Благодарю тебя, судьба!

                Всем кто верит и не верит
                в Любовь, посвящается.

               
                Назад порой посмотришь осторожно
                И вспомнишь, как жилось да как любилось…
                Нам часто снится то, что не возможно,
                А жизнь нам дарит то, что и не снилось
                А. Дементьев

      Говорят, первая любовь не забывается. Сейчас, когда уже прожита большая часть жизни, я знаю, никакая любовь не забывается. И все-таки хочу рассказать о своей первой любви. О чудесной, волшебной, сказочно счастливой!
Впервые о любви я начала задумываться к окончанию восьмого класса. К тому времени некоторые мои подружки начали влюбляться. По секрету шептали мне на ушко имена своих возлюбленных. Девочки влюблялись в мальчиков, «дружили», как тогда говорили, ссорились, расставались, влюблялись в других. Подружки делились со мной, всякий раз предупреждая шёпотом: «Только никому!» Я их выслушивала, наблюдала за их отношениями и всё время думала: «Неужели это и есть любовь?!» Мне казалось, что любовь – это что;то большее: глубокое, тихое, вечное – не просто череда ссор и примирений.
Хотелось с кем;то посоветоваться – со взрослым, мудрым. Меня тянуло к нашей классной руководительнице, Наталье Сергеевне. Мы всем нашим 9;м «Б» классом её очень любили. Несмотря на свою молодость (работала первый год после института), она была очень серьёзной, умной, всё понимающей. Мы часто общались, с ней обсуждали разные темы: литературу, живопись, музыку, профессии и многое;многое другое. В её присутствии даже самые смелые мысли становились чуть яснее, а тревоги – не такими острыми.
Мне очень хотелось именно с ней поговорить о любви. К тому времени у меня накопилось столько вопросов, что они будто теснились внутри, просясь наружу:
— Что это за чувство – любовь?
— Почему оно возникает?
— Как узнать её среди других волнений и порывов?
— И как не ошибиться, не принять за неё какое;нибудь другое чувство?
Но из;за своей стеснительности я так и не решилась задать эти вопросы нашей Наталье Сергеевне. Подойти к маме и спросить у неё я боялась. Она была у меня очень строгая и временами жестокая: в её мире не было места робким полутонам, там всё делилось на правильное и неправильное, на силу и слабость. А любовь, наверное, казалась ей как раз такой слабостью, что мешает жить, сбивает с пути.
Однажды я всё;таки решилась… Начала издалека, очень робко, будто прощупывала лёд перед тем, как ступить:
— Мам, а моя подруга Галя влюбилась в одноклассника Витю…
И тут же, едва договорив, захотела откусить себе язык. Стоило только увидеть мамино лицо, как оно будто окаменело, как в глазах вспыхнула та самая колючая, холодная злость, от которой внутри всё сжималось.
— Какая ещё любовь?! Молоко на губах не обсохло, а туда же «любо-о-овь»! Её голос звучал резко, почти хлестко, словно она не слова произносила, а била ими. – Не смей с ней больше дружить! И вообще, запомни раз и навсегда: любви никакой нет и никогда не было! Её выдумали писатели и поэты, чтобы забивать головы таким дурёхам, как твоя Галя.
Я вся сжалась, будто от ударов, втянула голову в плечи, стараясь стать меньше, незаметнее. В груди было тесно от обиды – не только за себя, но и за Галю, которую мама так безжалостно назвала дурёхой, словно стёрла что;то очень важное в её жизни одним махом. Но среди этой обиды вдруг пробилось другое чувство – странное, взрослое, горькое. Жалость к самой маме. Не та жалость, которая унижает, а тихая, щемящая, будто я вдруг увидела её не как строгую, всесильную маму, а как женщину, запертую в своей собственной крепости. До меня дошло: если она так яростно отрицает любовь, если для неё это просто выдумка, значит, в её жизни не нашлось места чему;то тёплому и бережному. Значит она – несчастный человек. Если не верит в существование любви, значит, никогда и никого не любила.
Мамины слова не смогли отнять у меня веру в любовь. Они только сделали её тише, спрятали поглубже, туда, где никто не сможет её высмеять. Потому что я всё равно чувствовала: Любовь есть. И я продолжала верить в любовь. Ведь к тому времени было прочитано так много книг, выучено столько стихов, воспевающих это волшебное чувство. Не могли же меня обманывать Татьяна Ларина, Наташа Ростова, Анна Каренина… И мне очень хотелось испытать это чувство. Как это – ЛЮБИТЬ?
Помню одну выдержку из своего дневника: «Вчера девочки рассказывали о своих парнях. У меня своего парня нет и никогда не будет. А если будет, то он об этом не узнает. Зачем?» В то время мне действительно казалось, что достаточно, чтобы полюбила я. Иногда даже представляла, как это будет. Видела себя загадочной, красивой, сияющей от счастья и даже парящей над землей, как часто бывает во сне. И я, никому не рассказывая, просила у своей Судьбы: «Судьбинушка, милая, дай мне узнать, что такое любовь... Подари мне, пожалуйста, любовь! Пусть самую несчастную, самую короткую, но настоящую!» В то время я ещё не знала, что слова и даже мысли материальны. Судьба меня услышала…

Сон

Шёл 1970 год. Мне только исполнилось 17 лет.
Однажды вижу такой сон… Иду я по незнакомому для меня городу. Улочки очень узкие, будто зажаты между домами. Дома небольшие, плотно прижатые друг к другу, словно держатся вместе, чтобы не упасть. Крыши не обычные, а высокие, остроконечные – как в сказке, будто вот-вот заденут низкое серое небо. Долго хожу по этим улицам, рассматриваю дома, не понимая, куда попала. Всё вокруг чужое, но не пугающее – скорее загадочное, манящее своей тайной. И вдруг на одной из улиц вижу какую-то очередь. Подхожу, спрашиваю крайнего: «Вы последний?» Молодой человек поворачивается ко мне, глаза наши встречаются… И нет уже никакой очереди, нет людей, нет узких улочек и остроконечных крыш. Только ОН и Я. Время будто замирает, растворяется, оставляя лишь этот миг. Парень берёт мои руки в свои, держит крепко, но бережно и, не отрываясь, смотрит на меня. Я тоже не могу отвести взгляд, рассматриваю каждую чёрточку его лица, будто должна запомнить навсегда. И происходит узнавание… Я понимаю, что это ОН – тот, кого ждала моя душа! И вижу, что юноша тоже меня узнал: в его взгляде – удивление, радость и что-то ещё, очень глубокое, что он тоже долго искал. Парень с нежностью рассматривает меня, затем, всё ещё не отпуская моих рук, глядя мне прямо в глаза, медленно и ласково произносит: «Лучеза-а-а-рная моя!»
И я просыпаюсь... Резко, будто выныриваю из тёплой воды в прохладный воздух комнаты. Лежу, не шевелясь, прислушиваюсь к себе: сердце стучит часто-часто, а в груди – то самое чувство, будто случилось что-то очень важное. Пытаюсь снова заснуть, чтобы посмотреть продолжение, – не получается. Сон уже ускользнул, оставив только послевкусие счастья.
Сон не выходит из головы. Весь день хожу будто в полусне, а про себя снова и снова повторяю: «Лучезарная… лу-че-зар-на-я». Восхищаюсь этим словом, оно звучит как музыка, как тихий свет. Раньше я никогда его не слышала и, кажется, не встречала в книгах. Откуда, из каких недр пришло это слово?

Неожиданная поездка

Проходит дней десять. И вот на одной из утренних линеек секретарь нашей комсомольской организации объявляет:
— За отличную учёбу, за активное участие и т. д., и т. п. награждается бесплатной путёвкой в ГДР… – и называет моё имя. Все кричат: «Ура! Поздравляем!» Я потрясена, в голове только одна мысль: «Мама не пустит…»
Половина группы изъявляет желание проводить меня домой для поддержки. Отвечаю, что достаточно двоих. Со мной идут комсомольский секретарь и две мои подруги. На удивление всем, мама согласилась сразу, даже не пришлось уговаривать.
И началась подготовка к поездке. От комсомола в ГДР отправляли группу из двадцати пяти человек. В неё входили восемь девушек и семнадцать парней из разных учебных заведений Ульяновской области.
Несколько раз всю нашу группу приглашали в обком партии. Там нам терпеливо, без спешки, но очень обстоятельно объясняли, как нужно и как нельзя вести себя за границей. Говорили не только про правила, но и про ответственность: мы едем представлять свою Родину, и каждый наш поступок, каждое слово – это тоже голос страны. Было волнительно и радостно оттого, что именно нам доверили это дело. Хотелось быть достойными, не подвести ни учебное заведение, ни родителей, ни самих себя.
Руководителями группы были назначены два работника обкома. Это были прекрасные люди: строгие, умные, с таким добрым, чуть ироничным юмором, который сразу снимал лишнее напряжение. С ними можно было и посерьёзничать, и посмеяться – и от этого становилось спокойнее. Позже, в поездке, эти три недели они были нам и отцами, и старшими братьями, и лучшими друзьями: и приструнят, если надо, и подбодрят, и просто посидят рядом, когда вдруг накатывает тоска по дому. Но это было позже.
А пока мы все только знакомились. На одной из встреч нас попросили коротко рассказать о себе: кто и откуда, чем увлекается, что больше всего хочется увидеть в ГДР. Мы присматривались друг к другу, запоминали имена, подмечали маленькие привычки. И с каждым таким разговором мы становились чуть ближе, превращались из просто «участников делегации» в настоящую команду. А потом, уже после встреч, расходились по домам, но не могли успокоиться: снова и снова прокручивали в голове всё, что услышали, делились впечатлениями, строили планы. И все, как один, подгоняли время – скорее бы уехать! Дни тянулись невыносимо медленно, будто нарочно хотели испытать наше терпение. Мы считали часы, обсуждали, что взять с собой, листали старые журналы в поисках фотографий немецких городов, пытались выучить несколько фраз на немецком – и тут же забывали их, смеясь над собой. И вот настал час «Х». Нас всех собрали в обкоме партии, в том самом зале, где ещё недавно нам так серьёзно и обстоятельно всё объясняли. Теперь напутствия звучали иначе: не столько про правила, сколько про то, чтобы мы не терялись, смотрели по сторонам, впитывали каждое мгновение и помнили, что едем не просто как туристы, а как посланцы своей земли. В этих словах не было пафоса – только тепло и забота, будто нас провожали в дальнюю дорогу родные люди. Подъехал автобус, мы садимся в него и едем на железнодорожный вокзал, и даже эта дорога кажется особенной: обычные улицы родного города будто прощаются с нами, становятся чуть дороже, чуть роднее. Поезд «Ульяновск–Москва» уже ждёт, величественный, строгий, будто сам знает, сколько судеб он перевёз и сколько надежд увёз вдаль.
Распределяемся по купе. Ребята тут же берутся помогать нам рассовывать вещи по полкам и рундукам – кто-то шутит, что чемодан весит, как мешок картошки, кто-то всерьёз рассуждает, куда лучше положить самое ценное: письма, книжку, маленький сувенир на память. Наконец-то все угомонились, расселись, выдохнули. Поезд трогается, сначала едва заметно, потом всё увереннее, и вот уже за окном мелькают знакомые до боли дворы, сараи, деревья, которые мы столько раз видели из окна трамвая…
Мы сидим с девчонками в своём купе, весёлые, счастливые, будто сами до конца не верим, что это происходит. Щебечем без умолку, перебиваем друг друга, смеёмся над тем, как ещё час назад волновались, а теперь будто и волноваться не о чем: ведь мы вместе, а значит, всё будет хорошо. Открывается дверь, заходят трое ребят:
— Можно к вам?
— Можно!
Снова открывается дверь, заходят ещё двое:
— Можно?
— Можно!!! — отвечаем хором, уже смеясь.
И дверь больше не закрывается. Подтянулись другие девочки, ещё ребята. Кто-то втиснулся на откидное место, кто-то устроился прямо на полке для багажа, кто-то просто стоял в проходе, но тоже хотел быть с нами. Пришли руководители.
— Вот вы все где… – улыбнулся один из них, качая головой, но в глазах – ни капли строгости, одна только тёплая усмешка.
В общем, собралась вся группа. Сейчас, спустя годы, думаю: как мы могли все поместиться в одном купе? Там и пятерым-то было бы тесно. Но тогда это никого не удивляло. Мы умещались, потому что теснота была не помехой, а частью этого счастья – быть вместе, дышать одним воздухом, делиться одной радостью. Все были счастливы, говорили, перебивая друг друга, громко смеялись, рассказывали истории, вспоминали смешные случаи из школьной жизни, строили планы на Москву. И в этом шуме, в этом весёлом гаме было что-то очень правильное: мы уже стали одной командой, где каждый за каждого, где никто не чужой.
Впереди нас ждала Москва! Большинство из нас, в том числе и я, ни разу не были в столице. И само это слово звучало как заклинание: Москва… Большая, шумная, величественная. Казалось, стоит только сойти с поезда – и жизнь сразу станет другой, ярче, значительнее. Расходясь на ночь по своим купе, мы уже были одной дружной командой.

