-то стать, но не стал. Все людишки – серенькие мышки, норок, понятно, на всех не хватает, чтобы не быть на виду.
Как там говорится: баба без мужика – сирота, мужик без бабы – сирота вдвойне. И чего? Да слова можно поворачивать, как угодно.
- Замолчи! – крикнул кто-то или послышалось? А ведь не беспомощным голос показался, даже ненависть какая-то в этом слове отобразилась.
Скорее всего, по инерции, вдогонку сам себя успокаиваю. Как бы отрезвляясь, испуг свой прячу.
Жизнь без остановки идёт, а ощущение пустоты и тупика не покидает. И ведь каждый сам себя загоняет в такое состояние. Без перерыва, всю жизнь, до последней черты, как будто смысл жизни заключается в этой непостижимой погоне, занят народ добыванием денег, машин, квартир. Если всё имеешь, то ломаешь голову, придумывая себе новые цели, как достичь ещё большего. Быть как все, быть лучше всех.
Глубоко сидящие в голове мысли подняли дыбом волоски на шее. Ворот рубахи стал тесен. Ругнуться захотелось.
Страх впился в тело. Страх есть покой, который всё калечит, вносит разлад. Из страха зловещее предчувствие рождается. Да, ладно, одёрнуть себя хочется. Прошлое не верёвка, на которой повеситься можно. Страх не сегодня прицепился, он поселился во мне с того дня, как остался один.
С женой многое повидали, через многое прошли. Мне с ней было просто. Ведь чем сильнее любишь кого-то, тем лучше тебе самому, тем сильнее ощущаешь себя половинкой единого целого. Плохо только из-за того, что иногда целое раскалывается. Но ведь и половинки хватит выплыть в житейском море. Моя половинка, чья-нибудь половинка. Есть же силы притяжения.
Пораскинешь мозгами, посмотришь на чужую жизнь, вспомнишь свою, переберёшь мысленно ниточку, прощупывая узелки. Не мёд жизнь была, а теперь кажется, словно бы и мёдом многое намазано было. Наверное, и торопишься окунуться в ночную тишину, а потом ждёшь утро, чтобы можно было чем-то занять себя. И снова вечера ждёшь.
То, что иногда случается с человеком, оно похоже на взорвавшуюся внутри него бомбу. Странная эта бомба, не атомная, не нейтронная, и детонатор особой конструкции, а человек ощущает на себе воздействие особой разрушительной силы, не догадываясь, что взрыв произошёл. При взрыве всегда гром следует. А когда никто не слышит ни грома, ни молнии небо не полощут, и непонятно, отчего у тебя бзик или сдвиг по фазе произошёл, то и озираться никто не будет. Тихо – и хорошо. Что-то щёлкнуло, что-то кольнуло. Не убило ведь. Половина народа забыло, что самое жуткое происходит в тишине. Чертей в тихом омуте, завались. Парадокс в том, что чем больше крика, тем меньше места для любви остаётся. Ну, нельзя оделить всех любовью, как чёрною икрою, нельзя насытить всех подряд. А кто в первую очередь насыщается,- да те, кто осетров на икру разделывает.
Точно, произошёл где-то сбой, покатилась вниз лавина из камней разных суждений. И большие камни, и маленькие, одни задевают другие, сбивают друг друга, а грохота сколько, а шума. И когда это всё ухнет вниз, когда заглохнут отголоски, когда рассеется пыль,- одному богу известно. А может, и он ничего не знает. Знал бы,- намекнул.
И выходит, - имеешь силы воевать – воюй, не имеешь – смирись. А с кем воевать? За что? И если болит нутро, то, кому, какое дело до моей боли? Никого не интересует моё «болит».
Не понимаю, что со мной происходит, но чувствую, что-то важное, чувствую, что стою на пороге какой-то тайны, открыть которую – край важно.
Живёт в человеке тяга к запретному, тому, что должно осуществиться. Эта тяга вспоминается как что-то тёплое и доброе. Парадокс в том, что если не случилось сразу, никогда не случится потом. Тяга – она как хворь, хворь, как гриб, который вылазит, где вздумается ему. Где-то читал, что грибница может тянуться на двадцать километров. А тяга, наверное, границ вообще не имеет.
Границ тяга, может, и не имеет, но у каждого возраста она разная. И неподвижная она, и сосредоточенная, и некрасивая. Можно полжизни ухлопать, а так ничего и не понять.
