Нить

Моя мамочка! Первое, что помню из детства: личико круглое, длинные русые косы, уложенные вокруг головы, умные внимательные глаза, одета в широкое ситцевое платье. И младенец сосёт грудь. Это мой младший брат. Отец всегда был на работе. Потом - на войне.

«Я помню, мамочка, как ты меня учила, - говорю мысленно, - что даже при самом плохом  самочувствии надо одеваться  и выходить на улицу, на люди. Как только заляжешь на кровати, перестанешь двигаться и начнёшь жалеть себя, так и настанет конец. Конец  всего».

Не проходит и дня, чтобы я не сказала хотя бы пару слов своей маме, которая умерла 35 лет назад. В один день родилась моя вторая внучка, а на следующий - не стало мамы. Словно всесильная Судьба объяснила: «Нет, не прервалась великая нить жизни. Всё продолжается, как и должно быть».

Удивительно, что я в восемьдесят лет делюсь мыслями не с детьми, внуками или правнуками, а с мамочкой. Может, потому, что двое моих детей давно переехали из России в Испанию. А правнуков я видела только на фотографиях и видео по мобильному телефону.

 «Как сегодня кружится голова и ноги подкашиваются, - жалуюсь маме, - но я потихоньку собралась. С четвёртого этажа спущусь по ступенькам, лифта никогда не было, и шаг за  шагом дойду до магазина. Не позволю себе раскисать!»

Вернулась домой, купив бутылку молока, два яблока и сто грамм колбаски. В почтовом ящике обнаружила большой конверт. Вот это да – меня ожидает далёкое путешествие. Дети прислали вызов к ним, в Испанию. Если сейчас не съезжу, то больше никогда не придётся: силы-то уже не те.

                ***

«Конечно, другая страна, как другой мир",  - понимала я, осилив долгий перелёт.

Тем не менее не ожидала увидеть, что люди живут совсем по-другому.
Удивили не столько города, сколько мелкие населённые пункты. В каждой самой маленькой деревеньке есть канализация, водопровод, бассейн, спортивные комплексы. И для пенсионеров все условия бесплатные. Хочешь, изучай другой язык или учись плавать, а то и осваивай компьютер или танцуй. Любишь путешествовать – пожалуйста: тебе большая скидка на билет. А что лекарства бесплатные для них – это просто поразило. Ничего подобного на моей родине не было и нет по сегодняшний день. Я радовалась за людей, которые могут жить достойной жизнью, но больше плакала от жалости к своим, которые даже краем глаза не видели таких благ и такой заботы о человеке. Разве они не заслужили такого же уважения и внимания?

- Бабушка, пойдём в мою комнату, - позвала правнучка Эстела. Ей 9 лет.
Она ходит в русскую ассоциацию изучать язык и, надо отдать должное, неплохо говорит. И я её понимаю, и она  - меня. Показала мне свой велосипед, роликовые коньки, пятнадцать кукол Барби, восемнадцать мягких игрушек всех размеров, детскую колясочку, игрушечную кухню с кастрюльками и сковородками, пианино, два огромных ящика с мелкими игрушками, шкаф, набитый одеждой на все случаи жизни. Две стены заставлены полками с книгами на четырёх языках.
- Да ты живёшь, как королева, - вырвался у меня возглас удивления. В ответ услышала задорный смех. Девчонке казались смешными мои глаза, раскрытые, как блюдца, мои возгласы. Она привыкла ко всему, что окружает. И считала это изобилие нормой.

То же самое было у других правнуков. На второй день моего приезда собрались все вместе. После первых обниманий и приветствий все дети убежали в комнату Эстелы.
«Ну, - думаю, - там им раздолье среди тысячи игрушек».
 Заглянула потихоньку, чтобы полюбоваться, но то, что увидела, меня ошарашило. Все сидели на полу на мягком ковре и взахлёб играли во что-то, держа в руках какие-то квадратики. Я приблизилась и увидела, что на экранах бегали зверушки или солдаты с ружьями. Все персонажи кричали, стреляли, кровь лилась рекой, выскакивали непонятные цифры, а мои правнуки так увлеклись, что и меня не замечали, не только те игрушки, горы которых молча ждали, что с ними поиграют. Даже полуторагодовалая Александра тыкала пальчиком в мобильный  телефон, вполне работающий, но отданный ребёнку, и делала вид, что с кем-то разговаривает, а потом подошла к огромному плазменному телевизору, вполне осознанно нажала какую-то кнопку, и он включился.
- Что это такое?  - вышла я к внукам с бледным лицом.
- Да вот такое детство, - смеялись мне в ответ. – Компьютерные игры заменяют детям всё.