***
И вот – утро. Нас встречает Москва. Выходим на перрон – и город сразу накрывает нас своим гулом: грохот колёс, резкие свистки, голоса, объявления по громкоговорителю, торопливые шаги, чей-то смех. Всё звучит громче, чем дома, будто Москва не шепчет, а говорит в полный голос, и нужно успеть услышать каждое слово.
Руководители пересчитывают всех, строго наказывают головами не крутить, не отставать ни на шаг. При первом же замечании вся группа будет возвращена в Ульяновск – это звучит как самое страшное наказание, хуже любой двойки. Мы киваем, стараемся выглядеть собранными, но глаза всё равно так и норовят разбежаться по сторонам: хочется увидеть всё сразу: и вокзал, и людей, и этот огромный, живой, чужой и такой манящий мир.

Спускаемся в тёмный подземный переход. Ступеньки крутые, скользкие, я иду осторожно, вцепившись в перила, и вдруг начинаю чувствовать на себе пристальный взгляд. Он будто касается кожи, заставляет замедлить шаг. Поднимаю голову, встречаю чьи;то глаза – и тут же теряю их в полумраке. В темноте я не успела рассмотреть человека, взгляд которого меня так поразил. Кручу головой, стараясь разыскать того, кто смотрел, но тщетно: вокруг только мелькают чужие силуэты, слышатся обрывки фраз, шаги эхом отдаются от стен. Разочарованная, поднимаюсь по лестнице, ведущей из перехода. Продолжая озираться по сторонам, выхожу на свет – и сразу вижу его. Высокого, стройного, со светлой шевелюрой молодого человека. Он стоит и смотрит на меня. Не мимо, не сквозь, а прямо в глаза – так, будто искал именно этот взгляд и наконец нашёл. Глаза наши встречаются, и от его взгляда меня пронизывает молнией. На секунду всё вокруг будто замирает: и шум вокзала, и голоса ребят, и строгие наставления руководителей. Остаётся только этот миг – и его взгляд, в котором столько света, что становится не по себе и в то же время удивительно спокойно, будто всё, что было до этого, – только предыстория к чему;то очень важному. Я даже не успеваю подумать, как выгляжу в эту минуту: растрёпанная после поезда, с тяжёлым чемоданом. Неважно. В эту секунду важно только одно: он смотрит на меня так, словно я для него – целый мир. Кто;то дёргает меня за рукав: «Надь, ты чего застыла? Пошли, не отставай!» Я вздрагиваю, отрываю взгляд, делаю шаг вперёд, но всё ещё чувствую на себе прикосновение этого взгляда – лёгкое, как крыло бабочки, и сильное, как удар тока. Оглядываюсь через плечо – парня нет. «Показалось?» – мелькает мысль. Но сердце бьётся так, будто знает: не показалось.
Ребята смеются, толкаются, что-то обсуждают. А я иду вместе со всеми, слушаю их, улыбаюсь, когда надо, но про себя повторяю: «Он смотрел на меня… Он правда смотрел». И в груди разливается странное, трепетное чувство, словно впереди меня ждёт не просто поездка, а целая история. Толпа течёт, перекатывается, и в ней уже не найти того высокого силуэта, той светлой шевелюры. Он исчез, будто и не было. Но я точно знаю: он был. И смотрел на меня так, что до сих пор мурашки бегут по коже.
Чуть позднее, когда мы уже едем в автобусе, я потихоньку, чтобы никто лишний не услышал, спрашиваю у подружек, едва заметно кивая в сторону этого парня:
— Кто это?
— Николай С., – отвечают они, будто это самая обычная вещь на свете.
— А почему его раньше не было видно? – не унимаюсь я, сама чувствуя, как нелепо это звучит.
— Да ты что?! – удивлённо переглядываются подружки и чуть не смеются. – Вчера вечером, помнишь, первыми зашли трое ребят? Это был он со своими друзьями. И сидел он рядом с тобой. И ушли они последними.
Я ничего не могу понять. Как так может быть, чтобы сначала человек для тебя был невидимкой, ты его в упор не видела, и вдруг он не выходит у тебя из головы?.. Будто кто-то щёлкнул выключателем: до этого – просто парень из группы, один из семнадцати, а после одного взгляда – единственный.
Тем временем наша группа быстро проходила по Красной площади. Руководители торопили, голос у них был строгий, но не злой – просто они и сами чувствовали эту гонку со временем: столько надо успеть и при этом ни на шаг не отклониться от плана.
— Быстрее, быстрее! Не отставать! – повторяли они, поглядывая на часы и на толпу, будто боялись, что Москва вот-вот заберёт кого-нибудь из нас, закружит в себе и не отдаст. Мы шли плотной группой, почти бегом, и от этой спешки всё вокруг сливалось в пёструю мозаику: брусчатка под ногами, красные стены Кремля, яркие купола собора Василия Блаженного мелькали, как картинки в калейдоскопе. Я пыталась ухватить взглядом хоть одну деталь, запомнить её, чтобы потом, закрыв глаза, снова увидеть, но не успевала: шаг, ещё шаг, поворот головы – и уже что-то другое манит взгляд.
Кто-то из ребят, чуть запыхавшись, произнёс:
— А вон – Лобное место!
Я тут же остановилась, будто споткнулась о собственное любопытство. Сердце подпрыгнуло: вот оно, то самое место, о котором столько читала, которое жило в учебниках истории, в рассказах, в старых чёрно;белых фотографиях. Хотелось подойти ближе, постоять там, почувствовать эту древнюю тишину посреди шумной площади, представить, как когда;то отсюда звучали голоса, оглашая важные вести, как собирались люди, как время оставляло здесь свои следы.
— Давайте посмотрим! – предложила я, сама удивляясь своей смелости.
— Некогда! – резко, но без злобы ответил один из руководителей, уже оглядываясь, чтобы убедиться, что вся группа на месте. Но я решила: «Сейчас быстро сбегаю, взгляну одним глазком и догоню группу. Площадь большая – успею». Так и сделала. Помчалась к Лобному месту, подбежала, заглянула, увидела большой деревянный помост – такой древний, будто он помнил голоса столетий. Быстро развернулась, чтобы бежать дальше… Но группы не было…
Я оцепенела. От страха сердце ушло куда;то в пятки, а в груди всё сжалось так, что даже вздохнуть было трудно. Что делать?! В голове пронеслось самое страшное: «А вдруг меня теперь отправят обратно в Ульяновск? А вдруг из;за меня всю группу накажут? Что делать?!» И тут меня хватают за руку. Крепко, но не грубо – так, что сразу становится чуть спокойнее, будто кто;то говорит без слов: «Я с тобой, не бойся». Слышу:
«Бежим!» И мы бежим. Я и Николай. Да, это был он! Сердце моё встрепенулось птичкой и понесло меня, как в полёте. И я уже ничего не хотела – ни Москвы, ни Германии, а только вот так держаться за эту руку и бежать. Долго;долго, всю жизнь…
Мы подбежали к концу квартала, повернули за угол. Улица перед нами вся просматривалась. Группы не было! Развернулись, побежали назад, к началу квартала. Я бежала легко, спокойно. Меня держали за руку, и я уже ничего не боялась… Добежав до начала квартала и свернув на улицу, мы увидели, что нам навстречу идут два друга Николая. Встретившись с нами, друзья начали наперебой рассказывать, что их послали за нами и что уже попало всей группе. Руководители грозят отправить всех назад в Ульяновск.
Представ пред очи руководителей, я тихо произнесла:
— Простите, пожалуйста…
— Наказывайте меня одного, я один виноват, – вступился Николай.
— Нет, я! Это я захотела посмотреть на Лобное место!
— Надя не виновата, наказывайте только меня!
Руководители молча смотрят на нас, на наши руки… И тут я замечаю, что мы до сих пор держимся за руки. Смутившись, тихонечко вытаскиваю свою руку из руки своего нового друга. Но тот снова хватает мою руку и уже крепко держит её. Так мы и стоим перед всей группой, держась за руки: Николай – с гордо поднятой головой, и я – с виновато опущенной ниже плеч.
Наконец, руководители нарушают молчание:
— Сегодня наказывать никого не будем. Надеемся, что этот эпизод послужит уроком для всех. Тут есть и наша вина. Мы не донесли до вас, куда идём, адрес и транспорт, на котором, в случае чего, можно добраться. Отныне каждое утро мы будем доводить до вас эту информацию на случай, если кто отстанет.
В этот день, оставив вещи в гостинице, мы ещё долго гуляли всей группой по Москве. Солнце уже не пекло, как днём, а светило мягко, по;вечернему, и от этого город казался не таким грозным, не таким огромным, будто немного уменьшился, чтобы нам было уютнее. Коля по;прежнему держал меня за руку, как будто боялся, что я снова метнусь куда;нибудь в сторону, затеряюсь в толпе, растворюсь в этом шумном, ярком, незнакомом мире. А я и не хотела вырываться. В его крепкой, чуть шершавой ладони было столько спокойствия, что все мои прежние страхи рассыпались. Почему;то это никого не удивляло. Но самое интересное, что это не удивляло меня. Я чувствовала, что всё правильно, всё как надо и была спокойна.

В дороге

На следующий день мы все проснулись очень рано. Нас ждал поезд «Москва– Берлин». В вагоне распределились по купе и стали ждать отправления. Поезд тронулся, все прилипли к окнам. До свидания, Москва! До свидания! Поезд был скорый, шёл без остановок. Картинки за окном менялись с бешеной скоростью, а мы ещё и поторапливали: «Скорее, скорее, скорее…» Подгоняло нас любопытство. Как там в Германии? Что там?..
По-прежнему большинство ребят собирались в нашем купе. Было очень весело. Рассказывались смешные истории из жизни. Все громко хохотали. Кто-то предложил спеть, появилась гитара, и мы дружно запели одну песню за другой: «Наш сосед», «Синий иней», «Последняя электричка» и другие. Пели звонко, весело, прихлопывая, с посвистыванием. После каждой песни дружно смеялись. Кто-то из друзей Николая попросил:
— Коля, спой свою песню.
— Да ладно, не сейчас, – ответил тот. Но все уже начали настаивать, и он, взяв гитару, провёл рукой по струнам и запел:
— Прожектор шарит осторожно по пригоркам,
     И ночь от этого нам кажется темней.
     Который месяц не снимал я гимнастерку,
     Который месяц не расстегивал ремней…
Слушали, затаив дыхание. Слова проникали в душу, мелодия завораживала, голос уводил за собой, будто звал туда, где всё серьёзнее, глубже, где за простыми фразами прячется целая жизнь. Когда песня закончилась, все сидели серьёзные, притихшие, и мне даже показалось, что враз повзрослели, будто разом сбросили с себя всю прежнюю ребячливость, и теперь в глазах у ребят читалось что;то новое: уважение к чужой боли, понимание, что мир – он не только про радость и смех. Раздались голоса, сначала робко, потом всё настойчивее: «Ещё! Ещё!!»
Николай чуть помедлил, будто прислушиваясь к себе, потом снова провёл пальцами по струнам – и запел. И мы потихоньку начали подпевать. Сначала кто;то один, неуверенно, словно пробуя слово на вкус, потом ещё один голос присоединился, потом ещё… И вот уже все вместе, негромко, но дружно, выводили:
— Давай с тобою поменяемся судьбою,
Махнём, не глядя, как на фронте говорят…
Пропели песню раз восемь, пока все не запомнили слова, пока каждый не смог пропеть её от начала до конца, не сбиваясь. И с каждым разом она звучала всё увереннее, будто становилась нашей, будто мы имели на неё право не потому, что присвоили, а потому, что прожили её вместе. С этого вечера песня безоговорочно стала нашим гимном. Её напевали в коридоре вагона, тихо, чтобы не мешать другим пассажирам, мурлыкали под нос, когда шли по перрону на короткой остановке, шептали, укладываясь на полки, и даже во сне, наверное, она всё ещё звучала, где;то на краю сознания.
А я сидела, смотрела на Колю и думала: вот он, тот самый свет, о котором я столько мечтала. Не книжный, не придуманный, не из стихов про идеальную любовь. А настоящий, когда человек берёт гитару, краснеет от смущения, не хочет петь, но поёт, потому что видит: нам это нужно. Когда слова про «махнём не глядя» вдруг перестают быть просто строчками из песни и становятся обещанием: мы вместе, мы не бросим друг друга, даже если дорога станет трудной.
Кто;то достал из сумки маленький блокнот и начал записывать слова, чтобы не забыть, чтобы потом, когда вернёмся домой, можно было открыть и снова услышать этот вечер, стук колёс, голос Коли и наш общий, немного хрипловатый, но такой родной хор.
Поезд мчался вперёд, за окном давно стемнело, и в стекле отражались наши лица, уже не такие юные, как утром, чуть повзрослевшие, чуть более серьёзные. Но в них всё равно светилось то самое предвкушение: впереди – Берлин, впереди – чужая земля, чужие улицы, другая жизнь… А мы едем, и у нас есть наш гимн, и есть друг, и этого достаточно, чтобы ничего не бояться.
После того как все разошлись, мы с Николаем остались в коридоре одни. За окном было темно, только изредка мелькали пристанционные огни.
— Расскажи мне о себе, – попросил друг. И я, неожиданно для себя, начала рассказывать очень подробно, почти с самого рождения: где была, что думала, что чувствовала. Никогда и ни с кем я так не откровенничала. Проговорили почти до утра, пока нас не заметил руководитель и не приказал:
— Ребята, спать!
Мы опять взялись за руки, посмотрели друг другу в глаза, глубоко вздохнули и разошлись. Ложась в постель, подумала: «Скорей бы утро!..» С этим и уснула.