Хватит накручивать себя. В прошлое не возвращаются. Время лечит. Но почему-то порой глаза смотрят на былое, как будто через поцарапанное стекло, всё серым кажется, всё вкривь и вкось, всё в бороздах и шрамах. Где тут воспарить над проблемами.
Что меня поразило, когда первый раз увидел будущую жену? Её глаза? Никогда не видел таких зелёно-коричневых глаз, круглых, настороженных. Я никогда не слышал такого голоса, как у неё – низкого, завораживающего, отражавшегося эхом как бы из глубокого колодца. Перед моим мысленным взором мелькала та, которая была теперь недосягаемо далеко, мелькала в разных обликах: вот я её вижу на кухне, лепит пельмени, вот стоит, беззащитно одинокая, в задумчивости у окна, водит пальцем по стеклу, вот что-то шьёт. Вот я вижу её потухшие глаза. Я помню её прикосновения, помню тепло. Помню тягу друг к другу. Но я не вижу её беспомощной, она никогда не жаловалась на боли. Проклятый артрит.
Одна и та же женщина может быть воплощением трёх, четырёх, десяти совершенно разных женщин, вобравших в себя, каждая что-то одно, из вековой мудрости.
В воспоминании было что-то очень тёплое и доброе. Внезапно как будто догорела свеча, будто свет погас. Поменялось настроение, и цвета вокруг стали другими. Нет уже золотистого, нет красновато-оранжевого, зелень деревьев потускнела.
Но вот же, сквозь облака, ну, никак мне не понять, как на высоте в облаках сотни тонн воды держатся, прорезалось светлое пятно. Лупу кто-то наставил, прожигать слой начал. Вот-вот дымок закурится.
И от такой перемены в сердце ощущается маленькая радость. Радость незаметно подкрадывается и селится в уголочке сердца. Радость всегда незваная, она – спасение.
Чтобы стряхнуть впечатления, закрыл глаза.  Это непросто поминутно делать перескоки с одного на другое. Доля секунды требуется на обдумывание. Доля секунды и для капли благодарности отводится. В ту же долю секунды и вопрос должен быть втиснут.
Великое это дело менять направление мысли в мгновение ока, чтобы никто и ничто не застало врасплох, чтобы только на своих условиях общаться с кем бы то ни было. Утонуть и суметь всплыть. Достигнуть дна и оттолкнуться, не увязнуть в иле. Перестроиться.
Перестроиться…Перестроиться – это не то, что старую избу перебрать, это всего себя надо перетряхнуть, от трухи освободиться. Попробуй, докажи, что это нельзя, а это можно. И взгляд другим должен стать, и запахи улавливаться новые будут, и шагать по-другому придётся. Перестроиться – всё равно, как вывернуть себя наизнанку.
Состояние, будто в меня вогнали кол. Ни нагнуться не могу, ни повернуться. Всё внутри заныло, ныло как от потери чего-то родного. Боль – без разницы, боль. Свою боль терпеть как-то можно.
Болело предощущение. Одна часть меня находилась на перекрытии среди мужиков, другая часть ходила кругами вокруг прорабки, в которой находилась Елизавета Михайловна. Я готов был сбежать, мне хотелось отрешиться от всех проблем. Мозг гудел всё сильнее. Спроси кто, дважды два – сколько, ляпнул бы, что пять. Ни на один вопрос не отвечу.
Что-то носится в воздухе. Ноздри какие-то запахи улавливают. То ли это тоска по несбывшемуся, то ли угроза, то ли рутина будней, без начала и без конца, навалилась. Волнующий свет, льющийся сверху, напоён надеждой.
Ну, не обладаю я губительным даром вызывать к себе сочувствие и интерес. Сторонятся меня. Я и не напрашиваюсь на сочувствие. Ирония стену возводит. Нет у меня ни малейшего намерения, в ком-то страх вызвать, или показать его ничтожество.
Дать разгораться нутру нельзя. Поостыть надо. Ушат холодной воды был бы уместен.
А, может, и за разгорание приходится расплачиваться? Сегодня за одно, завтра – за другое. С каждым днём расплата дорожать будет. Стоит ли такая игра в жизнь свеч? Каков будет результат, и будет ли он? Кто в это утро мне предоставил возможность вытащить каштан из огня? Для кого я его вытащу?
Я хочу вытащить каштан. Вытащить так, чтобы не обжечься. Хочу, потому что должен найти путь, потому что заблудился, потому что дни моего счастья далеки. Вот дурак, если дело в каштане, то каждый в состоянии посадить это самое дерево – каштан, и трясти его каждый год.
