Крах. Часть1. Глава 22

                22

Каждое утро в голове крутится мысль, что я сейчас там, где хочу быть. Всё, что вокруг, принадлежит мне. А выходит, что мне ничего не принадлежит. Остался ни с чем. Квартира сделалась постылой, стал чувствовать холодный страх. Работа – отбывание повинности.
Где-то сделал неверный выбор. Разум говорил: смени обстановку,- а душа не могла согласиться, всё в ней протестующее вопило, вставало на дыбы.
Если бы, если бы сразу мог схватывать суть дела или, как говорится, зрить в корень, то испепеляющая ненависть к самому себе не возникала бы.  Вся суть сводится к тому, чтобы чувствовать себя счастливым или, по крайней мере, не причинять людям несчастья. Согласен, в конце концов, и на безразличие: чего там, пожал плечами, обронил небрежно: такова жизнь, а жизнь несовершенна,- и всё. Живи.
Я сказал только то, что хотел сказать. Еду в командировку с женщиной. Ни задора из-за этого нет, ни предчувствия беды. Хотел перемен – скоро получу. На что-то надеюсь.
Как-то в детстве видел одну пару – полуслепую старушку и девчонку-поводыря с ней. Погорельцы, что ли. Так вот и я полуслепой, навроде той старушки, никак не могу определить, кто поводырь мой.
Старая игра в желания. В жажду желания раствориться в ком-то.
Въедливость всё портит. Слова въедливостью наполнены. Этим слова и опасны. Не с помощью ли слов распускается желание раствориться в другом человеке? Не словами ли ограничивается свобода?
Нет, мысли должны оставаться при мне. Играть в чужую игру не по мне, особенно, когда правила написаны кем-то.
Но ведь я чего-то жду. Жду, чтобы слиться с кем-то, жду возможности раствориться в ком-то, жду, что кто-то положит мне ладонь на затылок. Жду, что кто-то будет знать, звать и любить.
Знать и любить, что? Что близость, не постельная, между людьми невозможна, что ощущение чужого страшит? Что стремление быть лучше всех, иметь всё и всех – это лишь мечта, это душевный разлад? Память лжива. Но что-то должно быть предвестьем того, что должно случиться.
Не знаю, но перечисления с множеством «что», не нравятся. На трезвую голову чувствую себя истуканом, слова путного выговорить в оправдания не могу. На эти «что» насаживаешься как на острую пику, душу они наизнанку выворачивают.
Таинственна и непознаваема жизнь. Из-за несовершенства этой самой жизни и проистекает несовершенство каждого отдельного человека. Виноватость есть в каждом. Есть, есть.
Что-то вроде ужаса зашевелилось в животе. Хочется крикнуть, но толку от крика не будет. Хоть закричись до коликов, но воротить того счастливого дня, был же он, не удастся. Нельзя воротить не то что дня, а даже мига одного.
С другой стороны, кому хочется верить, так тому и верится. Сомненья, что ж, сомненья расшатывают человека, почву под ним хлипкой делают, заставляют цепляться за всё, что растёт вокруг. Нет из-за этого покоя.
Вернуться бы в младенчество, когда душа чистая.
Краски утра, краски дня,- всё имеет определённый цвет. Придёт время, и всё вспомнится. И то, что было легковесным, и то, что колыхнулось когда-то грозовой тучей, ничто нельзя вырвать из взаимосвязи, как бы кто ни хотел.
Чувствую, в болото проваливаюсь Иссиня-чёрная вода с торчащими кое-где зелёными травянистыми кочками простирается до горизонта. И внутри болото, и снаружи. Почему-то подумалось, что по этим кочкам надо проскакать в будущее. С кочки на кочку. А иссиня-чёрная вода и не вода вовсе, а однообразная масса народа, который соединился и слился не по призыву, не из-за того, что он захотел стать единым, а неуязвимости народу захотелось. Согласно биологии и химии, чтобы не страдать духовно.
Важно прошлое, важна взаимосвязь с настоящим. Но никогда не получается так, как хочется. Никогда. И никогда время не сохранит рядом два следа. Особенно на песке.
Вот же время наступило, одни других за людей не считают. Что это, почему, как? Или за одними сила, или они видят в других слабость, которую эти другие за собой не чувствуют, или что?
