Оленька

                Посвящается моей младшей дочери

    Оленька

Видимо пришло время воспоминаний. Дети выросли, внучат – семеро. Смотрю на них, на их юные души, столь разные, со своими мечтами и характерами, и невольно сравниваю с их родителями, моими дорогими детьми. В памяти вспыхивают, один за другим, жемчужины моментов из их детства…

***
Оленька… Вторая моя доченька. Появилась через пять лет после Танечки, и с первой же минуты заявила о себе характером своенравным, вольнолюбивым. Ещё в роддоме возмущалась, кричала, требуя немедленно её развернуть, подарить свободу. И лишь обретя долгожданную волю, успокаивалась.

А дома, когда собирались на прогулку, бунтовала так, что соседи, бывало, сбегались, встревоженные, думая, что случилось неслыханное! Ей безгранично нужна была СВОБОДА!

Росла Оленька вихрем, неугомонным огоньком. Ещё не научившись твёрдо стоять, в кроватке своей, словно на сцене, «танцевала», держась за поручни. Падала, громко плакала, но вновь, словно под сводами невидимого зала, под музыку, продолжала свои прыжки. Ходить начала рано, невероятно рано. В шесть месяцев уже «бегала» вокруг меня, цепко держась за палец. Я лишь успевала менять руки.

В семь месяцев она уже пошла, вернее, побежала. Двадцатиметровой нашей комнаты стало катастрофически мало. Но ей повезло: мы тогда жили в просторном семейном общежитии, где общий, длинный коридор, обрамлённый тринадцатью жилыми комнатами, стал настоящей игровой площадкой. Соседи были молоды, с такими же маленькими детьми, примерно одного возраста. Вот этот коридор и оккупировали наши дети. Там они носились, играли, а мы, взрослые, по очереди зорко за ними приглядывали.

И моя дочка, конечно, присоединилась к этой шумной ватаге. Она никогда не ходила – только бегала. Когда падала, громким плачем требовала, чтобы я подняла её. Но стоило рядом оказаться другому взрослому, помочь ей встать, как Оленька снова падала, и, насупившись, возмущённо причитала: «Я не для вас плачу, а для мамы!» И лишь когда я поднимала её, она, вырываясь из моих объятий, счастливая, с раскатистым смехом, мчалась дальше.
Её неуёмная энергия, словно магнит, притягивала к ней других ребят. Она была прирождённым лидером, бесспорной предводительницей, и ей беспрекословно подчинялись.


***
Конечно, без всевозможных происшествий не обходилось, и виновницей многих из них была моя Оленька. Энергия в ней кипела, идеи рождались каждую минуту, а желание действовать опережало любые предостережения.

Однажды наша соседка, моя подруга Валя попросила Олю присмотреть за своей полугодовалой дочкой Юлей. Валя доверяла Оле – всё;таки девочка уже большая, целых три года!

Дальше – со слов Валентины:
— Отлучилась я на кухню всего на несколько минут. Захожу и вижу: Юля сидит в кроватке, как я её и оставила, но в руках держит куклу, которая до этого сидела на высоком шкафу! Спрашиваю Олю:
— Кто достал куклу?
— Юля… – спокойно отвечает девочка.
— Как Юля?! Она же ещё ходить не умеет.
— Да, Юля.

Валя зовёт меня, и мы уже вдвоём расспрашиваем:
— Кто достал куклу?
— Юля…
Мы переглянулись: ну не могла же полугодовалая малышка сама достать игрушку с верхней полки.
— Оленька, — уговариваю я, – ты же честная девочка и должна говорить правду. Кто достал куклу?
Нахмурившись, моя «честная девочка» тянет:
— Я;а;а;а…

Тут мы обе с Валей не на шутку испугались.
— Как – ты?! Шкаф такой высокий, а ты такая маленькая. Как ты могла достать?!
— Вот так, – показывает моя дочь, начиная объяснять. – Взяла стул, пододвинула его к шкафу. Потом взяла табурет и поставила его на стул, залезла и достала…

— Не сходится, Оленька, – говорю я. – Табурет встаёт на стул только тремя ножками, четвёртая в воздухе, и у тебя никак не получилось бы на него встать.
— Четвёртую ножку держали мальчишки…

Продолжая расследование, мы позвали мальчиков. Спрашиваем:
— Кто достал куклу?
Хором отвечают:
— Оля!!!
— Как?!
Перебивая друг друга, они начинают громко объяснять, размахивая руками, будто снова стоят перед той опасной конструкции:
— Вот так, потом так… Она лезла, а мы втроём держали вот эту ножку…
И подтверждают Олин рассказ.