Как бы там ни было, но с кем-то я разговариваю. Спрашиваю, почему я такой? Что я могу сделать? Как мне поступить? Моё отличие от всех в том, что я вижу то, что есть, но не вижу того, что может быть.
Слышен смех и разговоры мужиков где-то между вторым и третьим этажами, а я как баран стою, уставившись в стену. Невозможно предсказать, что будет ждать меня завтра. Сколько масок придётся сорвать с себя, как мне объяснить появление некоторых масок, как оправдать себя? В чём корни превращений?
- Чего мне не хватает?
- О чём это я?
- Есть в моей жизни что-нибудь такое, что я не привык делать, но приходится делать?
- И ежу понятно то, что я не знаю, как строить жизнь.
Что главное в строительстве,- начать делать дело. Спроси кого, скажут, что строить можно дом, дачу, строить можно дорогу, но жизнь надо жить. И относиться к партнёру надо как к соседу по даче: встречаться, разговаривать, с соседкой флиртовать, можно и детей завести, деньги суживать. Но так как каждый человек погружен в себя, то личное своё пространство оберегать надо. Уяснить каждый должен, что если худшее возможно, то лучше не засовывать голову в песок, не прятаться от этого худшего, не спасаться бегством – от судьбы не убежишь, а воспринимать реальность такой, какая она предстала, и тогда, может быть, устоишь на ногах.
Или не устоишь.
Нравы, в общем-то, просты. Каждый на каком-то этапе знает, что у кого варится, как растут дети соседа, кто, чем обзавёлся, но приходит время, различия между людьми принимают свои вольности. И пошло-поехало.
Так время виновато, которое приходит, или сам человек чудить начинает? Чудить, когда дно начинает просматриваться. А на дне, так утверждают выпивохи, всё лучшее.
Мне кажется, что только сломанные обстоятельствами люди создают союзы, семью или что-то подобное. Минута такая выпадает. Минута, когда легче умереть, чем жить. Трудно одному обстоятельства вынести. Обстоятельства имеют свойство разбивать сердца, калечить души. Обстоятельства сортируют всё то, что глубоко внутри спрятано.  Разлетаются на кусочки сердца, ноет каждая жилочка. По-отдельности, увязывая в мешочки чувства и кусочки сердца, начинает человек жить. А потом наступает миг, когда те же обстоятельства способствуют пересечению с кем-то душой и сердцем. Обвязанный, увешанный мешочками приобретений своей боли, сердечной или душевной, или просто боли, начинаешь искать подход к тому, с кем поделиться, обменяться своим сокровенным можно для того, чтобы стать снова целым. Этот момент навевает невообразимую тоску. И, стоя лицом к лицу, из множества множеств мешочков, выбираешь для него, а он для тебя, часть себя, и он ведь для починки часть себя предлагает, и, отдавая, мы вновь открываем ценность жизни.
Тишина наступила такая, что при желании можно было услышать, как пищит тот мышонок в прорабке.
Всему на свете есть предел. Человек не в состоянии исчерпать его полностью. Потребность сердца откроет любые двери, сорвёт запоры, разрушит тюрьмы.  И боль, неоспоримо, всегда помогает открыть глаза. Боль подскажет, насколько тяжела была прежняя ноша.
Двойственен человек. Люди не выносят, когда их выручают из беды. Тоже неоспоримый факт. Того человека, который видел тебя на краю пропасти, видел униженным и растерянным, по крайней мере, его не выносят.
О чём это я? О ком? Героем хочу себя выставить, приукрасить? Я верю в то, что знаю. Я стараюсь зачеркнуть всё, что приятно зачеркнуть.
Всё поплыло, всё закружилось вокруг. Хочется сосредоточиться на том, что будет завтра, но верчение только усиливалось. Это кружение предшествует умиранию.
Человек умирает, а его слова продолжают жить. Слова или мысли?  Мысли, рождённые словами, проводят сквозь многие преграды. И, стоя на пороге, хочется всегда быть узнанным, знать, что дверь для тебя открыта. Куда открыта? Кем открыта? В пространство по ту сторону жизни или по эту? Остаться наедине со своими воспоминаниями, лишиться дара, выразить себя, или всё же останется потребность кое-что претворить? С какой стороны страх? Во мне он или я покорился ему?