В природе сделалось тихо. То ли природа ждала продолжения мысли, то ли мгновение было таким тягучим. Этого мгновения хватило, чтобы ощутить всю величину жизни. В такое мгновение надобно остановиться, обо всём забыть, дать себе отдых.
От неуверенности страх. Кстати, о звёздах. Как далеко может зайти человек, который прикоснуться к звезде намерен? Не к той звезде, которая сияет на небе, а к той, которая на шаг стала ближе. Ближе к кому, дальше от чего? Всегда идёт проверка на вечную верность, и каждый хочет получить доказательства, много доказательств ещё до того, как будет сделан первый шаг.
Эта мысль вылилась в беспомощную растерянность на лице. Не исчезла догадка, вновь смутно замерещилось в сознании, что есть непрерывная связь между жизнями незнакомых людей.
Миллионы лет идёт свет от далёкой звезды. Миллионы лет выясняется, насколько предан человек идеалу. Возможность стучать и достучаться, возможность распознать податливость – всё это приходит с опытом.
С кочки на кочку прыжок. С кочки на кочку. Жить надо и радоваться, радоваться этой жизни. Много разных сторон у жизни, но есть, есть в ней для каждого и любовь.
Не миллион лет живёт человек. Лет пятьдесят. Родился – живи. Одни, правда, родятся рано, другие – позже. Польза какая от человека? За бесполезность судить надо, надо принуждать приносить пользу. Талдычат про все эти коммунизмы, социализмы, демократии, народные капитализмы и совсем не народные, кто во всём этом разбирается? Я живу себе и живу. Что-то строил. Достроился, что всё разрушенным оказалось. Получилось, что ничего не знаю, знать мне не надобно. Знания – это отрава. У меня есть опыт, но ни сил, ни желания нет, разрушенное восстанавливать. Человек постепенно превращается в рухлядь. Ну, и зачем опыт? Зачем знания, мечты и всё такое этакое? Человек, по своей сути, не научаемый, чужие ошибки ничему не учат.
Правильно говорит Зубов, что нужно обещать всё, не выполняя ничего. Любой костёр погаснет, если в него дровишки не подкидывать. Как бы была ни раскалена железка, она охлаждается, и стоит упустить время, молотком махать робко, шедевр не сковать. Костёр жги, да не забывай, что место, где горел костёр, не зарастёт десятки лет. Пятно будет напоминанием беды. И человеческое горе тоже пятном где-то внутри печатается. И сквозь это пятно дурь входит и выходит. Вокруг мир, подчиняющийся невидимой воле. Слепо или как-то по-иному,- я пока живой.
Жизнь прожить – не песню спеть. И со слезой в голосе весёлую песню поют. Так что?
Кризис. Когда кризис, водку нечего пить. Водкой баловаться можно, когда всё образумится.
К чему это подумалось? На предмет чего мысли в голову приходят? Мысли – это как из раза в раз набрасываемый аркан, которым ловится ситуация. Мысли – это как мяч, который забросить в корзину надо. То ли мяч слишком большой, то ли корзина маленькая. На табло нули. То есть, никто не может размочить счёт.
Про спасительные мысли подумалось, только мысль удержать в себе нельзя, тем более, отрадную мысль. Рефлекс у меня такой на всё нежелательное. Кто-то сидит и, как из булки изюм, выковыривает из моей головы мысли, и остаются пустоты-раны, а в них пределы символов селятся.
И хорошо, и совсем нехорошо. Когда хорошие люди есть, оно как бы и всё хорошо.
Меня тешит ожидание. Как бы в тумане живу. Придёт или не придёт, а что придёт,- не знаю. Если и придёт, что же будет? Сбудется ли то, о чём думалось?
А о чём только не думалось. Нет, мысль не цветок, который нечаянно ногой смять можно. Хотя, цветком любоваться подолгу можно, а мыслью нет.
Заранее установленные пределы, если им открыться навстречу, принесут пользу. Сколько бы ни тасовал обстоятельства, они в установленных пределах будут соответствовать замыслу. Живи и жди. Чем я и занимаюсь.
Лень обессиливает, и излишнее рвение ничуть не лучше. И то, и то ослабляет интерес. Железная логика. Но ведь железо ржавеет. Спасаться надо, спасение в одном – смене темы. Вернуться к хорошему. Прошлое хорошее с теперешней кочки как бы плохим не стало. По крайней мере, оазисом радости оно не будет. Вот-вот, радость заслужить надо.