Сели обедать. Правнуки ели нехотя, ковыряясь в тарелках. А когда принесли торт, все отказались от него, состроив презрительные физиономии, и быстро убежали снова в ту же комнату, схватили свои квадратики и, забыв обо всём, утонули в том, нереальном, мире.

Но я не выказывала им недовольство, чтобы не приняли за противную и брюзжащую старуху, которая вмешивается в их жизнь.
Зато, когда на кухне увидела, что в мусорное ведро выбросили много хлеба, который можно было два дня есть, не могла промолчать.
- Что же вы делаете! - вскрикнула. - Ведь это грех. Хлеб – святыня. Каждую крошку надо беречь.

Настояла сделать исключение ради моего приезда и отложить все дела, чтобы собраться вечером всем вместе и послушать мой рассказ, отложив планшеты, мобильные телефоны, портативные компьютеры. Я чувствовала, что должна это сделать, что это моя последняя возможность дать им шанс заглянуть в мир их предков. И, может быть, немного запомнить, сравнить и оценить тех, кто перетерпел, перестрадал то, что им выпало.
Я предстала перед ними, как живая история.
 
                ***

Урал –  часть России, по которой проходит граница Азии и Европы. На всей  огромной территории  растут хвойные леса, бескрайние, страшные. Каждый год сотнями лет вырубали на отопление и на строительство домов невероятное количество деревьев, но это была капля в бескрайнем море лесов.
 
До Урала вторая мировая война не дошла. Не было военных действий, бомбёжек,  разрушенных городов. Но и мужчин не было: все ушли на фронт. Наш отец уехал воевать в сорок первом году. Мирное население, конечно же, перебививалось с хлеба на воду, а чаще – просто голодало. С мамой остались мы, трое детей от двух до шести лет. Я, старшая, помню маленькие комнатки нашего домика и крохотные окошки, сквозь которые почти не просачивался дневной свет. Того дома давно нет. На его месте теперь красивая площадь для прогулок горожан. Тем не менее он по-прежнему стоит в моей душе и живёт в моей памяти.

Всю  неделю мама работала в цехе, где катали валенки для солдат на фронте.
 
К нашему  бревенчатому  дому прилагался огород. В единственный выходной день мама  вручную вскапывала землю и сажала картошку, морковь, редьку и репу, свёклу.  Мы, сами крошки, работали до изнеможения, помогая ей: пололи траву, разрыхляли землю, убирали камни, перетаскивали в подпол весь урожай. Хотя бы овощи у нас не переводились.

У многих  не было не только  огорода, но даже кусочка земли.  За картофельными очистками к нам каждый вечер приходили по очереди соседи. Много съедали крысы. На Урале они были длинные и огромные, как собаки. Мама постоянно боролась с ними, подкладывая отраву, но они не переводились, потому что мало кому в той ситуации приходило в голову бороться ещё и с этим «врагом».

К Новому году маме, как жене офицера, давали приглашение с подарками на ёлку. Мы, дети, не ходили: нечего было одеть, а мама приносила три кулёчка сладостей, высыпала в одну кучку. Давала  нам по одной-две  конфетке, остальное прятала, чтобы растянуть подольше. Навешивала замок. Мы не раз ломали этот замок. И даже дрались и ревели. Но я на правах старшей  мирила сестру с братом. Перебранки у нас случались и из-за хлеба. Куски хлеба постоянно снились во снах.

Приходя с работы, мама принималась таскать вёдрами питьевую воду и наполнять большой бак, чтобы хватило дня на два. Вечерами пекла пирожки с картошкой в большой русской печи. Печь топили дровами. Как сейчас, помню румяную корочку теста и начинку из сладковатой подмороженной картошки. Ничего вкуснее не могло быть. Мамочка стряпала, вкладывая в этот процесс частичку большой щедрой души.

На печи была вместительная площадка, которая служила жёсткой, но тёплой кроватью до тех пор, пока кирпичи не остывали. На этой печи  прошло всё наше детство до самой юности. Кровати появились намного позже, когда мне было лет семнадцать.  Однако матрацев и подушек всё равно не было. Мы с мамой набивали мешки соломой, покрывали  куском ситца и получалось очень удобно.
После сожжённых дров оставалась зола. Её не выбрасывали. Она служила нам заменителем мыла. В золе мама стирала руками наши и свои вещи. Мыло было на вес золота.