В Берлине

И вот мы в Берлине. Выходим из вагона, щуримся от непривычного света – будто город встречал нас не просто рассветом, а каким;то особенным, чуть более ярким, чем дома, солнцем. Воздух был другим: в нём чувствовалась иная тишина – не та, что бывает в родном городе, когда все свои и всё понятно, а тишина большого чужого мира, который пока не знает тебя, но уже готов понемногу открываться.
Нас встречала высокая, очень красивая девушка. В ней было что;то лёгкое, свободное не только в походке, не только в том, как она держала голову, но и в улыбке, которая появлялась сразу, будто ей искренне хотелось, чтобы мы почувствовали себя здесь как дома. Она представилась:
— Меня зовут Карина. Я буду вашим гидом.
Говорила она на русском, но с мягким немецким акцентом – и от этого её слова звучали особенно, будто каждое было чуточку дороже, потому что она старалась подобрать его точно, чтобы, не потерять смысл.
— Я студентка, будущая учительница русского языка. Это моя практика, и вы у меня – первая группа. Честно скажу, я немножко волнуюсь.
И от этого «немножко волнуюсь» все сразу как;то расслабились. Если волнуется она – значит, всё нормально, значит, мы не обязаны быть идеальными туристами, можем задавать глупые вопросы, смеяться невпопад, теряться и снова находить друг друга.
С Кариной все быстро подружились. Несмотря на свою ослепительную красоту, она была простой, доброй, весёлой девушкой. Не смотрела сверху вниз, а скорее бежала рядом, показывая самое интересное, и сама радовалась, когда у кого;то загорались глаза. Мы тут же забросали её вопросами о том, как живут здесь люди, что едят на завтрак, где гуляют по вечерам, почему в одних районах тихо, а в других музыка играет до утра. И Карина легко, без заученных фраз, отвечала, объясняла непонятные для нас вещи, рассказывала истории, в которых Берлин становился не просто городом из учебника, а живым, тёплым, своим.
В этот раз Карина привезла нас в гостиницу, небольшую, уютную, с лестницей, которая чуть поскрипывала под ногами, и с окнами, выходившими на тихий двор, где на ветках сидели воробьи и что;то оживлённо обсуждали между собой.
— Располагайтесь, отдыхайте с дороги, – сказала она, стоя в дверях и улыбаясь так, будто хотела передать нам часть своей уверенности. – Завтра будет много всего. А сегодня – просто отдохните. Вы приехали. Вы здесь.
Когда она ушла, в номере повисла тишина, та самая, что бывает после долгого пути, когда наконец можно снять тяжёлые ботинки, сесть на кровать и понять: всё, беготня закончилась, можно просто быть. Я подошла к окну, посмотрела вниз, на двор, на эти чужие, но уже чуть родные воробьиные споры, и вдруг почувствовала, как усталость смешивается с каким;то тихим счастьем. Мы добрались. Мы в Берлине. И впереди столько дней, столько историй, столько разговоров…
Коля подошёл и встал рядом, не слишком близко, но так, что я чувствовала его присутствие – как тёплый свет, где;то сбоку, который не слепит, а просто согревает. «Ну вот, – тихо сказал он. – Приехали». Я кивнула, улыбнулась: «Приехали…» И в этом «приехали» было столько всего: и облегчение, и гордость за то, что мы справились с дорогой, и предвкушение, и даже благодарность за то, что рядом стоит он, и не нужно ничего объяснять, потому что он и так всё понимает.
Три дня мы провели в Берлине. За это время успели много увидеть, будто хотели за эти несколько суток впитать в себя целый город.
Стояли у Бранденбургских ворот, и я всё никак не могла поверить, что вот они, эти строгие колонны, эта квадрига наверху, и ветер здесь дует такой же, как везде, а всё равно кажется, что он особенный, исторический. Коля стоял рядом, смотрел не на путеводитель, а на меня, и улыбался: «Ну что, чувствуешь?» А я кивала, хотя и не знала, что именно чувствую: восторг, лёгкое головокружение от того, как много всего сразу, или просто счастье от того, что мы здесь, вдвоём, среди шума и толпы, но будто в своём маленьком мире.
Видели и Берлинскую стену – её остатки, серые, шершавые, с граффити, будто город нарочно оставил эти куски, чтобы никто не забыл.
Рейхстаг видели издали, с той стороны, где проходила граница, и он казался почти нереальным, как силуэт из учебника, который вдруг ожил и встал перед глазами. Мы не могли подойти ближе, но и этого хватило: стоять и смотреть на него через невидимую черту, понимать, сколько историй спрятано в этих стенах, и чувствовать, как сжимается сердце от мысли, что история – она не где;то там, в книгах, а вот тут, прямо перед тобой.
Побывали в красивейшем Берлинском соборе, в нём пахло старым камнем и тишиной, и даже наши шаги звучали как;то по;особенному, уважительно. А потом поднялись на телебашню и сидели в кафе наверху, глядя на город сверху: он раскинулся под нами, как огромная карта, и казалось, что можно разглядеть каждую улицу, каждый двор, каждую историю.
Были и в Трептов;парке. Там тишина была совсем другой: торжественной, глубокой. Мы шли по аллее, смотрели на монументы, и смех вдруг становился тише, а голоса – мягче, будто сам парк просил: «Говорите потише, тут важно слушать».
Съездили и в Потсдам – туда нас везли на автобусе, и всю дорогу мы смотрели в окна, стараясь не пропустить ни одного дома, ни одного дерева. Потсдам был другим, не таким шумным, как Берлин, а каким;то уютным, будто специально созданным для долгих прогулок и тихих разговоров.
И везде удивляли люди: приветливые, улыбающиеся, всегда готовые помочь. Кто;то подсказывал дорогу, кто;то показывал, где лучше выйти, кто;то просто кивал и улыбался, будто говорил: «Вы здесь свои, не бойтесь». И от этой доброты становилось теплее, и чужой город понемногу становился чуть роднее. Карина, видя это, только улыбалась и тихонько шептала мне: «У вас очень хорошая группа. Вы не просто смотрите на город – вы его чувствуете».

***
С Николаем мы каждый день встречались перед завтраком и до самого сна не расставались. Где бы ни были, всегда держались за руки. Не для того, чтобы не потеряться, а потому, что эта связь стала такой же естественной, как дыхание: его ладонь – в моей, моя – в его, и мир сразу становился чуть надёжнее, чуть светлее. Когда оставались одни, говорили, не умолкая. Рассказывали о своей жизни, пересказывали прочитанные книги, спорили, кто лучше – Дон Кихот или капитан Грей, смеялись над тем, как по;разному мы видим одни и те же истории. Вспоминали фильмы, которые заставляли плакать или смеяться до слёз, и вдруг обнаруживали, что любимые сцены у нас почти совпадают. И от этого становилось так тепло, будто мы не просто встретились в дороге, а нашли друг в друге что;то давно знакомое, родное, будто частичку себя, которую и не знали, что потеряли. Временами мне казалось, что до встречи с Колей меня и не было. Не в том смысле, что жизнь до него не имела значения, нет, она была, но именно с ним я впервые почувствовала себя живой, настоящей. Я есть! Я живу! Я радуюсь жизни!
Однажды вечером, когда мы сидели на скамейке в тихом сквере, и последние лучи заката золотили верхушки деревьев, Коля вдруг тихо сказал:
— Знаешь, я раньше думал, что самое важное – это куда ты идёшь. А теперь понимаю: самое важное – с кем ты идёшь.
Я улыбнулась, сжала его руку чуть крепче и ответила:
— И ещё – что ты видишь по дороге. И как ты это видишь. Рядом с тобой даже обычный фонарь кажется волшебным.
Он рассмеялся, но в этом смехе было столько тепла, столько согласия, что я поняла: мы говорим об одном и том же, только разными словами.

Шверин

Следующий город, в котором остановилась наша группа, находился на севере ГДР. Шверин поразил меня своей старинной красотой – будто кто;то взял и бережно собрал здесь все самые уютные уголки времени. Он был не кричащим, не напористым, как большие столицы, а тихим, задумчивым, словно знал много историй и не торопился их рассказывать – ждал, когда к нему прислушаются. Этот город потрясающий! Он настолько уютен, что в нём хотелось бы жить, работать. Жаль, что мы провели в нём всего три дня.
Однажды поздно вечером мы сидели с Колей за журнальным столиком в коридоре гостиницы. Наши все уже спали, а мы всё не могли расстаться.
К нам подошёл руководитель – не строго, как тогда, в поезде, а с лёгкой улыбкой, будто и сам понимал, что такие вечера не хочется рушить приказом.
— Что сидите? Идите, погуляйте по городу.
— А можно? – удивились мы.
— Вам можно.
— Спасибо большое! – выдохнули мы дуэтом и тут же вскочили, будто боялись, что он передумает.
Взявшись за руки, мы с другом выбежали на улицу и сразу попали в сказку. Ночь была тиха и светла, хотя луны не было. По краям тротуаров стояли фонари, будто сошедшие со страниц пушкинских сказок – строгие, изящные, с коваными завитками. Когда мы подходили к ним, они мягко вспыхивали, а когда отходили – тихо гасли, словно город включал их только для нас. Шли по пустым улицам, и казалось, что весь Шверин сейчас принадлежит только нам двоим. Мы нашли лавочку, присели послушать тишину. Было прохладно, и Коля накинул на меня свой пиджак. Я повернулась к нему спиной и прижалась, чтобы согреться.
— Наденька, повернись ко мне, – услышала я тихий голос, в котором дрожала какая;то новая, непривычная нота.
Я повернулась. Коля взял моё лицо в свои тёплые ладони, будто хотел удержать этот миг, не дать ему ускользнуть в темноту. Он смотрел мне прямо в глаза так внимательно, будто пытался прочесть в них всю мою жизнь, каждую радость и каждую боль. И медленно, будто слово было слишком драгоценным, чтобы произносить его в спешке, произнёс:
— Лучезарная моя!
И тут же, будто молния пронеслась сквозь меня, я вспоминаю свой сон и от переизбытка чувств начинаю плакать. Коля тут же испугался, руки его дрогнули, он чуть отстранился, в глазах мелькнул испуг:
— Наденька, не плачь! Я обидел тебя? Прости!
Я ничего не могу говорить, только мотаю головой. Немного успокоившись, начинаю рассказывать, что ещё до поездки видела сон. Видела все эти улицы, эти дома и эти фонари. Видела парня, не похожего на тебя, но только сейчас поняла, что глаза были ТВОИ! И тот парень во сне мне так же сказал: «Лучезарная моя!»
Коля выдохнул, будто до этого не дышал вовсе, и снова притянул меня к себе, обнял бережно, как самое хрупкое сокровище.
— Я думал, что никогда тебе этого не скажу, – прошептал он, уткнувшись в мои волосы. –  Я влюбился в тебя с первого взгляда. Помнишь? Когда нас собрали в обкоме первый раз, а ты опоздала.
— Я не опоздала, – тихо возразила я, чуть улыбнувшись сквозь слёзы. – Нам же сказали прийти в десять часов. Я и ходила по площади, ждала, когда будет ровно десять. Ровно в десять и вошла.
Николай чуть отстранился, посмотрел на меня и рассмеялся – тихо, счастливо, будто даже это моё «я не опоздала» было ему дороже всех красивых слов на свете.
— Вот именно! – сказал он, снова притягивая меня к себе. – Мы уже все собрались, а тебя не было. И вдруг заходишь ты! Такая вся тоненькая, стройненькая, будто из другого мира. В коротком чёрном платье и с белой розой на груди. Ты поздоровалась, прошла, села, а я как будто в дурака превратился. Ничего не слышал, что там говорили, и никого не видел, кроме тебя.
Он замолчал на мгновение, будто снова оказался там, в том зале, и снова смотрел, как я вхожу, и сердце у него замирало.
— После той встречи очень боялся, что ты уйдёшь. Один подойти оробел. Вот и позвал двоих ребят с собой, чтобы не так страшно было. Вы тоже с девчонками шли втроём. Не зная, как начать разговор, ляпнул первое, что пришло в голову: «А что брать с собой?» Ты повернулась к девочкам и сказала: «Вы расскажите, а я побежала». И убежала от нас на трамвай.
До самой поездки не спал ни одну ночь, всё о тебе думал. Я тебя никому не отдам! – добавил Коля, закончив свой рассказ. В гостиницу мы возвращались притихшие и счастливые.