Мы с Валей переглянулись, с ужасом представляя эту картину! Мальчикам всего три;четыре года. Оля – самая младшая из них. В их головах это была не авантюра, а настоящая спасательная операция: кукла должна быть у Юли, и точка. А то, что башня из стула и табурета могла рухнуть в любую секунду, им и в голову не приходило.

Отпустив мальчиков, я начала беседовать с дочкой. Сердце колотилось, где;то в горле, а голос, хоть и старался звучать строго, всё равно дрожал от пережитого страха.
— Оленька, ты поступила очень плохо. Во;первых, ты взяла куклу без спроса.
— Я не для себя! Я для Юли!
— Всё равно, нужно было спросить разрешение у тёти Вали.
— А её не было!
— А разве можно маленьким девочкам так высоко залезать, когда рядом нет взрослых?
— А взрослые бы не разрешили…

Вот оно, детское упрямство: раз не разрешат, значит, надо сделать тайком. В её логике всё было безупречно.

— Ну, если ты не понимаешь, что виновата, придётся тебя наказать. Иди и встань в угол.
Недовольная, сердитая, она побежала домой и встала в угол. Когда я следом за ней вошла, дочка, поставив руки в боки, начала сердито меня отчитывать:
— Мамочка, мамочка, мамочка, мамочка!.. Была хорошая, хорошая и стала не хорошая!!!

В этом упрёке было столько детской обиды, столько ощущения несправедливости, что мне хотелось одновременно и рассмеяться, и заплакать. Она ведь искренне верила: она хотела сделать доброе дело, а её наказали.
— Мириться будем? – тихо спросила я.
— Бу;у;у;дем… – протянула дочь, опустив голову, но уже без прежнего гнева.

Я подошла, присела рядом, обняла её, прижала к себе.
— Солнышко моё, я тебя люблю. И я не потому стала «нехорошая», что хочу тебя обидеть. Просто я так сильно испугалась, когда поняла, что могло случиться… Если бы ты упала… Если бы мальчишки не удержали…

Оля подняла на меня свои большие глаза, в которых ещё плескалась обида, но уже пробивалось понимание.
— Я больше не буду.
— Спасибо, что сказала правду. Это самое главное.

***
Так она и росла: живая, подвижная, озорная. На улице никогда не держалась за руку, всегда вырывалась и убегала далеко вперёд. Мы кричали ей вслед: «Вернись! Остановись! Стой!!!», но она неслась, не оглядываясь, будто ветер подхватывал её и нёс вперёд, не давая ни секунды на передышку. Энергия била в ней фонтаном. Именно таких детей называют «вечный двигатель», «вечный прыгатель».

Но в этом вихре было не только озорство – в нём жила огромная потребность действовать, менять мир вокруг, делать его чуть лучше, пусть даже по;своему, не спрашивая разрешения.

А Валя потом часто вспоминала эту историю и смеялась:
— Представляешь, эта твоя Оля даже мальчишек вокруг себя построила! Кто бы мог подумать, что такая маленькая, а уже командир!

И я улыбалась в ответ. Да, командир. Бесстрашный, упрямый, готовый свернуть горы ради хорошей цели. Пусть только делает это под присмотром, пусть знает, что рядом есть те, кто её остановит, если станет слишком опасно, и всё равно будет любить – даже когда она снова что;нибудь придумает.
Ведь в этом и была вся моя Оленька: переполненная жизнью, готовая менять мир вокруг себя – и иногда немного раньше, чем следовало бы.