Уже забыл, с какими мыслями спустил ноги с дивана. Про предательство что-то думалось, про роль бессильной жертвы, обречённо застывшей перед палачом. А жертва сама хочет карать, обвинять. Жертве хочется из этого неприглядного мира шагнуть в антимир, где всё не так.
Нельзя находиться в мире, который стена из двойной глухоты окружает. Я не слышу себя, мир не слышит меня. От пустоты нужно бежать. Пустота – начальная ступенька предательства, безразличия.
Как объяснить это ужасное чувство, когда что-то, раньше приносившее удовольствие, теперь равнодушным оставляет? Ничто не трогает в этой никчемной жизни. Я отдаляюсь от людей, люди отдаляются от меня. Нет, я не жалуюсь.
Дело не в депрессии, дело в том, что я просто что-то забыл. Никак не удаётся окунуться в очарование некоторых вещей и стать прежним. Что я перестал понимать, этого никто не объяснит. Жизнь – ходьба по кругу, завели и пустили. А мне нравится чувствовать себя несчастным.
- В каком смысле?
- В ненормальности.
- В ненормальности сейчас или до того как?
- Давно что-то идёт не так.
- В оцепенении всё стоит на месте. Нет движения.
- Оцепенения нет, есть уныние.
- Что в лоб, что по лбу…
- Тогда не стоит бусинки разности нанизывать на нитку жизни. Рассматривай уныло ногти.
- А ногти причём?
- Так отстранённость легче понять, чувством, каким, обзавестись легче.
С кем разговариваю, кто меня спрашивает, кому доказываю?
Странно, странно состояние за минуту до того, как принимается решение, ещё более странна минута после принятого решения: покидаешь самого себя, жизнь, всё, что подразумевается под жизнью. Всё прошлое по боку. Прошлое – элементарный хаос, который выталкивает меня из себя.
Словно какая пружина действие возымела. Ключ провернул кто-то.
Что-то переполнило, что-то начало изливаться, что-то наводило жуть. Что-то вспороло нутро. Из вспоротой подушки разносит сквознячок пух. Как ни странно, паники нет. Ничего не должно сохраниться, всё делается для того, чтобы оскудел душой человек. Нутро должно быть выжжено, сердце куском льда должно стать, тепло…а никакого тепла не нужно. В холоде все процессы замедляются. В холоде отношения как бы консервируются, храниться долго могут. Женщину надо или простить, или проститься с ней. При чём это последнее утверждение вылезло? К чему оно?
Что-то обязательно должен сделать. Почему обязательно? Может, то во вред мне будет? Я не хочу ничьего внимания. Я одно знаю, каким бы ни был замысел, всё одно исполнение будет ни к чёрту.
Состояние,- а нет никакого состояния. Слишком взвинчен, опять этот страх, не целостный, а полу половинчатый, снизу-вверх от пяток ползёт, угаром без запаха теснит грудь, вот-вот ударит в голову. Непостижим, безотчётен, хотя и осязаем он.
О таком состоянии никому нельзя поведать. А что будет, если два или три страха навалятся? Такого не может быть: прежний страх обязательно вытесняется новым.
Холод заставляет людей держать глаза открытыми.
Пелена с глаз когда-никогда сползает. Нельзя до бесконечности корёжиться от собственной боли. Нельзя вечно оплакивать что-то. Слёз не хватит, сердце остекленеет. Распластанного затопчут. Зловещее предчувствие ещё никого не возвысило. И хочется, и колется. Всё складывается как бы помимо моей воли.
- Мы сердимся?
Решительно отказываюсь понимать, кто шепчет мне слова. Судьба? Я для неё – зануда, придира, неудачник, обалдуй. Не современен. Современный человек должен вести себя по-другому. Как?
Мнительный я тип. Мрачный.
Говорят, необоснованная тревога – это проявление невыраженных чувств. Ударение не там поставил. Бывает, и такое случается. Странное дело, после мыслей об ударении, тревога понемногу отпускает.
Воспоминания связаны с чувствами и проявляются в доли секунд. На воспоминания запах может повлиять. На работу шёл, рыбой пахло. Какая зависимость, какая связь? Лишь осознав связь, способность появляется бороться с чувствами. Память никто не контролирует, никто не в силах предусмотреть, когда, что проявится.
