Танец Адама

ТАНЕЦ АДАМА

Посвящается тем, кто познал цену свободы в аду

Часть первая. ЗАГОВОРЕННЫЙ

Болезнь пришла к нему не как враг, с открытым забралом, а как подлый лазутчик – исподволь, крадучись. Сначала Эл просто чувствовал постоянную, саднящую усталость, списывая её на бесконечные марш-броски и недосып. Потом появилась странная тяжесть в горле, словно кто-то невидимый душил его по ночам. Зоб рос, уродуя шею, делая её непомерно толстой, чужой. В зеркале на Эла смотрел уже не тот статный горец, завоевавший сердце красавицы Дейси, а монстр с лицом, искажённым опухолью, и глазами, полными такой боли, что на них было страшно смотреть.

Боль от личной трагедии оказалась страшнее физической. Любовь, которая когда-то ослепила его, раздавила своей нежностью. А когда война позвала его, когда он бежал на фронт, надеясь в грохоте сражений заглушить душевный пожар, она нанесла последний, самый подлый удар – вышла замуж. Это было хуже пули. Это было предательством самой жизни.

И он ушёл на войну. Ушёл, чтобы убивать или быть убитым.

В танковом полку про капитана Эла ходили легенды. Его Т-34, обгоревший, в шрамах от осколков, казался неприкасаемым для смерти. Снаряды противника либо ложились рядом, либо рикошетили, не причиняя вреда. Создавалось впечатление, что вокруг машины существует незримое, плотное поле, отводящее беду. Поговаривали, что кто-то из механиков видел на шее Эла, под грязным подворотничком гимнастёрки, странный амулет – маленький, истёртый до блеска, похожий на древний солярный знак.

Как-то после особо лихого боя, когда экипаж Эла в одиночку ворвался в село и расстрелял в упор три противотанковых орудия, командир дивизии, старый генерал с мудрыми, уставшими глазами, вызвал капитана к себе. Разговор был коротким. Генерал посмотрел на осунувшееся, землистое лицо офицера, на его неестественно толстую шею и сказал по-отечески:

— Не ищи, сынок, смерти. Танкистов она редко обходит стороной.

Эл выпрямился. В его глазах, на миг, блеснул тот самый гордый, непокорный огонь, который не смогла погасить никакая болезнь.

— Я не сынок, товарищ генерал. И не ищу смерти. Я солдат. И воюю как умею.

Боевые офицеры поняли друг друга без лишних слов. Генерал лишь махнул рукой: «Иди, воюй, капитан».

Политрук, присутствовавший при беседе, ядовито заметил:
— Сложный народ...

Командир дивизии, которому вдруг вспомнились строки из старых, ещё дореволюционных писем графа Воронцова, резко прервал его:
— Надёжный!

Он знал историю. Знал слова великих сынов России, говоривших, что с вайнахами негоже воевать – их нужно использовать на государственной службе. Лучшие воины империи. Так было. Так должно было быть и сейчас.

Вскоре пророческие слова майора Жердюка, комполка, обрели зловещую плоть. Атака захлебнулась. Пехота залегла, вдавленная в землю пулемётным огнём. Горели «тридцатьчетвёрки», как свечи. Противник дрался с отчаянием обречённых. Танк Эла, где он сам стоял у прицела, выполняя роль наводчика, бил в упор. Заряжающий едва успевал подавать снаряды. Грохот, лязг, пороховая гарь смешались с дикой, пульсирующей болью в голове Эла. Кислорода в машине не хватало, люк был открыт, но и сквозняк не спасал.

Когда Т-34, обезумев от собственной ярости, выполз на передний край и начал утюжить немецкие окопы, чудовищной силы взрыв потряс стальную махину. Мир погас.

---

Часть вторая. ЦЕНА ЖИЗНИ

Очнулся Эл в чистоте, которая резанула глаз после окопной грязи. Белые простыни, аккуратные тумбочки, иной, чужой запах. Запах больницы. Немецкой больницы. На тумбочке лежала форма с чужой кокардой.