Земляки

Следующий город, который мы посетили, был портовый Росток. Он пах морем, солью, ветром, чуть горьковатым запахом водорослей и далёких дорог. Этот запах будто сразу ставил всё на свои места: вот она, граница мира, за которой начинается что;то совсем другое, широкое, свободное.
Мне он запомнился тем, что в нём мы встретили наших моряков. Они служили в этом городе, были в увольнительной. Мы увидели их, когда они шли по другой стороне улицы – четверо парней в форме, с той самой особой выправкой, когда даже походка говорит: «Мы привыкли держать равновесие на качающейся палубе». А нас в этот раз было шестеро. Наши ребята не выдержали, начали кричать:
— Здорово, орлы!
Моряки, увидев нас, тоже радостно закричали, размахивая руками:
— Стойте! Не уходите!
Только загорелся зелёный свет, мы побежали навстречу друг другу, будто боялись, что этот миг исчезнет, растворится в шуме портового города. Радостно обнимались, хлопали друг друга по плечу, смеялись, и в этом смехе было столько тепла, столько родного, что казалось, будто мы знаем этих парней всю жизнь.
— Здорово!
— Здорово, земели!
— Вы из какого города?
— Из Ульяновска. А вы?..
Они рассмеялись, будто услышали самое дорогое слово.
— Ульяновск! Да мы же там на сборах были! Вот это встреча!
Морячки предложили нам пойти в парк. Там мы расположились около небольшого старинного озера, покрытого зелёной тиной. Вода была спокойной, будто и она устала от ветров и теперь отдыхала. Вокруг росли старые деревья, и тени от них ложились на траву, как заплатки времени.
Ребята рассказали, что служат уже второй год, но русских туристов (они сказали «своих») встречают в первый раз. И в этих словах было столько тихой радости, столько облегчения, будто они наконец;то услышали родной язык не во сне, а наяву. Моряки сильно тосковали по Родине: по улицам, по дворам, по запаху свежего хлеба. Они засыпали нас вопросами: что там дома, какие новости, что нового в кино, есть ли ещё тот самый лимонад, который в детстве казался вкуснее всего на свете. Рассказывали про службу, про то, как по ночам, когда ветер особенно сильный, кажется, что море поёт. Угощали лимонадом, мороженым. Когда мы сказали, что нам пора уходить, парни очень расстроились. Один из них, самый старший, с чуть посеревшими висками, хотя был совсем молодым, вздохнул и сказал: «Жаль. С вами будто дома побыл».
Мы не могли задерживаться: день был расписан по минутам. Снова объятия, пожелания. Долго ещё махали друг другу. Мы шли дальше, и каждый шаг отдавался в груди этим особенным чувством, что ты не просто турист, который смотрит на чужие улицы, а часть чего;то большого, родного, что тянется через города и моря и не рвётся ни от расстояний, ни от времени. Все мы были на подъёме. В крови бурлил адреналин, счастье зашкаливало, и даже обычный городской шум казался музыкой – громкой, живой, настоящей.
Я шла рядом с Колей, и он вдруг тихо сказал: «Знаешь, вот такие встречи… они важнее всех музеев. Потому что это не про камни и стены. Это про людей. Про то, как мы держимся друг за друга, даже если между нами тысячи километров.


Пропуск, парк, лебеди

Вспоминается один трагикомический случай, произошедший в этом же городе со мной и Николаем. Это случилось благодаря, конечно, мне. Мы тогда жили на международной турбазе. Там отдыхали молодые люди из разных стран: Англии, Франции, ФРГ, Чехословакии. Вход и выход на турбазу были по пропускам. В тот день у нас был выходной, то есть свободный от экскурсий день. И мы решили погулять по городу. Но перед выходом я обнаружила, что у меня нет пропуска. Обыскали всё, что можно. Пропуска нигде не было. Руководителям говорить не стали, надеясь, что пропуск найдётся. Все наши ребята уже были в городе, а мы никак не могли выйти. И тут Коля произносит: «Подожди здесь, я кое-что придумал». Уходит. Возвращается через несколько минут, глаза горят, будто он не проблему решил, а сокровище нашёл, и говорит уверенно: «Идём, я договорился. Тебя выпустят». У меня мелькнула мысль: «Как он смог договориться, если не знает немецкого языка? В школе учил английский». Но я не придала значения этой мысли, довольная тем, что меня всё-таки выпустят.
Подошли к пропускному пункту. Охранник высунулся из своего окошечка, посмотрел на Колин пропуск, потом перевёл взгляд на меня, чуть нахмурился и протянул руку: «Bitte, Ihren Ausweis». Я замерла. Сердце ухнуло куда;то вниз, а потом заколотилось так громко, что, казалось, его слышно даже на другом конце города. Я посмотрела на своего друга, а он вдруг дёрнул меня за руку и скомандовал: «Бежим!» И я послушно побежала за ним. Охранник громко закричал мне вслед: «Fr;ulein! Fr;ulein!» Но мы уже мчались по улице, мимо аккуратных домов, мимо витрин, мимо удивлённых прохожих. Ветер бил в лицо, волосы разлетались, а в ушах всё ещё звучало это грозное «Fr;ulein!», будто оно гналось за нами, не хотело отпускать.
Убежали довольно далеко, на в ушах всё ещё раздавалось грозное: «Fr;ulein! Fr;ulein!» Остановившись и еле отдышавшись, не зная, хочется мне его обнять или стукнуть за эту авантюру, я прошептала:
— Почему ты меня обманул? 
— А иначе ты бы не решилась пройти, – признался он.
— И что же мы будем делать дальше?
— Я договорился с пацанами, – спокойно сказал он, – Они будут выносить нам свой пропуск, и мы сходим на обед и ужин.
— А что дальше?
— Дальше, что;нибудь придумаем, – улыбнулся он и чуть взъерошил волосы, – А сейчас успокойся, мы идём гулять.
Гуляли долго. Казалось, что изучили весь город. Я устала, хотелось присесть, но скамеек нигде не было. Во дворе одного жилого дома мы нашли детскую карусель.
— Садись, покатаю, – предложил Коля.
— Не надо меня катать. Садись лучше рядом и тоже отдохни.
— Я не устал, – и начал кружить меня на карусели быстро-быстро.
Почувствовав себя ребенком, я забыла все печали и весело смеялась от счастья. Мимо проходили немцы, смотрели на нас и улыбались, одобрительно кивая нам головами. Посмотрев на часы, мы поняли, что пора на обед.
У входа нас уже ждали друзья, дали нам пропуск, и мы вошли в здание.
Мне было страшно. Казалось, что сейчас меня схватят и арестуют. Но на вахте уже стоял другой охранник, спокойный, чуть усталый, которого я нисколько не интересовала. Он мельком глянул на пропуск, кивнул: «Bitte», и снова уткнулся в газету.
В столовой ребята накинулись на нас, как на пропавших и найденных:
— Ну наконец;то!
— Рассказывайте, где были!
Мы ели, и я чувствовала, как с каждым глотком уходит этот липкий страх, а остаётся только радость от того, что день продолжается, и что мы не сдались.
Поев, мы отдали пропуск друзьям, те пытались пойти с нами, но Николай коротко сказал: «Нет!»  Не грубо, не обидно, а так, что сразу становилось ясно: сегодня этот день – наш. И мы пошли гулять дальше.
Я всё время ловила себя на мысли, что в городе обязательно должен быть парк. А в парке обязательно должны быть скамейки. Начали останавливать прохожих, и я на ломаном немецко;русском пыталась расспрашивать, как нам попасть в парк. К счастью, меня понимали, и довольно быстро мы парк разыскали.
Парк был шикарный! Огромные многовековые реликтовые деревья тянулись к небу, и попадались экземпляры, которые мы не могли обнять даже вдвоём – казалось, что эти деревья видели столько всего, что, если прислушаться, они могли бы рассказать целую историю Европы. По краям ровных дорожек хвастливо пестрели изумительной красоты цветы, яркие, сочные, будто нарисованные рукой художника, который очень любил жизнь и хотел, чтобы она была цветной. По дорожкам не спеша прогуливались отдыхающие: кто с коляской, кто с книгой, кто просто так, чтобы подышать этим особенным, парковым воздухом. Было много детей: они бегали, смеялись, и от этого в парке жило какое;то особенное, лёгкое счастье, не громкое, а тихое, домашнее.
Но скамеек мы не видели. И продолжали их искать. Это была новая цель дня: найти ту самую, идеальную скамейку, на которой можно будет просто сидеть и смотреть, как мир живёт своей обычной, прекрасной жизнью. И вдруг неожиданно мы вышли на большую поляну, ощущение, что парк нарочно прятал её до поры до времени, чтобы подарить нам в самый нужный момент. В середине поляны лежало озеро, тихое, словно зеркало, в котором отражалось глубокое, чистое голубое небо. По периметру озера, спиной к парку, вкруговую стояли скамейки, специально расставленные так, чтобы весь мир был перед глазами, а ты мог просто сидеть и ни о чём не думать. Но самое главное – в озере плавали лебеди! Чёрные лебеди!
Никогда в жизни я не видела лебедей. От восторга перехватило дух, и на секунду даже ноги будто приросли к земле: я боялась пошевелиться, будто от резкого движения эта красота могла рассыпаться, как сон. Лебеди скользили по воде так плавно, так неторопливо, будто знали какую;то важную тайну и не торопились её выдавать. Их чёрные перья отливали то тёмно;синим, то фиолетовым, то вдруг вспыхивали угольным блеском на солнце.
Мы сели на свободную скамеечку. И я почувствовала, как уходит всё лишнее: и страх перед охранником, и усталость от долгих прогулок, и тревога, что день может не получиться. Осталась только эта минута. Только озеро. Только лебеди. Только тихое, ровное дыхание Коли рядом. Я положила голову на плечо друга, и мы, затаив дыхание, молча, чтобы не спугнуть волшебство, любовались этими сказочными птицами. Сидели долго, не разговаривали, только изредка посматривали друг другу в глаза.
Ушли все тревоги. На душе было радостно и спокойно, весь мир на мгновение замер и сказал: «Всё хорошо. Ты на своём месте». Казалось, что воздух был наполнен какой;то благодатью, чистой, прозрачной, как эта вода, и такой же глубокой. И до меня вдруг дошло: эта благодать и есть Любовь! Любовь была во всём: и в голубом бездонном небе над нами, и в роскошных цветах на клумбах, и в развесистых ивах, с нежностью склонившихся к сказочному озеру, и в этих прекрасных элегантных птицах, грациозно скользящих по глади хрустальной воды, и в наших глазах, в наших руках, которые мы не расцепляли, словно боялись, что если разожмём пальцы, то это мгновение улетит, как птица.
Между тем становилось прохладнее, воздух наливался вечерней свежестью, и в нём уже чувствовалось приближение ночи. Тени от деревьев ложились на дорожки длинными тёмными полосами, фонари загорались один за другим, и парк, ещё недавно полный голосов и шагов, теперь почти опустел – посетители разошлись, унося с собой свои разговоры и смех. Пора было и нам. Уходить не хотелось, но время не стояло на месте, и мы всё же встали. Коля сунул руки в карманы своих брюк и вдруг его лицо изменилось: глаза округлились, брови взлетели вверх, и он выдохнул: «Не понял!..» И тут же вынул из одного кармана пропуск, потом из другого – ещё один. Два одинаковых кусочка картона с печатями, с нашими именами. Я замерла на секунду, и сразу вспомнила, как утром, перед завтраком, подошла к другу и положила свой пропуск в его карман, чтобы не потерять. И благополучно забыла об этом. И вот теперь выходило, что Коля, ничего не подозревая, показывал в течение дня то один пропуск, то другой. Радости нашей не было предела! Взявшись за руки, побежали на турбазу. Там нас ждали переживающие за нас друзья. Мы всех успокоили, что пропуск нашёлся и всё хорошо.
Прибыв на турбазу, я взахлеб начала рассказывать друзьям, какое чудо мы видели! Какое прекрасное озеро! И какие красивые лебеди! А ещё там был маленький лебедёнок! Вы представляете, он такой крошечный, а уже плывёт! И, так старается не отставать! – говорила я, размахивая руками, будто хотела нарисовать в воздухе этого малыша.
Подошли руководители. Один из них, тот, что всегда казался строгим, но на самом деле просто берег нас, как цыплят, послушал, послушал, потом чуть улыбнулся и сказал, глядя на меня: «Ты сама у нас, как лебедёнок!» С этих пор до конца поездки по имени меня больше никто не называл, только «наш лебедёнок». Вечером, когда все легли, я долго не могла уснуть. Вспоминала весь прошедший удивительный день. И думала о том, что мы не случайно потеряли пропуск. Иначе как бы мы увидели это волшебное озеро с лебедями? И как бы я поняла, насколько прекрасна Любовь? Мне судьба дала возможность по-настоящему почувствовать любовь. Об этом чувстве пишут и говорят так много... И теперь я поняла почему. Потому что это самое ценное, что только может существовать в нашем мире.