***
Как;то раз наша Оля заболела. Температура подскочила до 40,2. Мы с мужем тщетно пытались уложить её в постель. Дочка, несмотря на жар, прыгала на кровати, ускользая от наших попыток прижать её хоть на минуту, увернуться от градусника, увернуться от ложки с лекарством.
Муж, не выдержав, возмутился:
— Она болеет или нет?!
— Температура 40,2. Как ты думаешь, болеет или нет?.. — парировала я, сдерживая   усталость и тревогу.

В этом была вся Оленька: даже болезнь у неё получалась какой;то непослушной, бунтарской. Казалось, сама мысль о том, чтобы лежать смирно, была ей невыносима.
— Ну хоть пять минут посиди спокойно! – просила я, протягивая стакан с молоком.
— Не;а, – качала она головой, подпрыгивая на матрасе.
Я села на край кровати, не пытаясь схватить, не пытаясь удержать, просто рядом. И сказала спокойно:
— Ладно. Прыгай. Но расскажи мне, что ты сегодня видела.
И она начала рассказывать. Про кота, который сидел на подоконнике. Про собаку, которая так громко лаяла. Прыгала и говорила, сбиваясь, путая слова, но в этих словах было столько жизни, столько желания делиться, что тревога потихоньку отступала.
А потом, посреди рассказа, она вдруг замерла, будто сама удивилась, что стоит на месте. И тут же, не теряя достоинства, заявила:
— Всё, я устала.
Это было самое честное «я устала» на свете. Без капризов, без слёз – просто кончились силы.

***
Но однажды случилось нечто совсем необъяснимое. С утра Оленька притихла, стала вялой, отказывалась от еды – а ведь у неё всегда был такой аппетит, что за обедом она умудрялась съесть и свою порцию, и кусочек чужой, «просто попробовать». Дочка лежала, безучастная ко всему, будто из неё разом вынули ту самую пружину, что всегда толкала её вперёд.
— Что болит? — спросила я, наклоняясь к ней, вглядываясь в её лицо.
— Ничего…
— Что хочешь?
— Дай мне альбом и карандаши. Я буду рисовать лёжа.

Тут я испугалась по-настоящему. Это было страшнее любой температуры. Для Оленьки лежать и рисовать – всё равно что для птицы сидеть в клетке: не её природа, не её ритм. Я вызвала скорую. Приехавший врач осмотрела её, послушала, померила температуру, поставила диагноз ОРЗ, выписала рецепт и уехала. Но тревога не уходила, будто царапала изнутри.
Чтобы подстраховаться, я позвонила нашей участковой педиатру, Валентине Николаевне Беловой. У нас была замечательная врач: лучший диагност и прекрасный человек. Она знала каждую семью, каждого ребёнка на участке. Если кто;то с нашего этажа вызывал её, она обходила всех – заглянет, спросит, как спится, как кушается, будто не просто лечила, а берегла целый маленький мир.
Я позвонила ей, объяснила ситуацию. Голос у меня дрожал, слова путались, но я старалась говорить чётко, чтобы она поняла самое главное. В ответ услышала:
— Лежит? Оля лежит?! Рисует лёжа?!! Срочно соберите мочу. Сейчас буду.

В её интонации не было ни капли сомнения – только знание, выстроенное годами, и тот самый профессиональный страх, который появляется, когда врач видит не болезнь, а её тень. Вскоре Валентина Николаевна пришла, забрала анализы. Я сидела и ждала, надеясь, что через час мне скажут: «Всё в порядке, наблюдайте дома». Но в груди всё сжималось, а время тянулось невыносимо медленно.
Через полчаса она позвонила. Голос был ровный, но в нём звучала та самая твёрдость, которая не оставляет место для иллюзий:
— Собирайтесь. Сейчас приедет скорая. У Оли желтуха!
И нашу девочку положили в больницу. Она никак не могла понять, почему нас разлучили. Для неё это было самое страшное: не уколы, не чужие белые стены, а то, что меня нет рядом так, как было всегда. Трое суток пролежала под капельницей, затем ей разрешили вставать. Палата была на первом этаже.
Я подходила к окну, прижималась лбом к холодному стеклу, стараясь быть как можно ближе. Оленька сидела на подоконнике и, не глядя на меня, твердила одно и то же, жалобно, на одной ноте:
— Ма;а;ам, иди сюда работать. Ма;а;ам, иди сюда работать. Ма;а;ам, иди сюда работать…