«Странно, – подумал он первым делом, – боли нет». И только потом пришло осознание: плен. Осмысление происходящего давалось с трудом, словно сквозь толщу воды. «Всевышний посчитал, что болезнь для меня – недостаточное испытание, – мелькнула горькая, почти кощунственная мысль, – и добавил позор плена».

Он терял сознание, проваливаясь в спасительную черноту.

Жить по-настоящему захотелось через несколько месяцев. Немецкие врачи, к его вящему изумлению, вылечили зоб. Шея обрела прежние очертания, исчезла давящая боль, вернулась лёгкость дыхания. Но вместе с жизнью пришёл и выбор, который поставили перед ним люди в безупречных костюмах из Абвера: разведшкола или смерть «героя» в концлагере. Он согласился работать на них. Согласился легко, с тайной мыслью: перехитрить. Ведь горец и хитрость – понятия совместимые.

В школе, во время бесед, Эл с холодком внутри понял, что его готовили к чему-то особенному. Немцы в деталях знали о каждом его бое, о манёврах, о том самом «заговорённом» танке. Они планировали взять его живым. Выходило, что сам Гитлер, или его умники из разведки, создали вокруг него поле «особой ценности».

Жажда жизни, вернувшаяся к нему с выздоровлением, была столь велика, что Эл заново учился радоваться. Он наслаждался утренним кофе, предвкушая красоту грядущего дня, с удовольствием выполнял дополнительные физические нагрузки, которые легко давались натренированному горцу. Школа Абвера отточила его врождённое воинское мастерство, превратив в совершенную машину смерти – машину из стали, мускулов и холодного разума. Начальник школы, глядя на него, не скрывал гордости. Природа словно специально создала этого человека для диверсий.

Последняя беседа была особенно тёплой.
— Элин, — начальник школы смотрел на него почти по-отечески, — ты прошёл все проверки. Завтра настоящее задание. Я верю в тебя. Ты нашёл своё призвание.

В самолёте, летящем на восток, под гул моторов, Эл вспоминал эти слова. И ему было... стыдно. По-человечески стыдно. Немцы подарили ему жизнь, вылечили, поверили. Проклятая война, что она делает с душой мужчины, выворачивая её наизнанку! Чтобы заглушить это чувство, он пытался думать о доме, о матери. Вспомнил их последнюю ссору. Она не хотела, чтобы он женился на Дейси. «Любви не может быть слишком много, – говорила мать по-ингушски мудро, – она ослепляет». «Наверное, была права», – мысленно вздохнул он. Дейси устала ждать.

— Отец бы меня не понял, — прошептал он, чувствуя, как вина сдавливает горло сильнее любой болезни.

Самолет начал снижение.
— Вырос в горах, а высоты боюсь, — криво усмехнувшись, бросил он второму пилоту и шагнул в чёрную бездну ночи.

---

Часть третья. ПРОВАЛ

Он приземлился удачно, зарыл парашют и, дождавшись рассвета, направился к деревне, черневшей на горизонте. Выйдя из леса на дорогу, он нос к носу столкнулся с двумя мужиками в полувоенной одежде. По их растерянным, испуганным лицам Эл мгновенно понял: что-то не так. Мужичок поменьше выхватил пистолет:
— Руки вверх!

Второй выстрелил в воздух. «Подмогу зовут... Меня ищут, — пронеслось в голове. — Неужели опять проверка?»

Из-за поворота высыпали обросшие, небритые солдаты. Пьяный сержант, шатаясь, подлетел к Элу, грязно выругался и, замахнувшись, попытался ударить его в лицо. Другие солдаты оттащили сержанта, загалдели: «А вдруг он не парашютист?!», «Погоди, разберёмся!». Элу связали руки и поволокли за собой.

В деревне, куда его привели, он с удивлением заметил следы гусениц советских танков, мирно играющих детей, старика, крестящегося на уцелевшую церквушку. Люди не шарахались от солдат. «Может, наши?!» — с надеждой и ужасом думал Эл.

Они подошли к дому, где висел выцветший, но всё ещё красный флаг. Навстречу вышел офицер. Полковник. Глаза их встретились, и Эл узнал его. Жердюк! Комполка!

Пьяный сержант, качаясь, пытался рапортовать:
— Товарищ полковник! Диверсанта фашистского взяли! Разрешите в штаб?