Встреча с морем

Следующие пять дней мы провели в приморском Штральзунде. Город пах солью, ветром и чем;то бесконечно свободным. Сам воздух здесь был другим, гуще, звонче, в нём навсегда застыли и крик чаек и шёпот волн. Но самым незабываемым событием стала встреча с морем. До этого я видела его только на картинах и в кино: на полотнах оно бывало то грозным, тёмно;синим, с тяжёлыми пенными гребнями, то ласковым, бирюзовым, как в летних фильмах, где все смеются и бегают по берегу. Я очень ждала этой встречи, будто знала: настоящее море – оно совсем другое, оно не помещается ни в рамку, ни в экран. И вот свершилось!
Карина привела нас с девочками на широкий роскошный песчаный пляж. Песок был мелким, белым, почти как сахарная пудра, и так приятно пружинил под ногами, что хотелось идти и идти, не оглядываясь, пока не кончится берег. Воздух был чистым, прозрачным, и в нём не было ни пыли, ни городской гари – только соль, только ветер, только бесконечность впереди.
Непередаваемая энергетика! А когда я увидела море, показалось, что моё дыхание просто остановилось. Это было незабываемое зрелище! Чем ближе к морю, тем сильнее бьётся сердце...  И вот я стою на берегу, прохладные волны ласкают мои ноги. Я пытаюсь взглядом охватить бескрайние морские просторы, и чувство небывалой радости переполняет меня.
— Здравствуй, море! – кричу я. – Здравствуй!!
В ответ море облизывает мои ноги, закапывает их в песок. Волна, набегая на берег, нежно щекочет пятки… Беру воду в ладошки и подкидываю вверх – она рассыпается на миллионы блестящих алмазиков. Море может быть приветливым и шаловливым. Оно не кричало, не билось о берег, а тихо, уверенно дышало: раз – и волна накатывает, два – и отступает, оставляя на песке тонкую кружевную кайму, которая тут же тает. Оно было огромным, живым, и казалось, что если долго смотреть, можно увидеть, как оно меняется каждую секунду: то становится серо;стальным, то вспыхивает зелёным, то вдруг ловит солнце и рассыпается по воде золотыми искрами.
Я остановилась у самой кромки, чувствуя, как холодный край волны лижет пальцы ног, и замерла, боясь спугнуть этот миг. Девочки смеялись, бегали, брызгались, а я стояла и просто смотрела, хотела запомнить каждую деталь: как песок прилипает к мокрым ступням, как ветер треплет волосы, как солёные брызги оседают на коже и остаются горьковатым привкусом на губах.
К этому времени подошли наши ребята с руководителями, подбежал Николай.
— Почему не купаешься?
— Тебя ждала…
Быстро побросали свою одежду на песок и с криками радости умчались в море… Я хохотала, мокрая с головы до ног, счастливая до дрожи, и чувствовала, как эта морская свобода проникает внутрь, смывая усталость, тревоги, все те «надо» и «нельзя», которые обычно висят на плечах невидимым грузом.
Вечером, перед сном, я думала: «Вот и встретила я сегодня Море. Не на картине, не в кино, а по;настоящему. Оно оказалось больше, чем я думала, и тише, и мудрее. Оно не кричит, не требует, не торопит. Оно просто есть. И в этом „просто есть“ столько покоя, столько силы, что хочется стать такой же: не бояться быть большой, не стесняться быть маленькой, просто идти вперёд, как волна идёт к берегу, и знать, что за каждым откатом обязательно будет новый накат. И что рядом есть те, кто не даст утонуть».
Все три дня, которые провели в Штральзунде, мы старались обязательно хоть часок побывать на берегу. Море, пляж, песок – что ещё надо для полного счастья?! Воздух тут – нечто головокружительное и ни с чем не сравнимое. Это – свежесть и свобода, это – аромат дальних странствий. Можно часами смотреть на волны, слушать их шёпот и, забыв обо всём, думать о вечном. Так здорово сидеть на песочке, закрыв глаза, вытянув ноги почти к самой воде. Море так успокаивающе шумит, что забываешь, где ты и кто ты!
***
Несмотря ни на что, к этому времени, видимо, все подустали от Германии, от экскурсий, от вечного «по расписанию», от необходимости всё время быть собранными и внимательными. Ностальгия прочно поселилась в нашей группе – она витала в воздухе, как запах свежего хлеба, который вдруг вспоминается особенно остро, когда его нет рядом. Всё чаще звучало: «Скорей бы домой». И всё чаще слышалось: «А у нас это лучше… И это – тоже лучше…» Ребята мечтательно закатывали глаза и вслух перечисляли, что первым делом съедят, когда вернутся: кто;то – жареную картошку с луком, такую, чтобы корочка хрустела, а внутри была мягкой и рассыпчатой; кто;то – кусочек маминого пирога; кто;то просто хотел горячего чая из родного чайника, с тем самым вкусом, который не повторит ни один заграничный кафетерий. Девчата вспоминали наше мороженое – то самое, в вафельном стаканчике, которое в жару тает быстрее, чем успеваешь его съесть, и от этого становится ещё вкуснее. И уже всем казалось, что лучше нашего Ульяновска города и нет: там знакомые улицы, там пахнет домом, там всё своё, родное, понятное без слов.
И вот пришло, к всеобщей радости, время возвращаться домой. В автобусе мы сидели уже не как в начале поездки, не с горящими глазами, не в ожидании новых чудес, а тихо, спокойно, будто каждый уже мысленно шагал по родным тротуарам. Нас снова привезли в Берлин, на вокзал. Поезд «Берлин–Москва» ждал нас, будто огромный терпеливый зверь, готовый унести нас туда, где всё будет своим.
Попрощались с нашей любимицей Кариной. Она стояла у вагона, улыбалась, махала рукой, и в её глазах тоже была лёгкая грусть – не оттого, что мы уезжаем, а оттого, что такие дни не повторяются. Многому мы научились у неё: терпению, внимательности к мелочам, умению видеть красоту в каждом городе, в каждом человеке. А она, кажется, чему;то научилась у нас – нашей непосредственности, нашей способности радоваться простым вещам, нашей шумной, искренней дружбе.
Расставались с взаимной благодарностью. Кто;то крепко обнял её, кто;то шепнул «спасибо», кто;то просто долго смотрел, будто хотел запомнить её улыбку. И в этом прощании не было обиды или спешки – только тепло и понимание: мы стали чуть другими, и в этом есть её заслуга.
Коля стоял рядом, не торопил, не тянул к вагону, будто тоже хотел дать мне ещё минуту постоять здесь, на этом вокзале, и попрощаться не только с Кариной, но и с этой поездкой. «Ну что, лебедёнок, – тихо сказал он, чуть улыбнувшись, – пора.» Я кивнула, сглотнула комок в горле и тоже улыбнулась: «Пора».
Поднялись в вагон, нашли свои места, и поезд медленно тронулся. За окном поплыли берлинские улицы, потом вокзальные постройки, потом поля, ровные и спокойные. Я смотрела в окно, а в голове всё ещё звучали голоса ребят, смех на берегу, шёпот волн, крик чаек. А потом вдруг подумала: «Не хочу, чтобы эти дни остались только воспоминаниями. Хочу, чтобы они жили во мне. Чтобы, когда буду жарить картошку на кухне, или гулять по Ульяновску, или сидеть вечером у окна, я бы чувствовала: я была там. Видела чёрных лебедей. Бегала по песку. Кричала морю „здравствуй!“ И рядом был Коля, который просто стоял и улыбался, потому что ему было хорошо оттого, что мне хорошо.
Поезд шёл вперёд, увозя нас всё дальше от Германии и всё ближе к дому. А я сидела у окна, смотрела, как за стеклом мелькают поля и леса, и чувствовала, что позади – целая история, которую никто у меня не отнимет. Она жила теперь во мне: в памяти о каждом городе, о каждом разговоре, о каждом мгновении, когда сердце замирало от восторга или сжималось от тоски по далёкому родному краю.
В вагоне всё так же собирались у нас в купе, но вели себя уже тише – не потому, что не хотелось петь, а потому, что голоса будто сами становились мягче, словно не хотели тревожить эту тонкую, хрупкую грань между дорогой и домом. Словно боялись спугнуть то самое чувство, когда ты уже почти дома, и хочется просто беречь эту близость, не растрачивая её на громкие слова. Под гитару пели свой гимн – песню «Прожектор». Она теперь звучала не так задорно, как в первые дни, когда всё было впереди, и каждый город казался приключением. Теперь мелодия лилась чуть глуше, с какой;то особой теплотой, и в каждом слове пряталась благодарность за пройденный путь. В ней слышался и смех, и усталость, и тихая гордость: мы смогли, мы прошли, мы не растеряли себя. Остальные песни тоже были патриотические: революционные, песни Гражданской и Отечественной войн. Особенно любили «Катюшу». И когда звучали знакомые строчки: «Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой…» – все подтягивали, кто как умел. Голоса сливались в нестройный, но такой искренний хор. В нём не было ни мастерства, ни выверенной гармонии, зато было столько родного, столько своего, что даже у самых весёлых на глазах наворачивались слёзы. Мы не просто пели, этими словами и аккордами мы прокладывали себе дорогу к родным улицам, к вечернему свету в окнах, к тому самому тихому счастью, которое не бросается в глаза, но греет душу. И каждый раз, когда в общем пении вдруг проскальзывала чья;то чуть дрожащая нота от волнения или от нахлынувших воспоминаний, она становилась самой настоящей, самой важной. Потому что в ней была правда: нам было дорого всё, что мы пережили, и мы хотели привезти эту правду домой, сохранить её, передать дальше. И пусть впереди ещё были часы дороги, пусть за окном всё так же мелькали чужие поля и леса, в наших сердцах уже загорался свет родного дома. Он становился всё ярче с каждой спетой песней, с каждым тихим словом с каждым взглядом, в котором читалось: скоро. Совсем скоро. По;прежнему, когда все ложились спать, мы с Колей выходили в коридор. Вагон мерно покачивался, колёса выстукивали свою бесконечную песню, а за окном мелькали тёмные силуэты полей и редких станций. Мы стояли у окна, смотрели, как проносятся мимо огоньки, и говорили уже меньше, больше молчали. В этом молчании не было пустоты, оно было наполнено тем, что и так было понятно без слов: над нами нависло тревожное ожидание разлуки. Ещё немного – и поезд привезёт нас в Москву, а там каждый поедет своей дорогой, и неизвестно, когда снова соберёмся все вместе, будем смеяться, петь под гитару и вспоминать, как бежали от охранника и как кружились на карусели.                — Что думаешь, как дальше будет? – спросила я однажды, не глядя на Колю, будто боялась, что если посмотрю, то не смогу сдержать слёзы. Он чуть пожал плечами, но в этом движении не было растерянности – только спокойная уверенность.
— Не знаю как, – тихо ответил он, – но знаю, что хорошо!
И от этих слов становилось чуть легче. Не потому, что они всё объясняли, а потому, что в них было столько веры, столько простого, твёрдого тепла, что хотелось ему верить. Хотелось верить, что всё и правда будет хорошо, что эта поездка не исчезнет, не растворится в буднях, а останется с нами – в памяти, в голосе, в том, как мы теперь смотрим на мир.
Я кивнула, уткнулась лбом в холодное стекло окна, смотрела, как мелькают огни, и думала: «Пусть это не кончается. Пусть я ещё хоть немного постою вот так, рядом с ним, и буду знать, что он здесь, что не даст мне испугаться того, что ждёт впереди». А Коля стоял рядом, не пытался меня утешать лишними словами, не торопил, просто был рядом – и этого хватало.
Когда мы вернулись в купе, ребята уже спали, кто;то тихо посапывал, кто;то завернулся в одеяло с головой. Я легла, закрыла глаза, но сон не шёл. В голове всё ещё звучала «Катюша», стучали колёса, шелестел прибой в Штральзунде, и где;то далеко, будто из другого мира, слышался тихий голос Коли: «Не знаю как, но знаю, что хорошо».