Я пыталась объяснить, что не могу здесь работать, что я не врач и не медсестра, что мне нельзя остаться с ней в палате. Но дочка не слышала этих взрослых слов. В её памяти всё было просто: мы ходили в детский сад вместе. Я работала рядом – пусть не в её группе, но всё равно близко. Значит, сейчас надо просто прийти и снова быть рядом.

С разбитым сердцем я возвращалась домой. В голове продолжало звучать её жалобное: «Ма;а;ам, иди сюда работать…» Казалось, эти слова прилипли ко мне, звенели в ушах, не давали уснуть.

На следующий день, приехав в больницу, я спросила главного врача, не нужны ли им санитарки. Про себя думала, что возьму отпуск в детском саду на это время, отработаю хоть сутки, хоть по часу, лишь бы быть там, где она. Лишь бы видеть её не через стекло, а рядом, чтобы можно было просто взять за руку, поправить одеяло, сказать: «Я здесь». Но мне ответили, что все штатные единицы заняты.

Я вышла в коридор, оперлась о стену, чтобы не пошатнуться, и вдруг поняла: иногда самое сильное желание помочь разбивается о простые, сухие слова: «нет мест», «не положено», «нельзя». Но я не сдалась. Я стала приходить каждый день, стоять у окна, махать ей, улыбаться и говорить:
— Я здесь, солнышко. Я никуда не ушла. Я просто по другую сторону стекла. Но я рядом.

Когда после выписки я привезла Оленьку домой, всё встало на свои места. Это была наша прежняя, живая, подвижная, весёлая девочка. Она снова бежала вперёд, вырывалась из моей руки, смеялась, спорила, требовала свободы, падала, вставала и бежала дальше. И в этом её шуме, в этом вихре жизни было столько счастья, что оно смывало все те дни тишины и страха.
А Валентина Николаевна потом сказала мне тихо, будто делилась чем;то очень личным:
— Знаете, самое важное в нашей работе – не пропустить момент, когда ребёнок перестаёт быть собой. Когда его обычная жизнь вдруг замирает. Вот это и есть самый громкий крик о помощи. Даже если он звучит как «я буду рисовать лёжа».
И я кивнула. Теперь я это знала. И каждый раз, когда Оленька снова неслась вперёд, обгоняя ветер, я улыбалась и думала: пусть бежит. Пусть снова становится той самой Оленькой – шумной, упрямой, живой. Ведь именно эта её жажда жизни и помогла ей справиться.

***
Чтобы как;то направить её неуёмную энергию, я начала водить Олю на художественную гимнастику. Там ей сразу очень понравилось. Преподаватели хвалили дочку: говорили, что у неё природная лёгкость и чувство ритма, будто она не учится движениям, а вспоминает их. На открытых занятиях её всегда ставили в центр круга. Оля выполняла упражнения, а остальные девочки повторяли за ней.

И наша Оленька стала спокойнее. В ней появилась какая;то важность, серьёзность. Она теперь не просто неслась вперёд, а будто прислушивалась к себе: выпрямляла спину, замедляла шаг, старалась делать всё «как надо». Видимо, сказывалось желание подражать своим преподавателям – этим собранным, красивым женщинам, которые двигались так, будто каждый жест имел значение. Оля смотрела на них с восхищением и старалась во всём быть похожей: держать спину ровно, говорить тише, двигаться плавно.