Угрызений совести нет, нет и намёка на злорадство. Следовательно, нет жажды отмщения за все неудачные дни. Может быть, у меня и осунувшееся лицо, может быть, смотрю на всё нерадостными глазами, может быть, в голове проходит неведомая мне работа, но, на самом деле, это меня не угнетает.
Перешагнуть через порог надо. Не медлить.
Чем дольше думается, тем больше начинаю убеждать себя, что, наверное, ничего особенного не случилось.
Мысли волочат за собой, взносят на пригорки, петляешь вслед за ними, спускаешься куда-то вниз, стараешься забежать вперёд. В этом нет ничего плохого. Чем плохо, когда кто-то тебя ведёт за собой? Когда тобой движет чужая воля, наступит момент, когда придётся распрямиться. Чем раньше, тем лучше.
Блаженное ощущение покоя охватило. Знакомый запах. Мозг омертвел. Он потерял силу выстреливать мысль в бесконечность. Мысли просто соскальзывают в сторону.
Будто сон вижу. Будто как когда-то далеко слышу песню «Тополя», наблюдаю за танцующей на снегу женщиной.
Сколько сил надо, чтобы порвать паутину, не прикасаясь к ней, а мысленно? Соскальзывают бусинки росы, словно светлячки в ночи гаснут. А вместо светлячков чужие глаза загораются. Много глаз.
Никак не освободиться от мыслей. Гадал, как оно будет. Ни на один вопрос ответа не было.
Тело к теплу тянется. Телу свет нужен. Всё когда-то было. Я тоже что-то искал, тоже куда-то шёл, переставляя ноги: шаг, другой, третий. Когда-то казалось, что всё легко будет, столько всего вокруг – бери, не ленись. Столько всего кругом, а нечем жажду утолить.
Должна, должна быть какая-то причина. И на поступки, и на мысли, и на всё-всё.
Обычно разгадка в человеке, которого встретил или готов встретить. Тот человек открывает глаза, желание жить пробуждает. Никто не ответит, как это ему удаётся.
Остаётся одно объяснение, я поражаюсь, как не пришло оно мне в голову раньше. Впрочем, я ведь раньше прожитому итоги не подводил. Многое проплыло мимо меня, не задевая. А объяснение одно: живут люди вокруг, ну, и пускай себе живут. В их порядок встревать не надо. А вот почему-то нет чувства близости.
Тем не менее, в это утро возникло ощущение, что весь мир мой. Почему-то захотелось исповедаться. Но и вопрос возник, почему всего лишь в шаге бездна казалась намного темней, и за ней ощущался край? Ну, край, ну, и что? Почему там можно быть, а здесь – нет?
Не из-за того ли, что всё уже совершено до меня, без меня и гораздо лучше, чем это я проделал бы? На сто лет за ночь постарел?  Умудрённей стал? Морщины безмятежный лоб прорезали? Взгляд стал точнее? А может, лёгкая плёночка отгородила?
Утро все звенья сомкнуло. Точку опоры обрёл. Хаос, до этого дня царивший в мире, вдруг заимел порядок. Смириться надо, что я уже никто, что копчу свет, путаюсь под ногами.
Прогресс не принял? А что такое – прогресс?
- Ну?
- «Ну» - это легче всего сказать, а я хочу знать, что я со всего этого поимею.
Молчание. Жду. Опустил глаза. Ни укора, ни раздражения, ни мстительного удовлетворения. За сутки я, если не состарился, то повзрослел. Не могу сказать, на сколько лет. Вода растёкшихся минут притушила в глазах огонь. Смотрю на всё непонимающим взглядом. Смысл происходящего ухватить норовлю. Пальцы сами собой подёргивались в попытке процарапать отверстие для поступления свежего воздуха.
Свежий воздух необходим, когда требуется определить отношения людей, не связанных между собой общими симпатиями, присутствует только интерес.
Ответ на вопрос, в чём заключается симпатия и интерес, раньше я искал в книгах. В молодости читал всё как одержимый, полагая, что смысл жизни в том и состоит, чтобы прочитать как можно больше, напичкаться и переварить прочитанное, и каким-то тайным знанием, упрятанным между строчек, обогатиться. Ничего такого не произошло. Скирда из строчек и слов долго возвышалась, заслоняя горизонт.
Трудно попросить прощения, и во сто раз труднее его принять. В тишине я слышу голос жены. Тишина ночи куда-то приводит, приводит к тому, чего коснуться хочется. В тишине можно пересказать свою историю. Где только найти слушателя? Выложу всё как на духу, только, не дай бог, не обронил бы слушатель лишнего словечка.