***
По приезде в Москву мы в тот же день пересели в поезд на Ульяновск. Вагон был уже не тот, что вез нас в Германию: здесь всё казалось привычнее, роднее, но от этого не становилось легче. Наоборот, с каждым километром, приближавшим к дому, сердце сжималось всё сильнее.
Вся группа тут же улеглась спать, усталость от дороги, от впечатлений, от целой жизни, прожитой за эти дни, наконец;то взяла своё. Ребята сворачивались в одеяла, закрывали глаза, и почти сразу по купе разносилось тихое посапывание. А мы с Колей не могли уснуть. Обнявшись, простояли в коридоре всю ночь. Вагон качало, колёса выстукивали свою бесконечную песню, а мы будто пытались удержать эти последние часы, когда ещё можно стоять вот так, прижавшись друг к другу, и чувствовать, что ты не один. Утром подружки посоветовали: «Идите, посидите в купе. Тут места хватит.» – и сами ушли в соседнее, будто нарочно оставили нас наедине с этой последней тишиной.
Мы сели, прижавшись друг к другу. И тут слёзы, которые я весь вечер сдерживала, хлынули неудержимо – по щекам, по подбородку на сцепленные пальцы. Я вытирала их, но они не останавливались, будто вся та радость, весь свет этих дней теперь вытекал из меня в этих слезах, потому что иначе я бы просто разорвалась от боли расставания. Я знала, что Коля должен выйти раньше, так как жил с родителями в районе.
— Ну, давай я поеду с тобой, провожу тебя, – предложил он, будто хотел хоть так оттянуть минуту разлуки.
— Нет. Не надо. Тебя будут встречать родители и друзья – прошептала я, стараясь говорить твёрдо, но голос всё равно дрожал.
— Пожалуйста, перестань плакать, – тихо просил он, гладя меня по волосам, будто пытался собрать меня по кусочкам, чтобы я не рассыпалась прямо здесь, в этом купе.
— Я не плачу, это просто слёзы текут, оправдывалась я, сама понимая, как нелепо это звучит. Но мне хотелось хоть немного сберечь его от своей боли.
— Я же не смогу уйти, пока ты плачешь, – сказал он, и в его голосе была такая мука, будто эти слёзы резали его сильнее, чем любые слова.
— Иди… Я не буду плакать. Ты же знаешь, я сильная, – проговорила я, глядя ему прямо в глаза и изо всех сил стараясь, чтобы в них не было этой бездонной тоски.
— Тогда не смотри мне вслед, – попросил он, и я поняла: ему тоже невыносимо было думать, что я буду стоять у окна и смотреть, как он уходит.
— Не буду, – пообещала я.
Коля крепко обнял меня на прощание – так крепко, что на миг стало трудно дышать, и в этом объятии было всё: и «спасибо», и «прости», и «я буду помнить», и «не забывай». А потом быстро вышел из купе, будто боялся, что если задержится хоть на секунду, то уже не сможет уйти. Как будто оторвал половину меня и унёс с собой.
Дверь закрылась, и купе вдруг стало огромным, пустым и холодным. Мне стало невыносимо страшно. Это не была обычная тревога, не лёгкое волнение перед переменами – это был настоящий ужас: чувство, что я никогда его больше не увижу, что эта минута – последняя, что нам никогда не быть вместе, что всё, что было между нами, растворится в буднях, как пена на берегу. Я прижалась лбом к холодному стеклу окна, смотрела, как мелькают столбы, деревья, полустанки, и думала: «Как же так? Как мир может быть таким же, как раньше, если в нём теперь нет его рядом?» И вдруг вспомнила слова, которые он повторял всю дорогу: «Не знаю как, но знаю, что хорошо!» Я вцепилась в них, как в соломинку. Повторяла про себя снова и снова, будто если повторять, они станут правдой: «Не знаю как… но будет хорошо…» Мне казалось, что вместе с ним ушла целая эпоха моей жизни – та, где всё было впервые, где каждый день приносил чудо, где я училась видеть красоту в простом и верить, что мир добрый. Я не знала, как сложится дальше. Не знала, увидимся ли мы когда;нибудь снова. Но я знала одно: он научил меня главному – верить, что даже когда очень больно, впереди всё равно есть что;то хорошее. И я буду держаться за эту веру…

***
Приехав в Ульяновск, мы долго прощались друг с другом, с руководителями. Никак не могли разорвать эту ниточку, что столько дней держала нас вместе, не давала рассыпаться в чужой стране, в чужих городах среди расписаний и тревог. Каждый хотел сказать ещё хоть слово, обнять ещё раз, будто этими объятиями можно было удержать поездку, не дать ей стать просто воспоминанием.
Я всё плакала, не могла остановиться: слёзы катились сами, и я даже не пыталась их прятать – все и так всё понимали. Вся группа по очереди подходила, обнимала, гладила по плечу, шептала:
— Не плачь! Николай тебя очень сильно любит, и всё у вас будет хорошо!
Руководители, те, кто столько дней держали нас всех в узде, следили, чтобы никто не потерялся, не опоздал, не попал в беду, теперь сами стали вдруг какими;то особенно мягкими, терпеливыми. По очереди обняли меня, и каждый будто старался передать мне частичку своей уверенности.
— Ну что, наш лебедёнок, ты раскисла? – тихо сказал старший руководитель, чуть прижимая меня к себе, как ребёнка, которого хочется защитить от любой беды. – Николай – парень серьёзный. Если он сказал, что всё будет хорошо, значит, так и будет. Ты ему верь.
Я кивала, вытирала слёзы, старалась улыбнуться, потому что не хотела, чтобы они думали, будто поездка сломала меня. Нет, она не сломала. Она меня раскрыла, научила видеть и чувствовать так остро, что теперь от этой ясности было даже больно.
Подошли Колины друзья:
— Мы тебя проводим до дома, – решительно сказал один. Я замотала головой, всхлипнула:
— Не надо… Я сама.
— Мы обещали Николаю, – спокойно ответил другой. – Он нас очень просил.
Пришлось согласиться. Но, когда мы уже шли по знакомым ульяновским улицам, где всё было своё, родное, но отчего;то сейчас казалось чуть чужим, я вдруг остановилась и тихо попросила:
— Я не могу сейчас явиться домой. Не хочу, чтобы мама видела меня заплаканной. Проводите меня до подруги.
Мы шли не торопясь. Город пах Волгой, пылью, нагретым за день асфальтом, и этот запах был такой родной, что от него опять хотелось плакать – но уже не от горя, а оттого, как сильно ты скучал по этому воздуху, по этим улицам, по этому ощущению, что ты дома.
Моя подруга Галя была очень удивлена, увидев меня зарёванной и с чемоданом.
— Что случилось? – испуганно спросила она, схватив меня за плечи, будто боялась, что, если не удержит, я просто рассыплюсь на части прямо у порога.
— Галочка, милая, не спрашивай меня, пожалуйста. Я всё расскажу завтра. А сейчас я хочу спать, – прошептала я, цепляясь за эту просьбу, как за последнюю возможность хоть на час спрятаться от своей боли. Но уснуть я так и не смогла. Лежала, смотрела в потолок, где в лунном свете плясали тени от ветвей за окном, а слёзы всё катились и катились, и я поняла, что не смогу держать это в себе. И тогда я рассказала Гале всё-всё, с самого начала: про пропуск, про охранника, про карусель, на которой Коля кружил меня, про парк и чёрных лебедей, про море в Штральзунде, про песни под гитару в вагоне и про то, как мы с Колей стояли в коридоре и молчали, потому что слова были не нужны. Галя слушала, поджав ноги, обхватив колени руками, не перебивая, только иногда кивала.
— А вы уже целовались? – наконец тихонько поинтересовалась она, когда я замолчала, выдохшись от собственных слов.
— Нет, – ответила я, и в этом «нет» не было ни сожаления, ни горечи – только чистая правда.
— Почему?
— Мы просто любим друг друга, – сказала я, сама удивляясь, как просто и как точно это звучит. Не «хотели», не «пытались», а именно «любим». И в этой любви не было ничего торопливого, ничего, что нужно было бы догонять. Она была огромная, спокойная, настоящая.
— Наденька, да что же ты плачешь? – Галя вдруг наклонилась ко мне, схватила мои ладони в свои, тёплые, живые, настоящие. – Это же так прекрасно! Наконец-то и ты влюбилась. Я так рада за тебя!
Я посмотрела на неё и снова заплакала, но теперь уже не только от боли, а ещё и оттого, что кто-то видит в этом не беду, а чудо.
— Да, Галя, это было прекрасно, даже сказочно прекрасно. Но я знаю, что больше его не увижу! – проговорила я сквозь слёзы, и от собственной уверенности в этой беде становилось ещё страшнее.
— Что ещё выдумала?! – вдруг рассердилась подруга, встряхнула меня легонько за плечи, как встряхивают, чтобы прогнать дурной сон. – Ты это брось! Если он такой, каким ты его рассказываешь, если он столько для тебя сделал, если он тебе обещал, что найдёт, – значит, найдёт! Ты слышишь? Не смей заранее хоронить своё счастье!
И от этой её сердитой, горячей веры мне вдруг стало чуть легче. Не потому, что страх исчез, а потому, что теперь он был не один на один со мной, а разделился на двоих, и от этого стал меньше. Утром Галя проводила меня домой. Мы шли по улицам, которые теперь казались не такими чужими, как вчера: солнце светило ярче, воробьи чирикали нахально и весело, будто говорили: «Ну вот, а ты плакала! А мир-то жив, и ты жива!»
Маме я так и не сказала, что приехала вчера и ночевала у подруги.
Достала подарки и гостинцы, которые привезла для мамы и сестрёнки из Германии. Они тут же увлеклись их рассматриванием, крутили в руках, восхищались, примеряли, и на моё душевное состояние никто не обратил внимания.

Прогулка

Не прошло и двух часов, как к нам зашла соседка, тётя Валя, – она всегда всё знала первой, будто у неё во дворе были свои тайные телеграфы.
— Надюш, а тебя у подъезда ждёт какой-то парень. Назвался Николаем.
Я вскочила и выбежала на улицу. Да! Это был мой Коленька!
— Как, ты здесь?! – крикнула я, задыхаясь от радости.
— К тебе приехал. Пойдём, погуляем?
— Сейчас, только отпрошусь у мамы! – выдохнула я и снова влетела домой, будто боялась, что, если задержусь хоть на минуту, он исчезнет, как сон. Вбежала домой:
— Мама, можно я пойду погуляю?
— Кто этот парень? – строго спросила.
— Мой друг. Мы вместе ездили в Германию. Расскажу потом.
— Иди. Только недолго.

***
— Уходим скорее, пока не вернули, – заговорщицки шепнула я, подойдя к любимому.
— Тогда бежим!
И мы побежали. Когда остановились, рассмеялись.
— Почему мы с тобой всегда бежим? – спросила я.
— А чтобы везде успеть!
— А на сколько ты приехал?
— До вечера. Вечером на пригородном поезде – домой, а завтра мы с ребятами едем в Самару. Поступать в институт.
— Ты меня там не забудешь?
— Тебя забу-у-у-дешь! Ты же – мой лебедёнок, моё счастье! Я буду тебе писать.
В этот день мы успели многое: погулять по Венцу, где ветер гулял между домами и будто шептал истории, которые город копил годами; поесть мороженого, того самого, с густой сливочной пенкой, которое таяло на языке и тут же требовало ещё одну порцию; прогуляться по парку имени Свердлова, где тени от лип ложились на дорожки прохладными узорами, а воздух пах травой, нагретой солнцем, и чем;то бесконечно своим, родным. Покатались на аттракционах: я визжала, когда карусель взмывала вверх, а Коля только смеялся, крепко держа меня за руку, будто знал: с ним мне ничего не страшно. Потом пошли в кино. Но не досидели и до половины: в зале было душно, экран казался каким;то далёким и ненастоящим, а нам хотелось быть здесь, в этом городе, под этим небом, где всё было живым и настоящим. Мы заговорщицки переглянулись, тихо встали и выскользнули в тёплый вечерний воздух, будто снова сбежали от чего;то скучного ради чего;то по-настоящему важного.
На улице было жарко, солнце ещё цеплялось за крыши домов, и мы, не сговариваясь, спустились к Волге. Вода манила прохладой, и мы долго плавали, ныряли, смеялись, когда волны накрывали нас с головой, а потом выныривали и отряхивались, как мокрые щенки. А после ещё дольше сидели на берегу, подставив лица лёгкому ветру, который тянулся с реки, и смотрели, как Волга катит свои воды мимо, спокойно и неторопливо, зная все наши тайны и не торопясь их выдавать.
— Вспомни, как в ГДР мы сидели у озера, – тихо сказал Коля, вытянув ноги и уперевшись локтями в песок. – Там было красиво. Тихо.
Я улыбнулась, вспоминая тот парк, те мгновения, когда мир казался чуть волшебнее, чем обычно.
— Да… Тогда мы попали словно в сказку! – ответила я, поджав колени и обняв их руками. Но знаешь, я ни о чём не жалею. Ни об одном дне.
Коля чуть наклонил голову, посмотрел на меня так, что у меня сердце подпрыгнуло и замерло, где;то в горле.
— А у нас на Волге всё равно лучше, – сказал он уверенно, будто это была не просто фраза, а истина, которую он носил в себе давно. Я рассмеялась, но тут же снова стала серьёзной:
— Сейчас да. Но тогда… тогда тоже была своя сказка.
Коля протянул руку, взял мою ладонь, переплетя наши пальцы так, что это простое движение вдруг стало важнее любых слов.
— Для меня и сейчас сказка продолжается, – тихо произнёс он, глядя не на воду, а на меня. – И будет продолжаться. Где бы я ни был.
Я опустила глаза, потом снова подняла их на него и прошептала:
— И для меня…
Мы долго молчали, слушая, как река шепчет что;то своё, как кричат чайки, как где;то далеко играет гармошка, и её звуки плывут над водой, будто мостики между берегами, между днями, между нами. А потом солнце стало садиться, окрашивая небо в тёплые, медовые тона, и день, такой полный, такой счастливый, начал потихоньку сдавать свои права вечеру.
Когда мы наконец поднялись, чтобы идти, ноги были тяжёлыми от песка, от долгого дня, от всех этих шагов, которые мы сегодня сделали вместе. Но сердце, наоборот, казалось лёгким, будто готово было взлететь.
По дороге домой мы шли медленно, не торопясь, будто хотели удержать этот день ещё хоть на минуту. День пролетел как один миг. Сказка заканчивалась, как будто кто-то говорил нам: «Ваше время истекло…»
Когда мы подошли к моему дому, было совсем темно. Я знала, что мне попадёт от мамы, но впервые ничего не боялась. Мы стояли под деревом, и я, вспомнив слова подруги Гали, попросила:
— Поцелуй меня, пожалуйста...
Коля потянулся ко мне, но я, вдруг испугавшись, прошептала:
— Нет! Не надо!
— Почему? – удивился Николай.
— А вдруг не понравится? И мы всё испортим.
Коля обнял меня, прижал к себе. Так мы и стояли, обнявшись. Милый гладил меня по голове.
— Мне пора, а то опоздаю, – услышала я.
— Хорошо, иди.
— Нет, ты иди.
И я пошла, не оглядываясь, домой. Знала, что, если остановлюсь, он не уйдёт и действительно опоздает.

