Перекресток. Глава 9

Катя, завернутая в теплую шаль, стояла у окна и хмуро глядела на темный двор. Она уже успела расправиться со всеми своими делами и, так как дети уже спали, она решила чуть позже лечь спать и немного побыть наедине со своими мыслями.

В окно она видела, как город посерел и угас, горы задернула мгла; низко, во все небо, клубилась, как дым, черная туча. Возле крыльца скрипел старый тополь. Высокий и темный, с потрепанными лысыми сучьями, он шатался и гнулся, содрогаясь от яростных порывов ветра.

«Выдержит или нет? — подумала Екатерина, взглянув на тополь. — Как его треплет, беднягу!»

Ураган налетел еще несколько раз шквалами и внезапно утих; по крыше, ступенькам крыльца и пыльной дорожке запрыгали крупные капли. Через мгновение полил дождь.

Обычно, в такое декабрьское время она уже привыкла смотреть на первый снег, но только не здесь — снег если и появлялся здесь, то намного позже и ненадолго. Ноябрь и декабрь здесь всегда дождливые.

Весь день у Кати было плохое настроение. Что-то тревожило ее душу, но она не могла понять, что именно. Она перечитала последние письма от Алексея и от Валентины Сергеевны, в которых они сообщали, что у них все по-прежнему, но все равно что-то беспокоило ее. Больше всего злило Катю то, что она не могла понять, из-за чего она так нервничает, как будто что-то находилось у нее прямо под носом, а она этого не видела.

Ей хотелось, чтобы все это поскорее закончилось, и она наконец-то вернулась в тот поселок под Миллерово, вернулась к Алексею. Она все еще немного была обижена на него из-за того, что он так обманул ее. Но она понимала, что так было намного лучше и для нее, и для детей. Здесь они были в безопасности.

По Алексею она скучала безумно, вспоминая его каждый день. Все-таки за эти несколько лет он стал для нее самым близким и родным человеком.

Уже лежа в постели с закрытыми глазами, Екатерина представила знакомое поле, где кукуруза шуршала высохшими листьями; потом Алексей сидел на крыльце и игрался с детьми. А буря тем временем ломала старый тополь, вцепившийся в землю корнями. Катя подумала вдруг успокоенно: «Я знала, что выдержит» — и заснула.

***



Наконец наступила поздняя зима сорок третьего года. И таким белым был по утрам свет снега на потолке палаты, а солнце искрилось в мокрых стеклах, с которых обтаивал лед. Однажды раненые взломали заклеенное окно, сгрудились в нем, хлопали в ладоши, кричали сверху, били костылями по жести подоконника — под окнами госпиталя шли курсанты пехотного училища. Их по пятницам водили в баню, а возвращались они всегда с песней, поэтому все всегда вылазили из окон, чтоб поглядеть на них и послушать полюбившиеся песни.

— Вы с ума посходили?! — возмущенно воскликнула Катя, влетая в палату. — На дворе мороз, воспаления легких захотелось?

Она быстро захлопнула окно и распихала всех по их койкам, а потом позвала Петра Ивановича, чтоб он окно заколотил, да так, чтоб не раскрыли до весны — тепло надо было беречь.

Катя как обычно оглядела своих пациентов. Все четыре койки были заняты: на одной лежал ефрейтор Володя Серебровский с поломанной рукой, на другой — старший лейтенант Владислав Власьев, артиллерист, кости рук у него были перебиты разрывными пулями, на третьей — Денис Фролов, контуженный младший лейтенант, а на последней местный артист, которому на фронте оторвало ногу.

Майора Ивана Сергеевича выписали пару месяцев назад. Кате даже было немного жалко с ним расставаться — перед самой его выпиской его характер совершенно изменился. В последние дни Иван Сергеевич стал намного больше улыбаться и даже начал травить анекдоты в коридоре, которые приходили послушать пациенты из других палат.

Гошу выписали чуть позже. Напоследок сказал, что был бы рад еще свидеться с ней, на что Катя сказала, что не против, только если не снова в госпитале.

Расставаться со своими первыми подопечными было грустно и немного грустно, но когда появились новые, Катя вновь влилась в эту приятную атмосферу, окружая теплом и заботой раненых. Но и своих прежних подопечных она помнила и частенько вспоминала их добрым словом.