Зимой 1942 года наступило время, когда кончилась мука.
Наша мужественная мамочка решилась идти пешком семьдесят километров в ближайший город, чтобы обменять картошку на муку. Там работал комбинат по перемолу зерна, а картошки, наоборот, не хватало. Погрузила на санки  два мешка. Привязала верёвками, укутала тряпками, чтобы не замёрзла, и отправилась в путь.

Нас посадила на печь и наказала слезать только в самых крайних случаях, чтобы не замёрзли.  Мне тогда было семь лет, сестре пять и брату три года. Старушка, жившая неподалёку, согласилась топить нам печь и варить по две картошки каждому в день, как наказала мама. Я как сейчас вижу, что уже пухнувшая от голода пожилая Матвеевна с трудом приходила, бросала дрова в огонь и варила картошку в мундире. Давала нам по две штуки на весь день и сама съедала две маленькие картошки. Сейчас я понимаю, что она уже знала, что обречена, и поэтому не забирала у детей их долю.

Уже вернувшись почти через  месяц с мешком муки, мама, перетерпевшая холод, тяжесть дороги и постоянные думы об оставленных детях, со слезами рассказывала:
- Подъезжаю к дому, а у самой душа в пятках. Ну, думаю, сейчас увижу три трупа.

Но нет: мы все выжили и даже не заболели. Помню, как Матвеевна, сильно опухшая,  хватала сырые очистки, когда мама готовилась стряпать пирожки, и жадно съедала их. Ждать, пока сварится картошка, она не могла. Голод – это очень страшно.  Вскоре Матвеевна умерла. Словно  специально берегла последние силы, чтобы спасти троих детей. Мы, уже старые, не раз вспоминали её добрым словом.

Этот месяц  мы прожили на печке, одетые в рваньё, которое едва прикрывало тело.  Нижнего белья тогда вообще не знали. Себя я помню восьмилетней, бегающей летом по улице совсем голяком. Сидели совершенно голодные, но тем не менее, как все дети, играли. Сворачивали из тряпок куколок, раскладывали щепки от дров, имитируя кукольные кроватки, стульчики, игрушки. Все разговоры с куклами и между собой вертелись вокруг одной темы. Это была самая важная тема: еда.

- Садитесь, детки, в кружок, сейчас мы принесём вам суп из крапивы, - рассказывали мы им, глотая голодную слюну от одного воспоминания об этом супе.
Действительно, с самой весны, как только вырастали молодые побеги этой травы, каждый день нас ожидал пустой суп из картошки и крапивы. Мяса мы никогда даже не видели. Но это была горячая похлёбка, приправленная ложечкой растительного масла. И такое блаженство разливалось по телу, что и словами не передать.
 
- А теперь Таня пойдёт в гости к Наташе, - разыгрывали мы сцену. – Бабушка Наташи купила конфеты.
Мы лакомились ими во снах. А утром рассказывали друг другу, как приятную и желанную сказку.
- А мне один раз подружка дала откусить пряник, - вспоминала  сестра. – Он был такой мягкий, покрытый сверху сладкой корочкой.
- Замолчи, - кричала я, - и у нас будут пряники, когда папка вернётся с войны.

Сестра плакала, а за ней и я не могла удержаться. Братишка, глядя на нас, тоже размазывал слёзы.
 
Мне хотелось верить в то, что говорила сестре. Однако на самом деле этого не случилось. Отец выжил и вернулся домой в сорок шестом году уже с японского фронта. Но ещё много лет мы жили в голоде и разрухе. И по-прежнему  только мечтали о пряниках, конфетах, печенье или о нормальной  одежде. А через пять лет отец умер от фронтовых ран. И снова мама тянула на себе и дом, и детей, и хозяйство.

Не знали мы в детстве и книжек. Никто нам не читал ни на ночь, ни днём. Чего было в избытке, так это работы. Все силы уходили на то, чтобы выжить. Метрах в ста от нашего дома стояла колонка с питьевой водой. Если бы можно было всю воду, которую мы перетаскали на своих плечах, одевая  коромысло с двумя десятилитровыми вёдрами, слить в одно место, образовалось бы большое озеро.