Эл рванулся вперёд, забыв о связанных руках.
— Андрей! Ты не узнаешь меня? Я – Эл! Горец!

Жердюк остановился. В его глазах мелькнуло узнавание, смешанное с таким неверием и смятением, что сержант, опешив, начал суетливо развязывать пленнику руки. Эл, расправив плечи, улыбнувшись от радости встречи, по-уставному, чётко доложил:
— Товарищ полковник, капитан Эл... прибыл по заданию Абвера!

Он хотел объяснить всё сразу. Сказать, что он свой, что он переиграл немцев. Но по тому, как изменилось лицо Жердюка, по тому, как стекленеют его глаза, Эл понял: он совершил роковую ошибку. Он поспешил.

Удар сзади сбил его с ног. Из-за угодов домов выбегали гитлеровцы в полевой форме, с овчарками на поводках. Собак тут же натравили на него. Мир превратился в мельтешение серых мундиров, лай, оскаленные пасти и острую боль в ногах и руках.

Избитого, искусанного, его бросили в концлагерь. Эл понимал ярость немцев. Они вложили в него столько сил, столько надежд, а он, едва ступив на землю, предал их. Эта мысль, как ни странно, помогала ему переносить тяготы лагерной жизни. Он был виноват. И он расплачивался.

---

Часть четвёртая. БРАТСТВО

От верной гибели в концлагере его спас чудо-человек. Ингуш, уполномоченный Международного Красного Полумесяца, Висан-Гирей Джабагиев. Благодаря ему Эл бежал во Францию, где с головой ушёл в работу Сопротивления.

Боевая операция в горах на границе Франции и Германии запомнилась ему на всю жизнь. Кавказцы, воевавшие в отряде, попали в удивительный, почти родной мир. Горы, пусть и чужие, пьянили воздухом, насыщенным ароматом трав и цветов. Дурманящие луга, чистота неба, далёкие, заснеженные вершины – всё это было до боли похоже на дом. Кожей, каждой клеточкой они впитывали малейший трепет этой природы. И на фоне этого величия такими мелкими, ничтожными казались война, опасности, заботы.

Эл, глядя на замерших в благоговении друзей, сказал то, что было у каждого на душе:
— Мы — кавказцы, братья. Помните об этом. Наши сердца должны быть чисты, как эти горы. Не должно быть там места болезням обезумевшего мира.

Они обнялись тогда. Все вместе. Чеченцы, ингуши, осетины, грузины. Они были родными, как никогда.
Гапур, ингуш из Ангушта, глядя на закат, выдохнул:
— Ва Аллах - Дяла! Если мне суждено умереть на чужбине, дай мне смерть среди братьев... и в таком месте!
— Нельзя так говорить, — тихо оборвал его Эл.

Гапур умер на второй день после тяжёлого ранения в перестрелке. Тат Дана, чеченец, погиб на месте, прикрывая отход товарищей. Они столкнулись с отрядом карателей, которые перед этим зверствовали в деревне, издеваясь над женщинами и детьми. Кавказцы не знали пощады к насильникам. Расправа была короткой и страшной.
— Эл, расплатились мы за тебя с немцами, — прошептал бледный, истекающий кровью Гапур, пытаясь шутить. — Теперь... и моих детей кто-то защитит.

Кто тогда знал, что Гапур и Дана – самые счастливые из них. Они умерли свободными, среди братьев.

Спаситель Эла, Висан-Гирей Джабагиев, стал духовным отцом для всего отряда. Старый эмигрант, дворянин, он поражал глубиной знаний истории. В его замке, предоставленном друзьями, они жили как в раю. Уют, красота, дивный сад, прекрасная еда, лошади... С каким наслаждением они ухаживали за лошадьми! Чистили их, поили, кормили. Благородные, грациозные животные с тёмными выразительными глазами словно вобрали в себя дух далёкого Кавказа.