Несостоявшееся свидание

Наступил сентябрь. Воздух стал прозрачнее, в нём уже не было той густой, жаркой сладости, что висела над городом всё лето. Но мне казалось, что даже осень теперь пахнет по;другому – не грустью, а ожиданием. Потому что Николай учился в Самаре, а письма от него приходили ежедневно.
Однажды он написал, что скоро увидимся. Предложил встретиться на площади Ленина. И вот наступил этот день. Впервые в жизни я спешила на свидание. Я надела то самое платье, в котором ездила в Германию, будто оно хранило в себе запах моря и ветра Штральзунда. И шла по улицам, и мир будто подстраивался под моё настроение: машины передо мной останавливались, водители улыбались и пропускали вперёд. Я была самым счастливым человеком на земле. Я люблю! И я любима! Это чувство было таким огромным, что казалось, его видно со стороны – по тому, как я улыбаюсь прохожим, как чуть подпрыгиваю на каждом шагу, как смотрю на небо, будто оно сегодня синее только для меня.
Придя на площадь Ленина, я не увидела своего любимого. Сначала это не встревожило меня: была уверена, что он вот;вот появится. Прохаживаясь туда;сюда, кружилась, хотела, чтобы он заметил меня издали, и всё ждала, что сейчас подойдёт сзади, закроет мне глаза руками и скажет: «Угадай, кто?» – как мы шутили летом.
Но никто не подходил. Площадь жила своей обычной жизнью: бежали куда;то по делам взрослые, смеялись дети, старушка продавала астры, и их терпкий осенний запах смешивался с прохладой воздуха. Я всё ходила, всё смотрела по сторонам, всё надеялась. Поняв, что он опаздывает, села на скамейку, с которой просматривалась вся площадь. Любимого не было. Прождала около трёх часов. Солнце уже не грело, а только светило – холодно и равнодушно. Люди на площади менялись, одни уходили, другие приходили, а я всё сидела, всё смотрела, всё ждала. А потом поняла, что, наверное, что;то случилось и он не смог приехать., он бы нашёл способ дать знать. Значит, просто не смог приехать.
Домой я возвращалась в убитом состоянии. Шла с опущенной головой. Под ногами заметила опавшие жёлтые листья. Когда они успели нападать?
Подул ветерок, и на меня упало несколько листьев. На душе стало тревожно… Наше с Колей лето закончилось.


Страшное известие

Потянулись длинные дни. Писем почему-то не было. Я не находила себе места. Почему он не пишет? Почему? Прошли ещё долгие, мучительные несколько недель. Писем не было. Решила сходить поговорить с Галей. Я знала, что она была в отпуске и уезжала из города. Но к этому времени должна была вернуться. Отпросилась у мамы к Гале с ночёвкой.
Открыв дверь, подруга обняла меня:
— Проходи.
— Я поговорить…
— Проходи, проходи.
Мы сели с подружкой на кровать, и я начала рассказывать: как мы с Колей договорились встретиться, а он почему-то не пришёл на свидание. Прекратились и письма. Может, где-то затерялись?
Галя, обнимая меня, внимательно слушала, не перебивая, пока я выкладывала всё до последней капли: про площадь Ленина, про три часа на скамейке, про опавшие листья, про эту невыносимую тишину, в которой не было ни строчки от Коли. Когда я наконец выдохлась и затихла, она чуть отстранилась, посмотрела на меня так, будто хотела сперва убедиться, что я выдержу то, что она сейчас скажет, и тихо спросила:
— Коля у тебя из деревни К…?
— Да
— Фамилия его – С…?
— Да… – и тут мне вдруг стало страшно – не просто тревожно, как все эти недели, а по;настоящему, до ледяного холода в пальцах. Сердце споткнулось и пошло медленнее, будто уже знало, что сейчас услышит что;то, после чего мир станет другим. Мне становилось всё страшнее. Воздух в комнате будто сгустился, стал тяжёлым, и каждый вдох давался с трудом.
— Галя, что ты хочешь сказать? Не тяни! – голос сорвался, стал тонким, чужим.
Подруга вздохнула, сжала мои руки так крепко, что даже больно стало, но эта боль была хорошей, настоящей, она держала меня, не давала рассыпаться.
— Моя бабушка, – продолжала она, подбирая слова, будто каждое из них было острым и могло порезать, – живёт в деревне. А я к ней ездила в гости. Она мне рассказала, что в соседней деревне погиб парень. Его звали Николаем С… Я тогда подумала, что однофамилец твоего. Но сейчас думаю: а вдруг это он?
Слова повисли в воздухе, тяжёлые, холодные, как камни. Я замотала головой, закрыла уши ладонями, будто так можно было не дать этим словам проникнуть внутрь, не дать им стать правдой.
— Нет! Галя, нет! Не говори так! Не может этого быть! Не может!! – крик вырвался сам, резкий, отчаянный, и я тут же притихла, испугавшись собственной громкости, будто если буду кричать, то сделаю эту страшную мысль настоящей.
Галя не стала спорить, не стала говорить «ну, может, и не он», не стала утешать пустыми надеждами. Вместо этого она просто притянула меня к себе, крепко прижала, пока я дрожала, и тихо, но твёрдо сказала:
— Наденька, мы не будем гадать. Завтра утром поедем к моей бабушке. Узнаем всё точно. Прямо спросим: про какого Николая она говорила, из какой деревни, сколько ему было лет. И тогда будем знать. А пока… пока не надо себе ничего придумывать.
Я уткнулась ей в плечо, цеплялась за её свитер, за этот знакомый, родной запах, за её уверенность, которая сейчас была для меня, как перила на крутой лестнице.
— А если это он… – прошептала я, и голос мой звучал так тихо, что, казалось, даже комната боялась его услышать.
— Если это он, – Галя чуть крепче обняла меня, – мы будем плакать. Вместе. И будем помнить. Но сначала узнаем. Сначала увидим всё своими глазами и услышим своими ушами. Договорились?
Я кивнула, не в силах сказать ни слова. В голове крутилось: «Нет, это не он. Это не может быть он. Он обещал писать. Он не мог просто исчезнуть».
Мы просидели так долго, пока за окном совсем не стемнело, и только тонкая полоска света из кухни падала на пол, деля комнату на «до» и «после». Потом Галя уложила меня на свою кровать, укрыла тёплым пледом, села рядом, взяла мою руку в свою и стала тихо рассказывать про бабушку, про деревню, про то, как там по утрам кричат петухи и пахнет свежим хлебом, про всякие обычные, простые вещи, которые помогают не думать о самом страшном. А я лежала, смотрела в темноту и шептала про себя, как заклинание: «Это не он. Это не он. Просто совпадение. Завтра мы приедем, бабушка скажет: «Да нет, тот Николай был из другой деревни, постарше» – и всё снова станет хорошо». Но сердце не слушало этих слов. Оно сжималось и замирало, будто уже прощалось. Всю ночь мы не спали. Я тихо плакала, без всхлипов, почти беззвучно – так, что слёзы просто катились по щекам и падали на Галину подушку, оставляя тёмные пятнышки. А Галя всё гладила меня по спине, шептала какие;то простые слова – про то, что утро вечера мудренее, про то, что нельзя верить страхам, пока не узнаешь правды, про то, что всё обязательно разъяснится. Но её слова скользили мимо, не задерживались, потому что в голове у меня стучало только одно: «А вдруг это он? Вдруг это Коля?» Под утро слёзы кончились, но пустота внутри стала ещё гуще, будто вместо слёз туда натекло что;то тяжёлое, холодное. Мы лежали рядом, смотрели в потолок, где от уличного фонаря бегали бледные тени, и ждали, когда небо начнёт сереть, когда можно будет сказать: «Пора».
А потом Галя резко встала, щёлкнула выключателем, и комната наполнилась резким электрическим светом. И вдруг она вскрикнула, словно увидела что;то страшное:
— Надя! Ты поседела!
Я не сразу поняла, о чём она. Повернулась, посмотрела на неё, а она стояла, прижав ладонь ко рту, и смотрела на меня так, будто я стала кем;то другим.
Я подошла к зеркалу над комодом – старому, с чуть мутным стеклом, в котором всё казалось чуть размытым, будто сквозь дымку. И действительно: прядь шириной с палец, прямо надо лбом, была седой. Не просто светлой, а именно седой – белой, как первый иней на траве в октябре. Сначала я смотрела на неё и не чувствовала ничего, будто это случилось не со мной, а с какой;то другой девушкой, чьё отражение случайно попало в это зеркало. А потом вдруг захотелось стереть это, убрать, сделать так, чтобы всё снова стало как раньше: чтобы волосы были светло-русыми, чтобы в глазах не было этой усталости, чтобы впереди не маячила эта страшная поездка в деревню, где бабушка Гали скажет то, после чего уже ничего нельзя будет вернуть. И я начала выдёргивать эти седые волоски – один за другим, медленно, механически, будто если выдерну их все, то и беда исчезнет, как будто она прячется в этой белой пряди. Боли не чувствовала. Совсем.
— Что ты делаешь? Прекрати! – Галя метнулась ко мне, схватила за руки, чуть ли не силой оттащила от зеркала. – Наденька, не надо! Это просто волосы. Они ничего не решают!
Но я всё пыталась вырваться, всё тянулась к этой пряди, будто в ней было спрятано всё зло, которое обрушилось на меня этой ночью.
— Отпусти… Пусть их не будет… Пусть всё будет, как раньше…
— Наденька! – Галя встряхнула меня легонько, но так, чтобы я услышала, чтобы очнулась. –  Слушай меня. Сейчас мы не будем ни прятать, ни вырывать. Сейчас мы просто соберёмся и поедем. Узнаем правду. И что бы там ни было – мы справимся. Вместе. Я с тобой. Слышишь?
Я наконец остановилась. Руки повисли, пальцы были сжаты в кулаки, и в одном из них всё ещё торчали тонкие белые волоски. Я разжала ладонь, и они упали на пол, как крошечные перья, лёгкие и беспомощные. Галя обняла меня, прижала к себе, крепко, по;дружески, без лишних слов, просто давая почувствовать: ты не одна, ты не должна тащить это в одиночку.
— Собирайся, – тихо, но твёрдо сказала она. Я кивнула, не в силах ничего сказать. Мы вышли из квартиры, и подъезд встретил нас прохладой и тишиной, какая бывает только ранним утром, когда город ещё спит и кажется, что весь мир затаил дыхание. На лестничной клетке я остановилась на секунду, прислонилась лбом к холодной стене, чтобы собраться, чтобы хоть на минуту удержать себя в руках.
— Готова? – тихо спросила Галя.
Я снова кивнула. Не потому, что была готова – я не была готова ни к чему. Но я знала: сидеть и гадать страшнее, чем ехать и услышать правду. Даже самую горькую.