Ударил себя ладонью по бедру, потёр его, будто таким образом снял напряжение. Отдохновение требуется. Отключение от всего. Привкус бы сладости жизни почувствовать. Не беда, что горячая сила, заставлявшая раньше докапываться до мелочей, лезть через всевозможные нагромождения, ушла. Бог с ней, с этой силой, и без неё живут люди. Нет уже желания заплыть слишком далеко от берега на глубину. Тонут на глубине.
А всё-таки, нюхом чувствую, в это утро жизнь положила глаз на меня. Не надо быть пентюхом. Я знаю, что-то будет, будет между мной и Елизаветой Михайловной. Никак язык не поворачивается назвать её Лизой.
«Лиза, Лиза, Лизавета, я люблю тебя за это, и за это, и за то, что б любила горячо…»
Стою, уставившись в никуда. Горло пересохло. Почему-то осознал тщетность своих надежд. Никогда и ни за что. Молча гляжу в пространство напротив себя, не зная, что и у кого спросить. Стоять так до бесконечности нельзя.
Какую-то черту перешагнуть надо. И в двадцать лет черта была, но тогда проще всё казалось: двадцатилетним ничего не стоило по нескольку раз туда - назад перескоки делать, всё заново начинать, другой дорогой пойти. Теперь черта, что высоченный порог, обратно не перелезть. Груз за спиной велик. Да и не тянет новую тропу торить. По какой дороге иду, по той и до конца тащиться придётся.
Жизнь – это и секунда, и вечность. Это мгновение, когда слышу то, что хочу услышать, когда приходит понимание, что я что-то стою. Секунда может возродить, спасти от огня. Наверное, впереди добрый отрезок жизни, а как быть с той секундой, из-за которой чувство вины неизживно, и не подобрать слов для оправдания?
Волк, оставшись один, говорят, не заводит больше семью. Я не волк. Я не в состоянии отпустить прошлое. Всё очень непросто. В силу моего характера жена была первой и единственной. Я ни с кем больше не встречался. Нет, я не распался на кусочки, я продолжал таскать сам себя. До сегодняшнего утра.
Сегодня утром возникла мысль начать всё сначала. Дни, что отделяют людей, ночные часы – всё непреодолимое расстояние. Загадывай, не загадывай, не взобраться без связующей нити на выросшую между двумя человеками гору.
Хороший я человек или плохой, добрый или недобрый, не мне об этом рассуждать. Почувствовал какое-то облегчение. Вроде бы выпутался из сложной ситуации. Ясное дело, нож за голенищем жизнь для меня не держит. Ну, и ладно, это и хорошо, что я у неё не яичко в Христов день.
Мужчине говорить о какой-то боли, жаловаться на судьбу, полниться сомнениями – грешно. Не боль заставляет мужика пересматривать отношения ко всему. Вовсе не боль. Зацепило что-то, и повело за собой. Что-то должно родить желание. А желание эта та доброта, в которую окунуться хочется. Окунуться, но не раствориться полностью. Чтобы раствориться в человеке, нужно перенастроить своё ДНК, убить в себе прошлое. Проще сказать, съехать по перилам лестницы, ведущей вверх, в начало начал.
Бред несу. Что бы ни получил человек, ему всё будет мало. Человеку мало держаться проезжей дороги, он, не задумываясь, свернёт на кем-то протоптанный путь. И не всегда путь к большому миру ведёт. Зачастую ноги влекут туда, куда сам не хочешь идти. Идёшь, подчиняясь чужой воли, зная, что должен успеть, в общем-то, не рассуждая. Почему? Да потому что не может долго человек находиться в разбитом состоянии, ему, разбившемуся когда-то на куски, снова собраться в целое надо.
Ирония не помогает, никакие уловки не освободят от груза. Всё просто у того, кто сам прост душой. Простота хуже воровства. Простота на поверхности, а в глубине, в толще пластов – чёрт-те что.
Что только в голову ни приходит. Смазались различия тогда и теперь. Желание быть, желание обладать есть, но мысленное возвращение в прошлое отказывает, зачёркивает, что было приятным. Всё-таки, не хухры-мухры я. А с другой стороны, будто повернули другим боком, мир неожиданно открылся под другим углом. Хорошо, что недовольство не вызывает неприятие.