Какая мне нужна женщина? Не стрекоза. Понятно. Заботливая нужна, преданная, добродетельная. Нужен человек, который умел бы прощать и ждать. Странно, разве с такими претензиями можно на что-то рассчитывать?
Трудно жить, ощущая постоянную близость, скажем проще, посторонних. Вроде, как и не допускаю никакой близости, а вроде, как и хочу её. По горло сыт разговорами о деньгах, о любви и разных там страстях. Мне хочется вставить. Где Елизавета Михайловна? Подайте её сюда!
Три минуты назад Зубов о чём-то спросил. Кажется, я всё это время смотрел на него. Что-то отвечал. Будто годы прошли. Лето сменилось осенью, поздняя осень ледяным дыханием страха оповестила о зиме, зима незаметно оттепелями новый образ весны показала. Показала, но умерщвлённая надежда лишь искрой мелькнула, лишь тягостнее стало.
Пустяки заполнили сознание. Пустяки стремились отвлечь оттого, что глаза хотели бы видеть.
Сердце сжалось, как резиновая груша, в эту грушу ледяной струйкой течёт страх.
Иногда самое трудное – начать, потом становится легче. Начать или продолжить? Что я должен начать? Связно всё объяснить не получится.
Я должен что-то начать, потому что я хочу это сделать. Должен же человек, наконец, найти себя, даже если он заблудился? Должен же человек кого-то выбрать?
Допустим. А зачем? Сейчас люди не сыплют вопросами, другая жизнь. В той другой жизни всё проще. Правду лучше не знать. Если бы жизнь к началу двигалась, а то все мы - людишки конца. Конец в подсознании.
Не в моём стиле причинять кому-то боль, бесить, внушать неприязнь. В глазах темнеет, в голове гудит. Паники нет. Не с чего паники возникнуть. Взять бы и открыть книгу с ответами на всё. Кто теперь читает книги? В книгах мало фактов, все факты произносятся с экрана телевизора. На одной программе начинают, и десяток программ пережёвывают сказанное. И всё это разбавляется пулялками, страшилками, лужами крови, голыми телами женщин.
В том-то и дело, могу я внушить чувство, что кто-то, если не самый важный человек, то один из важных? Особенный. Кто он? Когда выделяют, это нравится всем. Поддержи человека, как тут же он фантазировать начнёт.
Чего морочить себе голову? Открытия мирового значения не сделаю. Утешительного соблазна нет. Я – никто, не объявленный никто.
Мои фантазии в какую сторону направлены? Любить никто никого не учит. С первого раза само получается. Хорошо бы иногда на время каждый каждому уступал, в смысле, спать друг с другом.
Фантазии уводят от действительности. Неважно, кто что воображает.
А что, я без воображения живу? Что, не было у меня ощущения, будто мне надо быть не таким, иметь особых друзей, жить какой-то другой жизнью?
Когда я по-настоящему осознал своё одиночество? Год, два года назад, с момента рождения? Как от порыва свежего воздуха, на мгновение поднялось настроение. Мир вокруг неизменен, это мой внутренний мир временами делается неузнаваемым.
И что? А то, что стоит угодить в другую жизнь, как та, прошлая, с которой расстался, показывает себя с лучшей стороны. И не избавиться от наваждения. Назад вернуться хочется.
В конце концов, всё перегорает. Если и не перегорает, то отдаляется, старится, что ли, тонет в тумане, теряет вес. Психика, что ли, травмируется?
Какая, к чертям собачьим, у работяги психика? Делай, что велят, живи по образу и подобию. Ешь, пей, люби. Не суетись. Нырни в жизнь и вынырни. Полный газ, никаких ограничений, зелёный свет страстям. Жить так надо, прошлое сносить под корень, копать и сносить всё: заборы, изгороди, когда-то возведённые храмы, корчевать деревья, чтобы нигде живого места не осталось. Чтобы перед глазами – равнина.
На равнине меньше опасности. Издали необычное замечается.
Настоящая жизнь покупается страданием. Ну, и пускай, страдает кто-то, если ему нравится, когда его мучают. Я страдать не умею. Мне тогда убить кого-нибудь хочется. Страдания меня не пронимают. То-то и оно, духовно я неглубок. Не ношу на челе отпечаток высокой скорби. И мужеством особым не блещу. Всё относительно.