Вечерами, когда не было занятий, дочь собирала всех детей у нас в комнате, расставляла их «в шахматном порядке» и с серьёзным видом объясняла, показывала им, как правильно выполнять упражнения с мячами и лентами. И даже самые озорные мальчишки старательно ей подражали. Они, может, и не хотели признаваться, но в её уверенности было что;то такое, чему хотелось соответствовать.
Если кто;то из них начинал баловаться, Оля молча брала его за руку и выводила из комнаты. Без крика, без упрёков – просто спокойно и твёрдо. Остальные мальчики после этого ещё больше старались, будто понимали: она не просто командует – она знает, как надо, и, если ты хочешь быть частью этой игры, надо слушать.
Я часто стояла в дверях и наблюдала за этой картиной. Комната превращалась в маленький зал: дети замирали в позах, стараясь повторить Олино движение. А она ходила между ними, поправляла чью;то руку, говорила кому;то: «Не торопись, сначала почувствуй», и в эти минуты казалась совсем взрослой.

Однажды я стояла в дверях и смотрела на эту картину: моя Оленька, выпрямившись, с важным видом показывает, как крутить ленту, а вокруг неё — целая команда, ловящая каждое её слово. Я улыбнулась, потому что поняла: из той девочки, которая строила опасные башни из стульев, чтобы достать куклу, выросла девочка, которая теперь строит что;то гораздо более ценное – умение вести за собой, умение быть ответственной, умение показывать другим, как делать правильно.
А вечером, когда все разошлись, она подбежала ко мне, уткнулась носом в бок и сказала:
— Мам, а я сегодня всех научила!
— Видела, солнышко, – ответила я, обнимая её. – Ты у меня прирождённый учитель.
Она на секунду прижалась ко мне, а потом снова вырвалась, будто в ней снова проснулась вся её прежняя энергия, и крикнула, убегая в коридор:
— А завтра я ещё лучше покажу!
Я смотрела ей вслед и думала: пусть бежит, пусть ведёт за собой, пусть учит и учится. Пусть её огонь горит ярко. Главное, что теперь он горит не в опасной тишине больничной палаты, а в тёплом, родном доме, среди тех, кто её любит и кому она нужна.

***
На пятом году жизни у Оленьки проявилась ещё одна способность, можно даже сказать – талант: готовить!
В то время я ждала третьего ребёнка. Нужно было собрать для него приданое, а при полном тогдашнем дефиците это было довольно сложно. Мы с семьёй жили в Киндяковке – в Железнодорожном районе Ульяновска. Раз в неделю, по выходным, в центр города приезжали автолавки из Чувашии. И ради пары нужных вещей приходилось потолкаться в очереди, постоять под любым ветром и дождём, ждать, надеяться, «урвать», как тогда все говорили.

И вот как;то в очередной раз я поехала туда с этой самой надеждой. Была холодная, дождливая осень: небо будто прорвалось и не собиралось останавливаться. Автолавки приехали с большим опозданием. Я стояла в очереди, промокла, продрогла до костей, устала так, что уже ничего не хотелось. И вот такая – вся замёрзшая, голодная, с пакетом, в котором лежало всего;то пара вещей, – явилась домой.

Но дома меня ждало Чудо! Моя Оленька к моему приходу приготовила яичницу. Это была божественная яичница! Сказать, что я была сильно удивлена, – ничего не сказать. Я была поражена! Как она смогла?! Я ещё не учила своих дочек готовить, не думала, что в пять лет вообще можно подойти к плите всерьёз, а не просто «помочь» перемешать что;нибудь ложкой.
Спрашиваю:
— Кто помогал?
— Никто. Сама, – отвечает спокойно, будто это самое обычное дело: встала, взяла сковороду, разбила яйца – и готово.

Яичница была приготовлена так, что не каждая взрослая женщина смогла бы. Ровно прожаренная, без горелых краёв, с чуть золотистой корочкой – будто кто;то невидимый направлял её маленькую руку. И, видимо, вот это моё удивление, восторг, бурная благодарность – разбудили в дочке кулинара.