Странное восприятие. Удивительнее всего было то, что несколько минут нахождения меня в прорабке, стало напоминанием того времени, когда я познал любовь. Мне захотелось притулиться к женщине, потрогать её, снова оказаться с ней лицом к лицу.
А почему так не по себе? Почему внутри что-то саднит? Почему, случись мне улыбнуться, лицо перекосит боль? В тени нахожусь? Надо покинуть спасительную тень. Под юпитеры выйти, на солнцепёк, чтобы напросвет стал виден.
Всё ясно, стал приобретать прежние очертания. Чтобы очиститься от мути, требуется терпение. А чтобы заделать возникшие трещины жизненной катастрофы, починить самого себя, кто-то другой должен появиться. И не из иллюзий.
Вроде бы отчаяние воплем стоит в горле, сжимает грудь, вроде бы вокруг меня глухой забор, вроде бы, нет сил, выломать из этого забора доску, чтобы просунуть голову, а вслед за ней и самому выбраться из загона. И не одну доску выламывать придётся, а целое прясло снести. Это коту хорошо, там, где голова пролезет, и он сам протиснется. Я не кот.
Голос, голос слышу. Никого нет рядом, а я слышу голос. Голос, который окликает ниоткуда, зовётся Веснянкой. Он слышится, когда человек в усталости приходит к краю. В усталости делается много ошибок. Но ведь смешно, день только начался, а я устал!?
По мере удаления от события прошлого, от груды обломков, глаз перестаёт замыливаться, начинаю вглядываться в самого себя.
Можно сходу влюбиться в чужую женщину?
Мне кажется, можно, если эта та женщина, с кем тебе надо быть в это время. Если она предназначена мне. Если ничто не вызывает сомнений, если на всё смотришь широко открытыми глазами, если надежда через край переливается. Любовь – это когда два ручейка сливаются вместе, и текут дальше, потому что так надо. Текут без шума. По своему руслу. И нет причины, чтобы они снова разъединились. Кто бы, что бы ни говорил, но мужчина наделён жалостью. Он вину чувствует перед женщиной, которую любит.
Чего мне не хватает? Чего мне такого надо, чего теперь нет, а край как хочется?
Чужая женщина,- баба. Кто-то из классиков сказал, что баба – мешок, что в неё положат, то и несёт. Если она сколько-то прожила с кем-то, то освободить свой мешок женщина не в состоянии. И чего в том мешке только нет: и мелочные обиды, и раздражение по пустякам, и поиски двойного смысла, и бесконечные ожидания, и истерики, и скандалы, которые выеденного яйца не стоят, которые потом страстью искупает женщина, как свою вину.
Внутри что-то зашевелилось, чему-то стало тесно. Что-то, пролежавшее неподвижно долгие месяцы, дало росток Ссохшееся, оно стало расправляться, увеличиваться в объёме, давить. Что-то ухнуло вниз, скатилось, сопровождаемое беззвучным эхом, будто в пропасть пару камней упали. Прислушиваюсь, когда всплеск или грохот донесётся. Ощутимо чувствую, как из переполненного холодной горечью нутра, стекли несколько струек.
Горе, что ли, начало таять? Горе ведь не отколупнёшь, оно не кусок, оно само истечь должно. Только после этого можно попытаться двигаться дальше, только после этого засов снимается и распахивается наглухо запёртая дверца. Окрылённость, что ли, появится?
Держи карман шире! Что-то спина зачесалась. Под лопатками крылья расти стали. Сейчас взлечу. В солнечное сплетение время садануло с размаху, Резкая боль. Это напоминание. Но я ведь и так ничего не забываю. Хотя, помнить – не одно и то же, что быть неравнодушным.
Неравнодушный человек,- ладно, а нелюбящий? Нелюбящий должен не переносить ни одиночества, ни вида чужого счастья. Утверждение сомнительное. Затаившаяся обида, выдуманная, она действует на совесть. Нас, мужиков, всё время упрекают в том, что мы в душу женщины ледышку подбрасываем. Но ведь мы и отогреваем. «Мы» - не я. Никто не подойдёт, никто не скажет, что я справлюсь с наваждением. Вокруг достаточно людей, но они переживают каждый своё.
Ни о чём жалеть не надо. Ошибка жизнь или не ошибка, свою жизнь живу или чью-то, что-то неудержимо толкает вперёд.
Конечно же, всё - потрясение: только привыкнешь к чему-то, как оно рушится. Конечно же, начинаю лихорадочно листать страницы книги жизни, чтобы отыскать пропущенный или не так понятый эпизод.