Авария

Не помню, как мы добрались до Галиной бабушки. Та подтвердила, что, действительно, в деревне К. хоронили парня. Тот разбился на мотоцикле на трассе Самара- Ульяновск. На похоронах было очень много народа. Всё сходилось, но оставалась маленькая надежда.
— У него НЕТ мотоцикла! – с надеждой произнесла я.
Галина бабушка пыталась нас накормить, но мы отказались. Я рвалась скорее всё выяснить, и мы с подругой пошли в эту соседнюю деревню. Сначала шли по дороге, она тянулась, петляла, уводила куда-то в сторону, будто не хотела нас туда пускать. Но я не могла больше идти по ней: каждая лишняя минута казалась вечностью.
— Давай напрямик! – сказала я, сворачивая с дороги на вспаханное поле. Земля была рыхлой, тяжёлой, ноги проваливались, кочки цеплялись за обувь, но я шла, почти бежала, спотыкалась, иногда падала на колени, поднималась и снова шла. Подруга придерживала меня, хватала за рукав, не давала сорваться в настоящий бег, который я бы не выдержала:
— Надя, не беги, я не успеваю за тобой! – голос Гали был чуть хриплым от быстрой ходьбы и от волнения. – Давай медленнее. Мы дойдём. Обязательно дойдём.
— Я не могу медленно! – я обернулась к ней, глаза были сухими, будто слёзы уже закончились, и осталась только эта острая, звенящая тревога. – Если я буду медленно, я сойду с ума! Мне нужно сейчас! Нужно знать!
Мы шли через поле, и ветер хлестал по лицу, холодный, осенний, безжалостный. Земля пахла сыростью и увяданием, а небо было серым, низким, будто хотело прижать нас к земле, удержать, не пустить туда, где нас ждала эта страшная разгадка.
Наконец пришли. Деревня была большая. У первого встречного мужчины Галя спросила:
— Подскажите, пожалуйста, как найти дом Николая С…?
— Дом в конце деревни. Но его сейчас нет дома, он в город уехал.
Мы с Галей облегчённо переглянулись.
— А вам какого Николая? – рассматривая нас, продолжил мужчина. – Может, того, который погиб? Так его дом вот – рядом, возле большого дерева.
Взявшись за руки, мы с Галей медленно пошли к дому у большого дерева. Подойдя к дому, постучали в калитку. Вышла девочка-подросток. Поздоровались. Галя спросила:
— Можно мы к вам зайдём? Разговор есть.
— Заходите. Только я одна в доме. Родители в город уехали.
Заходим в дом. Первой – девочка, затем Галя, за ней я. Захожу и сразу от порога вижу на противоположной стене большой портрет Коли с чёрной лентой. Прислоняюсь спиной к стене и начинаю сползать по ней…
Очнулась я во дворе на скамейке. Холодное дерево врезалось в спину, а перед глазами всё плыло, будто мир растворился в серой дымке. Подруга махала передо мной нашатырём, лицо у неё было белое, напряжённое, а в глазах – такой испуг, какого я раньше у неё не видела. Рядом стояла та девочка, Колина сестрёнка, прижимала к груди край платья, дрожала всем телом, будто сама вот-вот упадёт.
— Наденька! Наденька, ты меня слышишь? – Галя трясла меня за плечи, но голос доходил будто сквозь вату, издалека, как сквозь толщу воды. – Скажи хоть слово!
Я хотела сказать, что всё в порядке, хотела кивнуть, но не могла. Во всём теле была одна сплошная боль – не от ушибов, не от падения, а оттого, что правда, наконец, догнала меня и схватила за горло.
Галя начала расспрашивать девочку, торопливо, сбивчиво, будто надеялась, что если узнает все подробности, то сможет как-то это исправить, отменить, сделать так, чтобы я снова могла дышать. Девочка что-то рассказывала, голос у неё дрожал, слова путались, но сквозь эту путаницу проступало самое страшное: авария на трассе, резкий поворот, мотоцикл, который не справился с дорогой…
Я сидела, смотрела на них, и мир кружился вокруг, но я уже ничего не слышала. Только эту тишину, которая теперь была не просто тишиной, а огромной, чёрной дырой, поглотившей всё: наши прогулки, смех на берегу Волги, его руку в моей, его слова: «Для меня сказка продолжается».
Потом девочка повела нас на кладбище. Мне казалось, что они идут слишком медленно, будто нарочно тянут, не хотят, чтобы я узнала правду до конца. А я не могла больше ждать. Я вскочила со скамейки, обогнала их и побежала вперёд, спотыкаясь о кочки, не чувствуя ни боли, ни холода, ни ветра, хлеставшего по лицу. Мне казалось, что моё сердце само найдёт могилу: оно же столько раз билось в такт его шагам, столько раз замирало, когда он подходил ближе, столько раз пело от счастья рядом с ним. Оно должно было почувствовать, где он теперь. Но этого не случилось. Я металась по кладбищу от одной могилы к другой, хваталась за оградки, смотрела на фотографии, вглядывалась в лица, будто надеялась увидеть его улыбку, услышать его голос: «Ну что ты, Наденька, не надо…»
Наконец подошли девочки. Колина сестрёнка смотрела на меня с такой тихой жалостью, что от этого становилось ещё больнее. Она молча повела нас совсем в другую часть кладбища – туда, где могилы были свежие, земля ещё не успела осесть, а венки не успели поблекнуть.
Подошли к ограде. Я увидела портрет – снова тот же взгляд, снова его улыбка, только теперь она была застывшей, неживой, и чёрная лента легла поперёк, отрезая его от меня навсегда. Голова снова закружилась, но на этот раз сознание я не потеряла. Я чувствовала каждую секунду, каждую каплю боли, и не хотела от неё прятаться.
Зайдя за оградку, я присела у могилы, опустила руки на холодную, сырую землю и начала гладить её, будто это была его куртка, его плечо, будто если я буду гладить достаточно долго, он почувствует, повернётся ко мне и скажет: «Я тут, я рядом». В голове мелькнула дикая, отчаянная мысль: «Если сейчас руками разгребу могилу, может, он оживёт?! Не может же он оставить меня одну!» Я даже потянулась к земле, пальцы вцепились в комья, но Галя схватила меня за руки, крепко, до боли, и удержала.
— Надя, не надо! – её голос прорвался сквозь мой туман, жёсткий, настоящий, не дающий спрятаться в безумие. И тогда, поняв наконец, что я больше никогда не увижу своего любимого, не услышу его смеха, не почувствую его руки в своей, не увижу, как он улыбается, глядя на закат над Волгой, – я зарыдала в голос, навзрыд, так, что, казалось, весь мир должен был услышать эту боль и, хоть немного её, забрать себе.
Колина сестрёнка тихо встала рядом, не зная, что сказать, но просто оставаясь тут, потому что иногда самое важное – это чтобы кто-то просто стоял рядом, когда тебе нечем дышать. Галя опустилась на колени рядом со мной, обняла меня, прижала к себе, и её слёзы смешивались с моими, и в этом не было ничего стыдного, потому что горе не делят на «моё» и «твоё» – оно становится общим.
Долго мы так сидели. Пока солнце не начало садиться, окрашивая кладбище в тусклые, осенние тона, пока ветер не стал холоднее, пока девочка не сказала тихо:
— Пойдёмте ко мне. Я чаю налью. Или просто посидим…
Я покачала головой. Не хотела ни чая, ни тепла, ни утешений. Хотела только сидеть тут, у этой могилы, и привыкать к этой новой, пустой тишине, в которой больше не будет его голоса. Но Галя встала, потянула меня за руку, помогла подняться.
— Мы посидим ещё. Чуть позже. А сейчас ты замёрзнешь. И нам надо идти. Просто идти. Шаг за шагом.
По дороге я почти ничего не видела. Только свои ботинки, которые ступали по земле, и Галину руку, крепко державшую меня, чтобы я не упала. А в голове крутилось: «Он не оставил меня одну. Он не мог. Он просто… просто не успел сказать „до свидания“».
Когда мы вернулись в Ульяновск, я шла, будто ноги налились свинцом: каждый шаг давался тяжело, будто земля сама не хотела меня отпускать, хотела удержать там, на кладбище, рядом с ним. Галя держала меня под руку, не отпускала ни на секунду, будто боялась, что если разожмёт пальцы, я просто рассыплюсь на тысячи мелких осколков. Дома было тихо, слишком тихо. Будто даже часы на стене перестали тикать, чтобы не тревожить эту новую, страшную тишину, в которую теперь укладывалась вся моя жизнь.
Галя усадила меня на диван, села рядом, пододвинулась так близко, что я чувствовала её дыхание, и только тогда начала тихо, осторожно, подбирая каждое слово, рассказывать то, о чём говорила с Колиной сестрёнкой.
— Он разбился на трассе Самара–Ульяновск, – шептала она, будто боялась, что громкие слова сделают правду ещё тяжелее. – Но за рулём был не он, а его друг. Коля сидел сзади… и без шлема. По какой-то причине мотоцикл отбросило в сторону, на бордюр. Колю откинуло прямо на придорожный столб. Смерть была мгновенной. Друг сломал несколько рёбер, и уже вышел из больницы…
Я слушала, и каждое слово падало куда-то глубоко, туда, где ещё оставалось что-то живое, и это живое сжималось, съёживалось, будто хотело спрятаться от этой правды.
— На похоронах народу было очень много, – продолжала Галя. – Преподаватели из Самары приехали. Говорили, что страна много потеряла из;за его гибели… Он ведь так хорошо учился. У него столько планов было.
Я закрыла глаза, и передо мной тут же встало его лицо – не на портрете с чёрной лентой, а живое: как он смеётся, как щурится на солнце, как говорит: «Подожди, я сейчас, только билет куплю, и сразу к тебе». И вдруг всё сложилось в одну страшную, невыносимую картину: он ехал ко мне. Друг за рулём, а он сидит сзади, без шлема, потому что не думал, что нужно. Потому что думал только о том, как скорее увидеть меня.
— Коля говорил, что у него есть девочка в Ульяновске, что она очень красивая, – голос Гали дрогнул, повторяя слова Колиной сестрёнки. 
подруга продолжала:
— Сестрёнка спросила: «Это она?» Я сказала: «Да». Она посмотрела на тебя и тихо сказала: «И вправду красивая». А потом добавила: «Друг сказал, что Коля к ней ехал в Ульяновск…»
От этих слов мне стало так холодно, будто из комнаты разом выдуло всё тепло. Он ехал ко мне. В тот самый день, когда я ждала его на площади Ленина. Он не опаздывал. Он не забыл. Он просто не доехал. Слезы не шли. Внутри всё будто заледенело, и этот лёд не давал плакать, держал меня в каком-то странном, стеклянном спокойствии.
— Прости, – прошептала Галя, будто это она виновата в том, что рассказала. – Прости, что пришлось это услышать. Но ты должна была знать всё. До конца.
Я покивала головой. Не из вежливости, не чтобы её успокоить. Просто поняла: да, я должна была это знать. Потому что теперь между нами не будет ни недосказанности, ни пустых надежд, ни мыслей «а вдруг он просто не смог написать». Теперь была только правда. Горькая, тяжёлая, но настоящая.


Прошло полгода…

Время не лечило. Мне говорили: «Пройдёт, станет легче», а я кивала, чтобы никого не обидеть, но знала – не станет. Рана не заживала, она просто становилась привычной, как шрам: не режет, но чувствуется при каждом резком движении, при каждом вдохе. Я всё ещё ловила себя на том, что замираю, услышав в толпе знакомый смех, или оборачивалась на скрип калитки, будто сейчас войдёт он, стряхнет с куртки капли дождя и скажет: «Ну вот, я же обещал, что приеду».
Мне очень хотелось увидеть любимого, хотя бы во сне. И однажды я его увидела. Снилось, что я иду по какому-то очень красивому заповеднику среди гор. Тропинка вилась между высоких сосен, пахло хвоей и свежестью, воздух был такой прозрачный, что казалось, можно разглядеть каждую пылинку, летящую в луче солнца. Я шла и не чувствовала усталости, будто ноги сами несли меня туда, где должно было случиться что-то хорошее.
Вышла к озеру – тихому, зеркальному, в нём отражались горы и небо, и всё вокруг было таким настоящим, таким живым, красивым... И вижу, что в
озере плещется Николай. Весёлый, счастливый. А самое главное – живой! Мой Коленька – живой!
Я побежала по тропинке вниз к озеру, не чувствуя камней под ногами. Коля, продолжая плавать на середине водоёма, зовёт меня к себе. Я кричу ему:
— А мне сказали, что ты погиб!
— Но ты же видишь – я живой!
— А мне показали твою могилу…
— Меня там нет. Никому не верь, я живой! И я с тобой. Ничего не бойся! Я всегда буду с тобой.
И я проснулась… Проснулась счастливой впервые за последние полгода. В душе моей всё всколыхнулось, встрепенулось и начало оживать.
Я перестала оплакивать нашу разлуку. Теперь я знала, что он живой и он со мной.

Я переосмыслила всё своё поведение. Зачем я обижаюсь на судьбу-разлучницу, когда сама её молила о такой любви – настоящей, яркой, пусть и короткой? Судьба благосклонна ко мне. Она подарила мне то, о чём я просила. Не каждому так везёт…
С тех пор я начала принимать свою судьбу не как горе-горькое, а как великое счастье. Ведь я познала Любовь, о которой когда-то мечтала. Я – самая счастливая! И я пронесу это счастье через всю свою жизнь! Благодарю тебя, моя Судьба!

06.08.2018 г.