И с этого времени началось… Стоило мне только отойти на несколько минут – дома меня ждала яичница. Приходилось есть. Иногда даже по несколько раз в день. Я давилась, честно говоря, потому что сил уже не было, но продолжала расхваливать и яичницу, и дочку. Хвалила за старание, за то, что она хотела меня порадовать, за то, что у неё хватало терпения стоять у плиты, ждать, следить...
— Ты у меня настоящая хозяюшка! – говорила я, доедая третью за день порцию.

Оленька сияла, будто я вручила ей самую главную награду. Ей было важно не просто сделать, а сделать так, чтобы я обрадовалась.
Стало понятно, что пора её учить готовить ещё что;нибудь.

Я поняла: моя неугомонная, вечно бегущая вперёд Оленька научилась ещё одному важному делу – заботиться. Не просто суетиться, не просто делать что;то назло запретам, а видеть, когда другому тяжело, и стараться помочь по;своему, как умеет.

***
К тому времени, как Оля пошла в школу, мы уже жили в трехкомнатной квартире в Новом городе, и нашему счастью не было предела. У детей появилась своя комната – наш семейный, самый уютный уголок, который мы любовно называли «детская». Там пахло свежевыстиранным бельём, игрушками и карандашами, там на полках стояли любимые книжки, на подоконнике теснились горшки с комнатными растениями. Каждый вечер, заходя туда, я будто возвращалась в островок покоя – в место, где всё было устроено так, как нужно именно нам.

Первый класс распахнул перед Оленькой двери в мир взрослой, самостоятельной жизни. Она теперь сама собирала портфель, сама застёгивала пуговицы на форме, сама шла по улице. В этом была её новая гордость: я — школьница!

Вместе с этим появилась и первая «проблемка»: дочь наотрез отказывалась показывать свой дневник и тетради. Стоило ей сесть за уроки, как она незримой стеной запиралась в своей комнате, не пуская меня. Портфель – её тайное сокровище – тщательно прятался, и любые попытки его найти пресекались строгим взглядом и твёрдым: «Это моё!»

Я сначала пыталась шутить:
— Ну дай хоть одним глазком глянуть! Может, тебе пятёрку поставили, а ты скрываешь!
— Не-а, — качала головой Оля, упрямо поджимая губы. — Я сама.

А я всё больше тревожилась: вдруг что;то не получается, вдруг обижают, а она молчит? Решила отправиться в школу, искать поддержки у учительницы. Та выслушала меня спокойно, чуть улыбнулась и сказала:
— Не переживайте. А я с ней поговорю.

И, о чудо, на следующий день, вернувшись из школы, моя девочка молча вложила мне в руки заветные тетрадки. Никаких объяснений, никаких «теперь можно», просто протянула и тихо сказала:
— Вот. Посмотри.
Какие волшебные слова нашла для неё учительница, осталось для меня тайной. Но результат был налицо. Оля по;прежнему оставалась упрямой, самостоятельной, не терпела, когда над душой стояли, но теперь она сама решала, когда и что мне показать.

***
Особенно ярко мне вспоминается один забавный случай. Оленьку, как часто болеющего ребёнка, врачи поставили на учёт, и каждые три месяца ей полагалось сдавать анализы. В те времена, когда страна жила по талонам, детям, состоящим в поликлинике на учёте, выдавали дополнительные талоны на мясо. Для семьи это было подспорьем, и мы относились к этим талонам серьёзно – как к маленькой, но важной помощи.

И вот однажды, уходя на работу, я напомнила дочери:
— Оленька, сходи, пожалуйста, в поликлинику к Ергуновой Ларисе Михайловне, нашему участковому педиатру, и возьми направление на анализы.

Вернувшись вечером, я увидела свою дочь взъерошенную, сердитую, скрестившую руки на груди и гордо воссевшую на диван, будто на трон, с которого она не собиралась сходить ни за что на свете.
— Что случилось? — спросила я.
— Ничего.
— Но всё;таки?
— Ничего.
— У Ергуновой была?
— Была.
— Направление на анализы взяла?

