XLIV. Навь. Глава из романа Расовая война

     И тут Григорий Кузьмич проснулся. «Так это был сон?! — подумал он. — Прям боевик: масоны… разговор с жидом… расправа… Выходит, печи я клал во сне? И создание партии мне приснилось?.. Революция… Казаки с автоматами… Расскажи кому, не поверят».
     В хате было темно и душно. И от этой душной темноты, от увиденного во сне Григорий Кузьмич вдруг ощутил на душе не то тревогу, не то радость; что-то помимо воли его волновалось внутри и, в тоже время, как будто радовалось чему-то. Крысы под полом возились с небывалой активностью, так громко и бесцеремонно, будто они на корабле, который вот-вот пойдёт ко дну, и они в панике покидают его.
     Какое-то время Григорий Кузьмич лежал на спине, на своём топчане, не открывая глаз, перебирая в уме увиденное во сне. Наконец, кряхтя, поднялся с постели, нащупал в темноте коробок со спичками на столе и по привычке затеплил кандель.[1] Свет разгорающегося фитиля осветил пустой запылённый угол, где недавно висела икона. И тут в окне что-то блеснуло. Он приник к стеклу запотевшего маленького оконца и… «О, боже!» — вырвалось у старика. Там, за окном над всем Лукоморьем полыхало огромное красное зарево! Освещая розовым светом весь небосвод и отражаясь в спокойном море, оно походило на гигантский красный цветок. И старик понял, отчего так тревожно радовалось сердце его — то горели корпуса жидовских пансионатов, горел вертеп паразитов на русской земле.
     И вдруг, будто издалека, послышался не то женский протяжный плачь, не то вой собаки, и раздались глухие удары в дощатую дверь избы: кто-то стучал размеренно и тяжело, как стучит в груди уставшее сердце взошедшего на вершину горы пилигрима. Григорий Кузьмич направился отворять. «Кто это? Да средь ночи? — думал он. — И пёс не залаял…» Он поднял щеколду. Дверь распахнулась, порыв ветра колыхнул пламя лампады — тени взметнулись по стенам, огонь погас, и всё погрузилось во мрак.
     — Кто тут? — вглядываясь в темноту, спросил Григорий Кузьмич. — Кто?
     И тут в сером дверном проёме он увидел силуэт человека. Григорий Кузьмич приблизился, чтоб разглядеть и вдруг отпрянул: на пороге стоял Борис, окровавленный, с разрубленным плечом, и смотрел остекленевшим глазом.
     — Тебе чего? — с трудом, глотая каждое слово, проговорил старик.
     — Участок!.. Дом!.. — захрипел призрак, и Григорий Кузьмич ощутил, как стальные клещи сдавили ему кадык: холодная костлявая рука покойника медленно сжимала горло ему. Старик стал задыхаться, всё вокруг поплыло куда-то, и он начал проваливаться в бездонную темноту. И тут за спиною у призрака, там, далеко на горизонте, из-за кромки моря показался край солнца. И вот уже яркий золотой диск оторвался от моря и стремительно поднимался вверх. Призрак стал таять, растворяясь в воздухе. Григорий Кузьмич шагнул навстречу слепящему золоту; и, будто он сам это солнце и поднимается над округой, и внизу раскинулось Лукоморье — та самая деревенька детства — белые хатки под черепичными крышами, сады, виноградники… и играют дети ватагою, и молодые парни с красавицами, нарядные, в белых одеждах с вышитыми узорами. И среди них он увидел мать — молодую, красивую и отца — стройного, в вышитой белой сорочке, подпоясанного и в сапогах… Всё как встарь — ни единого пансионата, ни единой разваленной хатки. И сам он — не старик, а мальчишка. «Какой страшный и длинный сон я только что видел!» — не то подумал он, не то произнёс. И с протянутыми руками он кинулся к матери и заплакал. Мать прижала его к себе. Он перестал плакать и хотел было рассказать отцу с матерью страшный сон, что привиделся ему, но уже ничего не мог вспомнить. Отец, улыбаясь, взъерошил золотистые волосы на его голове и сказал: «Мы уж тебя заждались, Гриша. Ну, ступай играть с остальными ребятами».

    * * *
     Рано утром станичный атаман Степан Тимофеич вышел во двор и не узнал ни двора, ни деревни: снег выпал ночью, покрыв одеяньем зимы и пожухлую прошлогоднюю траву, и ветхие хаты деревни, и пустые пансионаты… Солнце поднималось над горизонтом, и синеватый покров сверкал искорками его золотых лучей. На деревенской улице ни души; и только вдали, на краю села, над белеющей крышей бабы Марфиной хаты, одиноко курился едва заметный дымок. В Лукоморье пришло царство зимы — умиротворённое, тихое.