В первом классе школы зимой было очень холодно. Да, к тому же, и одежда у меня была совсем не зимняя, хотя морозы на Урале жестокие, зимы снежные до такой степени, что снег покрывал дома выше крыш. На каждой перемене учительница выводила весь класс в коридор, заставляла браться за руки и бегать по кругу, пока кто-нибудь не падал от усталости. Сама она бегала вместе с нами, чтобы не замёрзнуть. Так мы согревались и шли на следующий урок.

Никто не обращал внимания, что дети облеплены вшами. Не до этого. «Потом, потом, когда станет легче», - думали люди. Уже в шестом классе школы я отлично помню свою подружку Тамару. У неё  были длинные косы. Но чёрные от природы волосы имели черно-белый цвет из-за тысячи гнид, облепивших каждый сантиметр. Матери Тамары приходилось ещё хуже, чем нашей, потому что у неё было десять детей, и сама болела какой-то неизлечимой болезнью.
 
С самого раннего лета мама давала нам немного еды, корзинки и отправляла в лес до вечера. Десять километров в одну сторону и столько же обратно. В лесах ближе десяти километров нельзя было найти ни одной ягодки: собирали люди, живущие рядом. И даже трава была вытоптана полностью, будто стадо коров паслось там целый месяц. Мы приносили домой всё, что могли собрать: грибы, черёмуху, малину, землянику, рябину. В малиннике вполне можно  было встретить медведя, который никогда не прочь полакомиться ягодами. Такие случаи потом рассказывались, как страшилки.
 
Кроме леса у нас была знатная забава. Недалеко от дома работал лесопильный завод. Отходов  в виде мелких опилок было столько, что получалась гора высотой с двенадцатиэтажный дом. Вот это было раздолье. Мы и кувыркались, и съезжали с этих мягких гор, и просто валялись в блаженстве. Там играли целыми днями. А потом шли на пруд и купались.
 
Уральские леса! Такие тёмные, загадочные и ужасные. Затягивали внутрь, а дальше только они решали: спасти человека или нет. Как-то мама отпустила меня в лес с ночёвкой. Собралась  большая группа мужчин, женщин и детей постарше. Мне тогда было лет 13. Мы ушли за двадцать километров. Малина тех мест считалась самой крупной. И речка там была хорошая для рыбалки. Первый день наловили рыбы, набрали полные корзины малины, заночевали у костра. Помню, как холодно было. На Урале в лесу да ещё  ночью всегда холодно. Не спасал даже костёр.
Утром отправились в обратный путь, что было намного труднее. Роса холодная, ноги промокли, груз тяжёлый. Но постепенно разогрелись, солнце обсушило ноги, улыбки не сходили с лиц. Ещё бы, все принесут в семьи столько еды. Видимо, на радостях люди потеряли бдительность. И вскоре с ужасом поняли, что заблудились. Хотя в группе были опытные проводники, никто не мог понять, куда нужно идти.

Разделились на группы и, постоянно перекрикиваясь, обследовали все направления. Всё напрасно: тропинка как сквозь землю провалилась. Только с четырёх сторон равнодушно взирали на нас бесконечные стены страшного леса без начала и конца. В глазах каждого читался страх. День клонился к вечеру. Нужно было что-то делать. И тогда опытные лесники применили последнее средство. Все до единого вывернули свою  одежду на изнанку и одели в таком превёрнутом виде. Встали на колени, молились Богу, просили заступиться и помочь. И чудо свершилось: тропинка нашлась. Она была рядом, но никто не видел. С трудом веря своим глазам, люди плакали от счастья, обнимались, целовались. Вернулись домой живыми и невредимыми. С того случая мама не разрешала мне уходить так далеко.