В одно из утр Эл проснулся позже обычного. Через открытые окна доносился смех друзей. Выйдя в сад, он направился к конюшне и вдруг увидел Джабагиева. Старик стоял в тени деревьев и смотрел на молодых горцев, лихо скачущих на лошадях. И вытирал глаза. Старый, мудрый Висан-Гирей плакал. Эл хотел уйти незаметно, но Джабагиев вышел из укрытия и пошёл к юношам. Завидев старейшину, горцы мигом подтянулись, одёрнули черкески, окружили его. Тревога кольнула сердце Эла.

Джабагиев присел на сложенные сёдла и заговорил:
— Юноши! Я знаю, что такое тоска по Родине. Если бы мне позволили увидеть родовую башню, я бы не раздумывая уехал. Но Сатана, правящий Россией, не пустит нас. Завтра у вас встреча с репатриационной комиссией. Не дайте себя уговорить. Вы не увидите Родины. Вас убьют или сошлют.

Кавказцы дружно заверили его, что останутся во Франции. Чеченец Анзор даже пошутил про «мадам и мсье», разрядив обстановку.

Но встреча с комиссией всё изменила. Хмурые, с плохо скрываемой ненавистью, слушали они речь человека в штатском за зелёным сукном. Казак Сашка грубо послал оратора и вышел. За ним потянулись другие. И тут чиновник крикнул:
— Эли! Вот фотография твоей слепой матери. Письмо от сестры!

Эл замер. Все расступились. Он подошёл к столу. На фотографии была мать. В чёрном платке, с пустыми, незрячими глазами, полными слёз. Она звала его. В письме сестра писала: «Отец болен, мать ослепла от слёз, ожидая вас, сыновей...»

Эл дрогнул. А за ним дрогнул и практически весь отряд. Они согласились вернуться.

Джабагиев, узнав об этом, пришёл в ярость. Он кричал на них, обзывал «незаконнорождёнными щенками», проклинал тот день, когда они родились после проклятого семнадцатого года. Старый русский офицер, представлявший владельца замка, лишь горестно покачал головой: «Мне стыдно за вас, господа. Вы проявили слабость».

Эл с товарищами покинули замок той же ночью. Несколько дней они, с тяжестью на сердце, покупали подарки родным, накупив золотых вещей, чтобы помочь обустроиться в Казахстане. А поезд всё нёсся и нёсся на восток.

---

Часть пятая. ТАНЕЦ

Поезд нёсся в непроглядную тьму. Уставшие от веселья и тревожных разговоров, люди засыпали. Не спал только Эл. Слова Джабагиева жгли душу. Друзья успокаивали себя: «Старик всё преувеличивает. За что нас наказывать? Сошлют к родным – ну и ладно».

— Эл, проснись! — сквозь сон донёсся крик.

Он открыл глаза. За окном светало. Поезд стоял. Человек в белом халате приветливо улыбался:
— Товарищи! Санитарная обработка на границе. Прошу раздеться и пройти в медпоезд, он напротив.

Спросонья, поёживаясь от утренней свежести, они прыгали в грязный, сырой вагон. Двери с лязгом захлопнулись. Грубый, пьяный голос рявкнул:
— Навоевались, суки?! Предатели, враги народа! Одежда вон в той куче. Параша в углу. Разберётесь!

Эл в сердцах ударил кулаком по стене:
— Прав был старшой... Мы поверили слову раба.

Два месяца товарный вагон с двухъярусными нарами был их домом. Дорога смерти косила людей. Не все доехали.

Однажды, когда поезд в очередной раз замер, красавец Адам, весельчак и певун, подошёл к Элу. В его глазах, обычно смеющихся, стояла такая тоска, что Эл вздрогнул.
— Командир... Эл... Не могу я больше. Разреши станцевать последний танец... с Ун-нана.

Он просил разрешения встретить Смерть. Названые братья, молча, понимая всё без слов, передали ему лучшие куски своей одежды: кто пояс, кто папаху, кто черкеску. И Адам начал облачаться, словно для священнодействия. С какой нечеловеческой ответственностью он готовил свой последний танец! Каждое движение было отточено, каждый взгляд полон значения.

Поезд остановился. Лязгнули засовы. Привычная команда: «Выскакивай!». Заключённые, щурясь от солнца, строились в группы. И тут раздался голос. Голос Адама.