И тут мою дочь прорвало.
— Дура! Дура твоя Ергунова! Я к ней больше не пойду!!!
У меня внутри всё оборвалось. Я присела рядом, постаралась говорить спокойно, хотя сердце колотилось, где;то в горле:
— Что случилось, милая? Расскажи.
— Ничего.
— Оля, если ты мне не расскажешь, я сейчас же позвоню в поликлинику и узнаю всё сама.

И тогда, со слезами и причитаниями, дочь начала свой рассказ:
— Я к ней пришла… Она меня послушала… Потом говорит: «Иди в 101 кабинет, возьми талон на кровь. Затем пойдёшь в 105 кабинет и возьмёшь талон на МЯСО!». Пускай сама сдаёт своё МЯСО! Я не буду его сдавать!

Я сначала замерла, а потом вдруг поняла, в чём дело. И мне стало так жалко свою малышку – сколько же страха она пережила, терзаемая мыслью, что её, возможно, заставят сдавать «МЯСО»! Для неё слово прозвучало буквально, и в её детском воображении оно превратилось в что;то ужасное, почти немыслимое.

Я притянула её к себе, обняла крепко, чтобы она почувствовала: всё хорошо, никто её ни к чему не принудит.
— Солнышко, послушай. Тут нет никакой ошибки, и никто ничего у тебя не заберёт. «Талон на мясо» – это бумажка, по которой нам дадут немного мяса в магазине. Это не про тебя. Это просто так называется.

Она подняла на меня мокрые от слёз глаза, всхлипнула, потом нахмурилась, будто проверяя, не обманываю ли я:
— Правда?
— Правда. Клянусь. Ты ничего не должна сдавать. Тебе просто дадут бумажку.

Постепенно её плечи опустились, напряжение ушло. Она уткнулась мне в бок и прошептала:
— А я думала, что меня заставят…
— Прости, что не объяснила раньше. Прости, что отправила тебя одну.
Она махнула рукой, будто прогоняя страх:
— Ладно…

Позже, когда всё улеглось, мы от души смеялись над этим случаем. Даже Оленька смеялась, вспоминая, как стояла в коридоре поликлиники, сжавшись от ужаса перед кабинетом 105, и думала, что сейчас произойдёт что;то непоправимое.


***
Училась Оленька хорошо, хотя особой страсти к знаниям не проявляла и дома о школьных делах не распространялась. Если я спрашивала: «Ну, как день прошёл?», она пожимала плечами: «Нормально. Уроки сделала». И всё. Ни подробностей, ни эмоций. Будто школа – это просто ещё один маршрут между домом и двором, где нужно выполнить положенные дела и вернуться туда, где по;настоящему интересно.

Однажды, когда дочь перешла в средние классы, я, придя на родительское собрание, услышала от классного руководителя:
— Собственно, вы мне и не нужны. К вашей дочери никаких претензий. Учится ровно, на «четыре» и «пять». Пользуется авторитетом у одноклассников. Если в классе что-то случается, виновников ведут к Оле, и она, словно верховный судья, разбирается, кто прав, кто виноват.
Я даже замерла на секунду, будто слова эти нужно было не просто услышать, а прочувствовать, уложить в сердце. Значит, в её упрямстве, в этой внутренней собранности, в умении стоять на своём люди видят не строптивость, а силу. Значит, она не просто бежит вперёд, а ещё и умеет остановиться, выслушать, понять, где правда, а где обида.

Домой я шла, переполненная счастьем и гордостью за свою дочь. И не столько за оценки, сколько за то, что в ней есть эта способность – не поддаваться на крик, не идти на поводу у толпы, а спокойно, по делу разобраться.



***
Оленька взрослела, становилась моей опорой. Если кто-то из нас что-то терял, обращались к Оле. Часто слышалось: «Оль, где ножницы? Где точилка? Оль, куда мои гамаши подевались?..» Оленька знала все и могла, казалось, с закрытыми глазами найти любую вещь. В этом была её особая хозяйская хватка – не просто порядок, а понимание, где что живёт, где ему место.