В 1945 году, осенью, когда мне только исполнилось десять лет, мимо нашего дома проходила женщина. А мы с сестрой и братом сидели на скамеечке около ворот.
- Детки, - ласковым голосом обратилась она к нам, - вы одни дома? Я могу дать вам много карамелек.
И показала три конфеты.
Наши глаза, конечно, загорелись. О, конфеты! Мечта!
- Но мы обменяемся, - продолжила она.
- А на что?
- Вы мне вынесите что-нибудь из маминой одежды или обуви, вот и всё,  - улыбнулась она и снова повертела конфетами.
У меня в голове что-то щёлкнуло.
 « У мамы же есть сапожки-ботиночки, совсем новые», - вспомнила.  Я сбегала в дом и  принесла их.
- Не отдавай, - забеспокоился шестилетний брат.
- Да, они у мамы одни-единственные, - поддержала  сестра, - она их бережёт больше всего.
- Не волнуйтесь,  - успокоила их уверенно, - я всё беру на себя.
Однако женщина дала нам только три карамельки. Те, которые показывала.
- Я померяю моей подруге и вечером принесу вам остальной кулёк, - обманула нас и, довольная, ушла.
Только мы успели развернуть бумажные обёртки и положить конфеты в рот, вернулась мама.
- Что это вы жуёте?
И брат всё ей рассказал. Как мама подпрыгнула!
- В какую сторону она пошла? – такого крика мы от мамы ещё не слышали.
Она побежала в указанную сторону и минут через пять вернулась с ботиночками под мышкой.
Меня она привязала к воротам и била толстой верёвкой до тех пор, пока я уже не могла даже кричать. Потом отвязала и ушла в дом, обессиленная.

 Я в страхе  с трудом перешла улицу и постучалась к подружке, которая жила в подвальном помещении. Окна их квартиры были на одном уровне с земляной дорогой, по которой ходили прохожие. Подтянувшись до подоконника, можно было видеть только ноги идущих людей. У них  в комнате всегда было темно и сыро.
- Спрячь меня, - попросила.
Подружка затолкала меня под скамейку, а скамейку накрыла длинной тряпкой. Я лежала на животе и не могла повернуться от боли. А по спине ходила крыса размером с большого кота, длинная, противная и страшная. Я отмахивалась руками сколько хватало сил. Во мраке красными бусинами сверкали мерзкие глаза.

Не помню, как я оценила мамины действия тогда, но став постарше, поняла, что моё сердце заполнено до краёв безграничной благодарностью. Что женщину, которая во время войны в  одиночку растила троих детей, работала на заводе и в огороде, выбивалась из сил, стирая одежду, заготавливая дрова, ремонтируя старый дом можно  только безмерно уважать и преклоняться перед ней. За то, что все трое  детей выжили, выучились, встали на ноги.

И вот что интересно. Хоть и недоедали мы, и одежды не знали нормальной, но питание травами, овощами и без изобилия пошло только на пользу.
 
Мамочка не знала грамоты, не умела даже поставить свою подпись, но искренно верила в Бога, обращалась к нему за помощью и спасением. Отец, как коммунист, не разрешал ей молиться и вслух упоминать эту тему. Только после смерти мужа мамочка смогла свободно ходить в церковь. Каждое утро начинала с молитвы перед иконкой в углу комнаты. И была счастлива близостью к Богу.
Я так  благодарна своей мамочке, что учила нас жизни. Пусть иногда учила жестко, но ей было не до сентиментов. Тяжелейшая жизнь диктовала свои законы.

Когда я закончила рассказ, дети и внуки плакали, не скрывая слёз. Правнуки под впечатлением от услышанного обнимали  меня за плечи и целовали.

                ***

После возвращения из Испании я решила записать свои воспоминания и оставить детям, внукам и правнукам, чтобы они могли читать своим детям, внукам и правнукам. Будет другая жизнь, другие игры, другие условия, но забывать того, что было, нельзя. Нельзя разрывать связующую нить.

Теперь я спокойна, что не унесу с собой главного из моей памяти. Я готова к уходу в вечность.

Конечно, умирает человек, и исчезает его внутренний мир, его желания, мечты, мысли. Иногда я чувствую  необъяснимое волнение крови. Будто что-то толкает  меня  изнутри и требует  остановиться и прислушаться. Такое случается в любой обстановке и даже во время разговора. Особенно при звуках красивой музыки. В эти минуты я стараюсь заглянуть к себе в душу.
«Это  нереализованные добрые желания мамочки стучатся в моё сердце", - сознаю я.
В каждом телефонном разговоре с сестрой и братом мы непременно её вспоминаем.
 
Может, в какой-нибудь день кто-то так же вспомнит и обо мне.


Рецензии
сильно и
своевременно.

говорят, что человек окончательно умирает,
когда на Земле его имя произносят в последний раз.
как-то так.
http://www.proza.ru/2012/10/10/1038

Игорь Влади Кузнецов   30.11.2018 11:47     Заявить о нарушении
Отличный критерий отбора живых от мёртвых. Очень правильно говорят. Я согласна.

Ольга Гаинут   30.11.2018 21:07   Заявить о нарушении
На это произведение написано 9 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.