     — Здорово ночевал, казак? — раздался бодрый голос соседа из-за забора.
     — Слава Роду! — ответил Степан Тимофеич. — А вы как, Федул Еремеич?
     — Как видишь, жив ешшо.
     — Хорошо-то как!
     — Да, — вздохнул Федул Еремеич, — теперь до лета тишь да благодать. А новость-то не слыхал, небось?
     — А что такое?
     — Этой ночью умер Григорий Кузьмич.

В новую жизнь!

     Четыре Стихии: Огонь, Воздух, Вода, Земля составляют Великую Четверицу. У многих народов существуют незапамятные традиции предания тела, окончившего свой жизненный путь, одной из четырёх Стихий — духу Земли, Воздуха,[2] Воды или Огня. И лишь в иудейской традиции умерших закупоривали в пещерах: не предавая ни земле, ни воде, ни огню, ни воздуху, — как в консервной банке; и эту традицию иудеев унаследовало христианство с его мощами в пещерах.
     Жизненное пространство человека находится в воздушной Стихии, также как и пространство рыб — в Стихии водной, червей — в земной. И Огонь на планете существует в Стихии Воздуха. Огонь — жизненное пространство бога. Сжигание тела — прямой путь к Вечности.
      Земля и Вода — стихии, возрождающие жизнь на планете; с этим связано верование в возрождение. Вода нейтрализует информацию о прежней жизни; потому подземная река Лета именуется рекой забвения и бытуют очистительные обряды святой водой. Земля и Вода питают новую жизнь, как мать дитя; отсюда имя: Мать Сыра Земля.
      <…>

      Самым последним на похоронах говорил Степан Тимофеич:
      — Сегодня мы предаём земле тело Григория Кузьмича. Этим древним обрядом мы воздаём последнюю дань человеку, жившему среди нас.
      В теле жил человек. Тело являлось окном и дверью в этот чудесный Мир: сквозь это живое окно взирал человек на красоты Мира и, выходя через эту дверь, творил дела, предназначенные ему Природой.
      Бренное тело, скажут нам христиане и присовокупят слова своего учителя: «…Предоставь мертвым погребать своих мертвецов».[3] Но именно тот, кто изрёк эти слова, и был мертвецом, не способным постичь простую истину — тело суть воплощённый Жизни дух.
      Мы предаём земле тело покойного, возвращая Природе, взятое у неё на время обиталище духа Жизни. Что есть Земля, которая вберёт в себя тело, жившего среди нас человека? Она состоит из мириад тел других существ, ранее живших и ставших ею. Взгляните: все эти створки ракушек, песчинки… — это формы, содержавшие жизни дух.
     Каждый проживает свой век во внешней форме, которая есть выражение его внутренней сути, его предназначения на Земле, его уникальной миссии. Неслучайно даны цветам краски и благоухание, а птицам — полёт и пение. Не случайно даны тигру когти, быку рога, а гадюке ядовитый зуб. Неслучайно дан человеку разум. И всем, без исключения — утверждать уникальную правду, полагаясь на свою природную истину; утверждать её через прекрасное и совершенное, борьбой и любовью, через знания и дела. Каждый из нас создаёт свою эпоху помыслами и желаниями, чувствами и трудом, вкладывая по камушку в возведение величественного дворца мироздания. Одни украшают его благородством своих поступков, а иные, не понимая того, совершая проступки, подкапывают стены его.
      Пройдя свой путь по земле, мы оставляем ей своё тело для воссоздания новых тел. Но духом своим мы остаёмся в своей эпохе, нами же для себя построенной. Остаёмся в той высшей реальности, которую каждый своей любовью, надеждой и знанием, трудом и творчеством, выстрадал, вымыслил, вымечтал и воплотил в духовном мире. Кровью и потом, слезами и радостью, духом борьбы знаменуется жизнь созидателя. Незавидна судьба того, кто своими проступками нёс разруху и боль, причиняя другим ущерб и страдания, кто плодил калек и ублюдков, кто распутством своим и дурными привычками губил новую жизнь потомков — он навечно останется в созданном хаосе среди несовершенных, им самим порождённых. Но тому, кто творил прекрасное, строил новое, насаждал сады, беззаветно любил, народил здоровое поколение и бесстрашно боролся, достанется в вечный удел то великое здание Мира, что он построил.
      Христиане, погребая своих, напутствуют: «В последний путь…». А мы утверждаем обратное: В новый и вечный путь! Ибо то, что зовётся смертью, есть путь к обновлению. Мы хороним тело, но дух жизни вечен! Он воплощается в наших детях, внуках, правнуках и праправнуках, продолжая вечный род.


     Иллюстрация автора.
___________
[1] Кандель — лампадка.
[2] См. «Обряд воздушного погребения» — один из древнейших религиозных обрядов похорон.
[3] Имеется в виду ответ Христа на просьбу одного из следующих за ним похоронить отца: «предоставь мертвым погребать своих мертвецов». (Евангелие от Матфея, гл. 8, ст. 22, от Луки, гл. 9, ст. 60).