Денис как всегда сидел поджав под себя ноги, как мусульманин, и тасовал в руках карты, зазывая всех сыграть с ним в очко. Володя сидел на краю кровати, пока Катя перебинтовывала ем руку. Владислав молча лежал, закрыв один глаз, а вторым разглядывая мелкие трещины в потолке. Артист же, которому под утро дали выпить полстакана спирта, теперь крепко спал.

— Выше подтяни ему, — говорил Денис ей, когда Катя вешала володину руку на косынке. — Во-о-от так.

— Катерина Васильевна, не отрежут мне руку? — спросил Серебровский, не сумев скрыть испуга, который на него напустил вечно веселящийся Фролов. Шестнадцать лет — что с него взять?

Катя улыбнулась, привычно бодрым тоном сказала:

— Ты еще этой рукой повоюешь. Еще будешь немцев бить этой рукой. Если, конечно, война не кончится раньше.

— Как так — кончится? — усмехнулся Денис. — Без нас не кончится. Навоюемся еще.

— Да с такими, как ты, навоюешься, — пробурчал Власьев, все лежа на своей койке и глядя в потолок. Утром ему вкололи морфий, так что он готовился вновь заснуть, а пока не упускал момента, чтобы не отпустить что-нибудь в сторону Фролова. — Вечно тут молодежь пугаешь…

— А я-то что? — Денис зашуршал картами. — Меня вон выписывают на следующей неделе. Ну, пожили мы дружно, госпитальной каши поели, пора и честь знать. А то тут с вами воевать разучишься. Будете тут радио без меня слушать, где чего на свете делается. Я вот на Украине в госпитале лежал…

— А говорил, ни разу не раненный, — на слове поймал его Власьев.

— Ни разу, — возмущенно пробурчал Фролов. — Это меня при бомбежке привалило. Вот начнут с утра по радио — чудно слушать: захоплэно, литакив, гармад, рушныць… Мы возьмемся считать, сколько у немца «захоплэно»… Да ему уж воевать нечем! У него за всю войну столько не было, сколько у него «захоплэно».

— Не ранен, а в госпитале лежал, — повторил Владислав, закрывая глаза.

— Не ранен.

— А контужен — не один черт? Нет таких в пехоте, чтобы воевал и нигде не раненный, не побитый.

— И не контужен. Меня землей привалило! — с достоинством проговорил Денис.

— Да ну тебя, — вздохнул Власьев. — Бесполезно с тобой спорить…

— Спи уже, морфинист! — пробурчал Фролов.

Катя с Володей, которые оба заслушались их спор, тихо рассмеялись. Закончив с его повязкой, Катя взяла свои вещи и пошла на выход. Уже выходя из палаты и прикрывая за собой дверь, она услышала, как Фролов снова начал зазывать Володю сыграть с ним очко:

— А может, в картишки, а? Нет, ну и ладно… Вечером в пятой пойду домино выпрошу. Будешь со мной в домино?

Улыбнувшись самой себе, Катя закрыла поплотнее дверь и двинулась вперед по коридору.

Хоть уже прошло достаточно времени, но то непонятное беспокойное чувство так и не покидало Екатерину. Постоянно она боялась чего-то, сама не зная чего, и это чувство буквально поедало ее изнутри.

Уже ближе к концу ее смены, когда Катя, усталая, сидела на своем посту и тихонько дремала, внезапно на пороге госпиталя показалась ее соседка Ольга. Надышавшаяся с мороза, запыхавшаяся, щеки разгорелись.

— Катя, — хрипло прошептала она, заваливаясь на стул, который ей освободила Екатерина.

— Оль, — она ее бегло осмотрела, — что случилось? Ты чего такая взъерошенная?

— Ой, Катя, — вздохнула Ольга, обмахиваясь ладошкой. — Ой, Катя-я-я…

— Да что случилось-то? С детьми чего?

— Нет, не с детьми, — Ольга никак не могла отдышаться.

— Ну говори же скорее! — поторопила ее Катя.

— Сейчас, — она полезла расстегивать шубу, чтобы достать что-то из внутреннего кармана. — Ой, Катя, ой…

Через пару секунд Катя держала в руке телеграмму: «Алексеем беда. Немедленно выезжайте. Одновременно шлю вызов. Валентина».

Она несколько раз перечитала телеграмму. Почувствовала, что ей становится плохо и медленно опустилась на край стола. На пару минут она выпала из реальности и пришла в себя лишь тогда, когда одна из медсестер поднесла к ее носу открытый пузырек с нашатырем.

Именно этого она и боялась все это время.