Разве кому объяснишь, как тошно, как противно потом становится, когда наваливается тишина одиночества, когда механически продолжаешь думать заученными словами, чужими, взятыми напрокат. И ведь никто не скажет: «Что-то ты, Глеб Сергеевич, таишь в себе…Носишь в себе – и клапана не открываешь?»
Вот-вот. Пар из себя выпускать надо. Счастье приобретается и от приобретения и оттого, что что-то кому-то устроил. Счастье вознаграждает собою бесхитростных людей и прямодушных в своей простоте. Простота ведь не терпит суеты, она глубины чувства требует.
Накатанность суждений угнетает, хочется чего-то иного, необыкновенного, не славы, а удачливости, чтобы судьба новую личину привычной необычности всем показала.
Чего стонать от одиночества? Меня не любят! А за что любить? Как чёрт от ладана, бегу от услад жизни. Скупердяй. Человек одинок тогда, когда он разуверился в жизнь и разучился любить. Самому любить надо.
Не понимаю, что за щенячье чувство меня скручивает, какое-то животное чувство невозможности. Невозможно ничего изменить самому. Мне нужна была какая-то помощь извне. И не мужикам я готов был выговорить свои переживания, я бы уткнулся в женские колени, я бы женщине выскулил ласку.
Сколько в секунду можно втиснуть образных картинок? Удачи в чётные секунды вырисовываются или в парные секунды? Надо бояться везения, когда одно получается за другим.
Нет, нет везения. Не могу проснуться. Не Илья Муромец я. Мне бы соврать да вывернуться.
Чёрт те, что происходит, будто складываю слова из кирпичей, будто словам придаю какое-то другое значение. А разве много у жизни случается таких моментов, чтобы помнить их всю оставшуюся жизнь? Любая радость меркнет со временем.
Дни счастья далеки или счастье - это только то, что живёт во мне сейчас? Пять лет назад было вчера. За это время не мог состариться. Если не для кого жить, то нет резона стариться. Я ли для народа рождён, народ ли для меня существует…Никак не высморкать горькие слёзы, скопившиеся жгучим комом в носу.
Тикают часы. Равнодушный механизм. Накрути пружину, не забывай это проделывать регулярно, стрелки будут выплёскивать время. Горе, счастье – часам всё равно.
Не всё ли равно, умереть счастливым или уйти в небытие в горе. Одному – одно, другой хочет делать только то, что ему нравится. Он не поступит с кем-нибудь так, как не хочет, чтобы с ним поступил кто-нибудь другой. В душу вползают ненависть и отчаяние, вползают против воли. Думается обо всём и ни о чём. Пока человек жив, он не может ручаться за себя. Мало ли что взбредёт в голову.
Голова не автоклав, в котором крышка завинчена, замуровано содержимое. В голове есть дырки для стравливания напряжения. И слёзы из глаз текут, и горечь во рту образуется, и уши перестают слышать, и испытываешь острое чувство виноватости и замешательства. Рот ещё есть, язык может вытолкнуть ворох слов, очернить и обелить.
Моя беда в том, что нет у меня системы жизненной. С помощью системы можно одержать победу над чем угодно. Медленно, настойчиво, измором, нагнетая напряжение.
Что-то должен я сделать и поэтому не могу сделать.
Как животное по подземному гулу узнаёт о начавшемся землетрясении, так и я почувствовал по внутренней вибрации о грядущих переменах.
Боюсь? Конечно, боюсь. Потому что не понимаю, где я и что я есть. Стою, опершись на лопату, а на самом деле отсутствую, витаю в облаках. В чём-то себя обвиняю. Не сам себя обвиняю, а отвечаю на вопросы. Стою перед столом, за которым сидит десяток апостолов, и каждый, по очереди, задаёт вопрос. А перед этим кладёт ладонь на листки с текстом. Перед каждым апостолом листки белеют. Девять вопросов, ещё девять и ещё. Попробуй, не ответь.
Что интересно, отвечаю не задумываясь, не улавливая смысла. И ещё, мне не важно, что спрашивают, что я отвечаю, я жду, когда свой вопрос задаст десятый апостол. Аж сердце зашлось. Я уже начал бояться его вопроса. Не ясно, почему вопросы от девяти апостолов не напрягают, а вопросы десятого, не заданные ещё, ужас наводят?