С каждым годом она готовила всё лучше, постепенно освобождая меня от кухонных хлопот. Кухня будто сама тянула её к себе.
Помню, как-то я учила дочек лепить пирожки. У Оли они получались маленькие, ровные, аккуратные – будто игрушечные. Рядом стояла старшая дочь Таня. Она лепила, лепила, лепила, и у неё вышел большой, длинный, корявый пирожок. Оля звонко рассмеялась:
— Мам, смотри! У неё крокодил получился!
Таня тоже рассмеялась:
— Ну и лепите сами. У меня не выходит», – и, счастливая, покинула кухню.

До сих пор не знаю, действительно ли у неё не получалось, или она специально делала вид. Кухонные занятия Таню не привлекали, ей было интереснее читать, рисовать, мечтать о чём;то далёком. А Оля, наоборот, ловила каждое движение моих рук, запоминала, как я складываю края, как чуть придавливаю, чтобы шов был крепким, и тут же пробовала сама.

Она постоянно что-то «колдовала» на кухне. Увидит по телевизору рекламу сникерса – тут же бежит на кухню и готовит свой, вкуснее магазинного. Ей было всего десять лет, когда наша соседка Лида позвала её в гости с просьбой испечь блины:
— Оль, испеки, пожалуйста, блины, у меня такие не получаются.

Когда дочь, уже будучи в шестом классе, впервые испекла торт «Чудо», я торжественно объявила:
— Всё… Оля превзошла меня. Теперь кухня в её ведении. А мы с этой поры у неё в подмастерьях. Так оно и было.
А когда гости приходили и спрашивали: «Кто торт испёк?», Оля скромно пожимала плечами и отвечала:
— Да так… Просто хотела, чтобы всем вкусно было.
Но мы;то знали: в этом «просто» было столько старания, столько любви, столько желания сделать наш дом уютнее, что любой торт становился не просто десертом, а маленьким праздником. И каждый кусочек напоминал: у нас растёт не просто девочка, а настоящая хозяйка сердца нашего дома.

***
С детства Оленька обожала животных, принося в дом их всех – больших и совсем крошечных, с улицы. Я возмущалась, восклицая: «Всё! Больше ни одного! Хватит! Вот станете взрослыми, тогда и заводите своих питомцев!»

Однажды, после очередной моей тирады, Оля ответила:
— Когда я буду взрослой, у меня будет много и кошек, и собак.
— Тогда тебя муж из дома выгонит – парировала я.
— А я найду такого, который не выгонит.

И её слова оказались пророческими…
Едва окончив школу, Оленька вышла замуж. И вот уже её муж, Алексей, начал приносить домой маленьких котят и больных собак. Оля заботливо лечила их, растила, принимала роды у своих подопечных, а затем раздавала котят и щенков в добрые руки через интернет.

Алексей, своими руками, построил для семьи большой двухэтажный дом. Теперь у них с Олей – большая и дружная семья. Три дочери: Ксюшенька, Полиночка, Софиюшка, и сынок Вовочка. Во дворе резвится большая собака алабай, а в доме живут две крошечные чихуахуа – мальчик и девочка. Недавно к ним присоединились шотландский кот и кошечка.

***
Мечты Оли сбылись. Она состоялась как мать, как любимая и любящая жена.
Я обожаю бывать в этой большой, шумной и весёлой семье. Здесь никогда не бывает скучно, а воздух всегда наполнен ароматом вкусненького.

Сейчас, когда она уже взрослая, когда у неё своя жизнь, она всё так же любит готовить. И когда мы собираемся всей семьёй за большим столом, она снова становится той самой девочкой: командует, смеётся, подбадривает.
Из той девочки, что бегала по длинному коридору, крича: «Я сама!», выросла женщина, которая и сегодня, если надо, встанет впереди, скажет: «Я сделаю», и сделает – так, что всё получится.
Я безмерно рада за свою дочь, что она обрела истинное счастье в материнстве.
И теперь уже её дети растут, развиваются и с каждым днём удивляют своих родителей своими новыми открытиями…
Моя девочка. Моя гордость. Моя бесконечная любовь…

2018 г.