Из пустоты, из теней прошлого проявляется лицо, смеющиеся глаза. Мне почему-то всё время казалось, что у жены глаза были разными: один – серо-карий с голубизной, другой с янтарным включением. Из памяти не шёл чёрный, вязаный берет. Не похожа ни на кого была жена. Сдержанная и естественная. Она не сыпала упрёками, она не ждала каких-то наград. Она не требовала от меня жертвы. Она и сама не считала себя жертвой неудавшейся любви. Если всё принесено во имя любви, это помогает пережить всё, помогает быть счастливой.
 Жена научила меня улыбаться, она стала лучшим другом, она оживила моё сердце, она вгрызалась в меня, разглаживая рубцы, разбирала защитные баррикады. Другим, другим намеревалась меня сделать. Она не мотала мне душу, что другие живут богаче, не тыкала носом в обновки соседки. Она как бы складывала картину меня из многих кусочков, рассыпанных, спрятанных по углам и тайникам. Ведь ощупью найти их надо было, примерить, отсортировать, любить самого себя она учила. Я – не подарок.
А потом всё перестало быть. Боже всемогущий, приступ паники сменился чувством первобытной неосознанности. Остановилось время, замерла жизнь. Никакого продвижения. Что бы ни делал, ничего со мной не случалось.
Судьба такая, такое начертано, нет воли, расстаться с прошлым. Возникшее из ничего, оно обретает странную власть. Оно, не имея значения, всё же ведёт к некой цели.
Кругом только и твердили о том, что нужно что-то делать. Сколько человек, столько и советов. И переехать советовали, и освятить квартиру, и свезти всё напоминающее на помойку. И предлагали услуги к знакомству. А мне ничего не хотелось. Не хотелось двигаться. Хотелось оставаться на месте.
В квартире были окна, но мне порой казалось, что живу в тёмном чулане. И никаких попыток осмыслить последствия. И что причиняю людям несчастья, об этом думалось. Из-за этого хотелось безразличия и на все поползновения просто пожимать плечами: такова жизнь, никто не совершенен.
Мужчина и женщина, на мой взгляд, – это что-то несравнимое. Судить не берусь, в кого изначально бесов больше по программе заложили. Но то, что женщина больше выдумывает обид, не умеет вовремя смолчать, у неё хуже со способностью перетерпеть, у неё претензии на сплошную радость,- это так. Хорошо это или плохо,- не знаю.
В глазах многих моя жизнь была чудной, нестандартна, проистекала исключительно из собственных решений, целью которых было избавиться от переживаний. Беда это или вина? Скорее, неумение жить.
Виноват, конечно, виноват. Как же не виновен, если перестал быть прежним? Я не равнодушен, я только и делаю, что болею за всех душою!
Нет, но если бы было не всё равно, то бы заметил, что всё вокруг стало другим. То вовсе теперь всё не тем стало. Всё как бы кончено. А что «всё», собственно? Жизненный путь не закончен, на дороге пара развилок ждёт, это точно. Стена,- так через стену перелезть можно…
У переживаний есть прямые связи, непосредственно затрагивающие тех, кто был рядом. Не могу не думать о тех людях, о которых не могу перестать думать. Может быть, им со мной было плохо, но без меня им лучше не станет.
Умник, закрутил так, что ноги сломать можно, перебираясь сквозь навороченное. Одиночество, наверное, сподвигло на такие мысли. Не живя, постарел. В этом упрекать никого нельзя. Никто не виноват.
В голове совсем не то, о чём я должен думать. Силюсь вспомнить, но не выходит. Из головы вылетело всё, включая представление о времени, о невыплате долга по зарплате. Открыл, было, рот, чтобы сказать то, что вертелось на языке, отчаянно просилось наружу, но слушателей не было вокруг. Да и тяжеловесные слова на ум приходили, их язык запросто так не выговорит.
Слова должны слетать с языка как можно легче.
Веду поспешный подсчёт. А кому я должен отчёт представить?
Должен же хотя бы раз в жизни я попытаться взлететь? Конечно, будет судьбе угодно, взлечу. Не терпится узнать, когда такое произойдёт, когда заинтересую судьбу. Жду не дождусь. Ага, карман раскрой, семечек насыплет кто-нибудь.
Представил, как кто-то, выслушав эти бредни, посмотрит на меня задумчиво, как будто собираясь переубедить, но вместо слов только покачает головой.