Тот апостол так и не задал свой вопрос. Я и лица его не разглядел. Десятый апостол припас вопрос для другого раза. Каким будет другой раз,- не знаю. И будет ли он?
Что странно, внезапно осознал, что ни одного голоса не слышал, все вопросы задавались на уровне подсознания, и я отвечал, не раскрывая рта.
Пытаюсь поставить себя на место десятого. Какой бы вопрос я задал? Во-первых, я не апостол. Мне место за тем столом не видать. Как и честно не ответить на самый глупый вопрос.
«Почему в меня не влюбляются? Что меня ждёт?»
Два вопроса задал. Глупо, наверное, в моём возрасте озаботиться этим. Безнадёжность во взгляде. Конечно, отвечать придётся, куда деваться. Паники нет. Мало удовольствия докладывать неизвестно кому.
Подтруниваю над собой. Значит, не всё так плохо. Значит, дна не достиг. Обвинять жизнь несправедливо. Почему тот или иной человек себя несчастным чувствует, никто не знает. Причина на это есть. Та причина, она более сильная, чем всё остальное внутри меня.
Может, причина в том, что песок начал сыпаться? Возраст, то, сё? Что есть, то есть.
«Всё проходит». Соломон, что ли, написал на своём знаменитом кольце. Царю можно писать всё, что угодно. Ему принесут, приведут, уложат. Я вот ощущаю некую временность, приготовление к чему-то иному, к неухваченному куску жизни, который может стать смыслом существования. Кто-то должен помочь расшифровать, расставить, как нужно, запятые.
Взлёт жизни кончился, в пике нахожусь. Кризис среднего возраста. Кризис младшего возраста ремнём выбивается, а кризис среднего возраста – уже и не помню, с кем был, чем наслаждался. С одной стороны, всё вроде понятно, а с другой – самый настоящий кризис. История прошлого рассыпается: то всё было сложено аккуратной стопкой, а теперь – раскидано, разбросано, залито, не пойми, чем. Рассыпается жизнь: чувства мутнеют, смысл жить теряется. Когда долго стараешься побороть уныние, то как бы исчерпываешь себя, не находишь способов борьбы. Борьбы кого с кем?
Могу я что-то сделать?
Идиотский вопрос. А разве это главное? Мог или не мог…Ответ не в том, сделать, сделать что-то надо было. Поступок требуется. Не могу, а через не могу слабо попробовать?
В башке пустота. Положиться надо на то, что кобыла воз вывезет. Какой воз, какая кобыла? Попытаться надо понять.
Странно. Всё время старался быть собой, но теперь создалось такое впечатление, что быть самим собой нехорошо. Время не должно всё только улучшать, время всё менять должно.
Ага, сейчас хомут наденут, допросишься – запрягут, взнуздают и из узды напрогляд, навылет всё до конца видно будет.
Мне думается, всех неудачников нужно сбить в партию. Так и назвать – Партия неудачников. По ощущению принимать в ряды. Много набралось бы членов.
Стою, а как смотрю за тем, что было в прошлом. Вот жена моет посуду, вот поливает цветы, вот стоит у зеркала причёсывается. Слежу за всем, как за призраком. Не уверен я в том, что только что представил, было такое или никогда не было. Но ведь кто-то намертво прикручивает шурупом видения к стене. Нет стены перед глазами. Небо не стена.
Смотрю, а сам весь превратился в слух. Вдруг с опустошающей силой, пронзительно понял, что прошлое не волнует, оно ушло. Нет в прошлом никакой любви.
Чуть ли не ахнул. Не надо с собой бороться. Не надо тащить за собой груду чемоданов, сумок, багажа прошлого. Прошлое служит причиной для новых тревог. Прошлое всегда шепчет за спиной, не желает оно перемен. Эгоизм тащит прошлое за собой. В эгоизме, в этом кривом пространстве, инстинкт самосохранения заключён. Мне хочется выпрямить пространство, чтобы не карабкаться вверх, и не ухать с обмирающим сердцем вниз.
Последовавшее за таким уверованием молчание длилось тысячелетие, бесконечным звоном отозвалось в межгалактической пустоте. Молчание проникло во все уголки. Я превратился в слух, я весь внимание. Прошлое хочет видеть меня ничем иным, кроме как своим подобием.