Он не вышел, он выплыл из вагона. Великолепный, бархатный, невероятной силы голос заглушил мат конвоиров, заглушил лай собак, заглушил всё. Адам пел, стоя на пороге вагона, как на трибуне. Он пел так, что солдаты замерли, глядя на него как заворожённые. Песня плыла над головами, над колючей проволокой, над всей этой серой, безжалостной степью.

Никто из них никогда не слышал ничего подобного. Ни один музыкальный инструмент не смог бы сравниться с этим голосом. Адам пел, и его руки, взлетая, становились крыльями. Он поднялся на носки, и огромный орёл, казалось, взлетел с этого грязного вагона, танцуя лезгинку. Он парил.

Офицер НКВД, опомнившись первым, выхватил пистолет. Выстрел. Адам вздрогнул, на миг замер, но не упал. Он сорвался с места в новом, ещё более яростном порыве, закружился в танце, и каждое его движение создавало иллюзию полёта над самой землёй. Он рисовал телом круг – ингушский солярный круг, символ вечного движения солнца и бесконечности жизни. Второй выстрел. Третий. Адам падал, но продолжал танцевать даже на земле, пока смерть не приняла его танец.

Адам любил жизнь. Он презирал зло и не боялся смерти. И в тот миг он научил братьев самому главному – встречать неизбежное с достоинством.

Грузин Шато, которого расстреляли следующим, успел крикнуть палачам перед смертью:
— Я выплюну вашу пулю, рабы!

---

Часть шестая. МЕСТЬ И ВОЛЯ

Потом был проверочно-фильтрационный лагерь и приговор «тройки» – двадцать пять лет особого режима каждому, кто доехал. В лагере Эла ждала новая боль. Несколько дней назад застрелили его дядю, родного брата матери. Пьяный заместитель начальника лагеря, ради потехи, застрелил старика. Погибла последняя надежда узнать об отце, матери, братьях.

Горец не простил. Он попросил друзей, чтобы те набросили бушлат на колючку, когда убийца будет проходить мимо. Мгновения хватило. Молниеносный прыжок, отточенный, профессиональный удар – садист даже не понял, что умер. Месть свершилась. Охрана с вышки увидела лишь распростёртое тело офицера. Смертная казнь в стране была отменена, и Элу сохранили жизнь. Десять лет Владимирской тюрьмы, затем казахстанские лагеря.

Эл по кличке Резал стал легендой зоны.
— Глаза его смертью грозятся, — говорили о нём уголовники. Он выжил, но в нём пытались убить человека. Загоняли в угол, устраивали западни, но так и не смогли превратить в животное. Свободу убить в нём не смогли.

Ушли в небытие Сталин, Берия, Хрущёв. Менялась страна, но не менялось отношение к Элу и его народу.
— Дядя Эл, где труднее сидеть было: у нас или у немцев? — спросил как-то молодой ингуш-зэк.
Старый Эл, сдвинув седые брови, ответил мудро, как учил его Джабагиев:
— Фашисты в концлагерях использовали на административной работе сталинских рабов. Значит, где-то их не хватало. А где-то они были в избытке.

Он предвидел. Он знал, что рабовладельческое государство развалится. Говорил, что проблемы вайнахов кончатся тогда, когда система перестанет искать среди них ничтожных людей, чтобы возвеличить их. Он цитировал древних: «Сколько рабов – столько врагов». И Би Дорси Орли: «Если ты не осознаёшь своего рабства – ты счастливый раб».

— Не считал я наград Родины, — горько шутил старый солдат. — Ни медалей на войне, ни годов в тюрьме.

Он выглядел глубоким стариком. Никто не слышал от него жалоб. Но в последнее время ему всё чаще снилась мать. Слепая, давно умершая мать звала уставшего сына домой.

Он умирал в кругу свободных людей, которых система продолжала считать заключёнными. Его лицо, изборождённое морщинами, было ясным и светлым. В видениях, на смертном одре, он слышал последнюю, прекрасную песню Адама. Он видел его танец – танец Орла, рисующего телом солярный круг. Он слышал, как рукоплещут ему братья. Они встречали его. Свободного Эла. Они встречали его из ада.

Время – великий судья.