Не скрою, иногда возникают сомнения и мысли, если бы снова представилась возможность начать всё сначала, что поменял бы, от чего отвернулся бы, кого выбрал бы, в конце концов? Какие ошибки не совершил бы? Хорошо было бы вернуться назад, зная будущее, представляя все ошибки и возможности. Но ведь в глазах тех, живших тогда людей, я бы выглядел, по меньшей мере, чудаком и идиотом. В прошлом люди скупали хрусталь и ковры, а в любом универмаге стояли шкатулки из хохломы, матрёшки с набором из двенадцати штук, и всё это стоило копейки. Ложки, плошки, подносы – всё стоили копейки. Люди скупали из вискозы рубашки, а на хлопок или лён кривили губы. Те кастрюли, которые до перестройки стоили рубли, теперь на большие сотни тянут. Ну, и как бы я там выглядел, приобретая копеечное?
Нет, выбор в чём-то другом. Был бы другим выбор, и мыслей таких не возникло бы. Если бы можно было вернуться в прошлое, мой выбор повторился бы. А на советы других людей, как говорится, отвернись и плюнь. Главное, не стоять столбом на месте. На месте тоже шагать можно.
Шаг за шагом, только в этом, значение жизни.
Жаль, очень жаль, что для жизни не изобрели компас, который указывал бы направление куда идти и откуда пришёл. С исходной точкой понятно – это место рождения, а направление движения, ось кто задаёт, кто угол по компасу определяет, если стрелка компаса на север всегда показывает? Что, зрительный ориентир, подобие или что, важно для выбора?
С глазами явно что-то случилось. Уже минуту ничего не вижу вокруг. Темень какая-то плоская. То ли из света в глухое помещение ввалился, то ли из пещеры выполз на божий свет.
Мне часто казалось, что душа жены была распахнута всем. Она была общительной, она легко заводила подруг, легко выговаривала то, что приходило ей на язык. Этому причиной было другое воспитание. Мои родители прожили жизнь поднадзорных, поэтому они учили меня не выказывать свои чувства, ничем не выражать заинтересованность. Проявление себя – это слабость. Вот и получился из меня замкнутый идиот, со своим особым внутренним миром. Какое-то перекати-поле.
Жена отдала мне своё сердце. Я не вернул ей его. Без сердца невозможно жить.
Как самый настоящий идиот закивал в такт своим мыслям. Никак не могу добраться до вопроса, который хочу сам себе задать. Правду всегда трудно произнести. Правда устанавливает свой порядок вещей: порядок начинается с какого-то сдвига глубоко внутри, потом что-то пробивается на поверхность, становится волной лавины, которая ползёт вниз, сметая всё на своём пути. Грохоту лавины долго вторит эхо.
Мне как-то удавалось уходить в будущее, при этом знать, что прошлое останется таким, каким я его оставил. Только вот, непонятно, сам выбрал время, когда оставить или кто помог?
Прожить прожитое вновь нельзя, потому что причину, по которой начал когда-то жить, отняли. И как бы ни пытался понять почему, не получится.
Уяснить надо, что прошлое никогда не изменится.
С нетерпением буду ждать следующий день, он обещал быть особенным.
Я и представить себе не могу, как это, ни с того ни с сего, подвалить к другой женщине. А как ничего не получится? Какими глазами потом на неё смотреть? Я не конкретно к какой-то женщине обращаюсь, а вообще. Чувство вины переполняет. Да, ладно. Не такой уж я и хреновый мужик. Постоянно у меня соотнесения себя с другими.
Вспомнилось, как Елизавета Михайловна скривила губы. Не помню, по какому поводу. Так женщины делают, когда не верят ни единому слову.
Хватит витать в облаках. Озабоченность женщины и моя совершенно разные, по-разному мы смотрим на житейские вещи. Уровень разный. Возможности. Женщина не так посмотрит, слово не с той интонацией скажет,- я сразу улавливаю проявление отношений. Пребывать в тягостном состоянии духа накладно. С одной стороны, хочется всё знать, а с другой стороны никак не смириться, что переступить порог не могу, что-то не допускает к другой душе, всё – пока неразрешимая задача. Разрыв велик. Пока велик.
Пока…Значит, я жду, что…
Да ничего я не жду. Нечего цепляться к слову, вытаскивать на божий свет смутные мысли…Что за страсть всё в слова облекать!.. Что за желание докопаться до сути!.. Как в арбуз въедаюсь в душу, зубы сводит.


Рецензии