Быстро исчерпал себя. Не устал, но подпитки, что ли, лишился. Невозможно было этим утром наваливать на себя всё сразу. Лезешь из кожи – лезь постепенно. Зачем доказывать, что я ничем не хуже, показывать себя с наилучшей стороны. Давно ведь раскусил, кто есть, кто.
Может такое произойти, что в какую-то минуту почувствовал, понял или осознал, что сам себя перерос? Каково это знать, что одна ложь громоздит другую, и всё превращается в привычку. Когда всё превращается в привычку, рано или поздно оно закончится предательством. Предательство – это когда сбрасывают с той высоты, куда сам себя взгромоздил, когда приходит понимание, что ты не лучше остальных.
Терпимее надо быть, терпимее. На терпении держится человечество. Терпение – это своего рода плюс жизни, оно связывает наше что-то воедино, удерживает над нулевой чертой, не позволяет скатиться в минусовую область, в ничто.
В свою брошенность с головой не погрузился. Меня ли оставили, я ли сам ушёл,- какая разница для той минуты, когда после вспышки озарения, погружаешься в темноту? Вокруг меня десятки людей в сто раз хуже живут, терпят бедствие, цепляются друг за друга, прячутся от правды, тонут. Как всегда, не хватает на всех спасательных шлюпок. Ближайшая переполнена. Неужели, подплывающих и хватающихся за борт, веслом по рукам бить будут?
Вчера, позавчера, год назад обо всём было переговорено. Всё было ясно и понятно, кто-то мне задавал вопросы, я задавал, задавал не потому что надеялся что-то переиначить, а задавал по инерции, которая всё обращает вспять. Благодушно пожимал плечами – комментировать свою жизнь, нет никакого толку.
А всё же, каково это быть пережившим кораблекрушение? Кораблекрушение – это и распад страны, и личные потери, которые оставляют невидимые шрамы: у кого-то глубже они, у кого-то – мельче, кто-то лишь поцарапан. Как где-то читал, что половина населения нашей страны сидела, а вторая половина ждала посадки. Без отметины в биографии не обошёлся никто. Все мы инвалиды истории.
Внешне на мне нет шрамов. Руки, ноги целы. Это воспринимается как невероятная удача. Вообще к жизни надо относиться философски: скули – не скули, ничего не поменяется. Ну, натянулись нервы, так не порвались, рыдать от жалости к самому себе не хочется. А то, что натворила жизнь, с последствиями, время не наступило, чтобы с содеянным разбираться.
Ладно ныть, наговаривать на себя. Никого не убил, под судом не был. Крыша над головой есть, не голодный. И вообще, чего себя вычленять? Всем одинаково светит солнце, всем, кто дожил до весны, дана возможность радоваться первым листочкам. Не кого-то, а меня в сопровождающие Елизавета Михайловна берёт.
А вообще-то, сжаться бы, прикрыть голову руками, угнездить на лице обиженную улыбку, «не бейте меня», жалость вызвать бы к себе…Да, нет, не такого хочется. Кричать и бить, и не притворяться, что ничего как бы и нет.
Улик преступления жизнь не оставила. Шрамов на мне нет. «Когда улики общие, они ничьи. Хоть разматывай клубок жизни, хоть сматывай его вокруг себя, погребая начальную точку, с которой всё началось, ничего разузнать нельзя.
Перестал понимать, для чего всё. Вот это «всё» и стало распоряжаться.
Пытаюсь смотреть во все глаза. Что-то надо считать нормальным, а что-то нет. Какие-то принятые решения надо оправдывать для себя, а что-то пропускать мимо ушей. Ем, работаю, сплю, люблю. Потом, вдруг, оказывается, что всё делается не так. Любил не того человека, ложиться спать надо раньше, работа одни расстройства приносит. А вины за собой как бы и не чувствую.
Жизнь вонзила под лопатку иглу. Сильно болело. Теперь боль истончилась, рассасывается, что-то там ещё побаливало, но слабо. Время бежит.
«Верной дорогой идёте, товарищи!» А вот если бы вожди из своих могил встали, как бы оценили теперешнюю жизнь? Новую революцию не затеяли бы? Старички из Политбюро, пятёрка последних, органически вписалась бы во всё теперешнее. Это народ с пути к коммунизму сбился. Был один правильный путь, и тот в тупик завёл. А вообще-то, правильного пути не существует. И неправильного пути нет. Идёшь по дороге, ну, и иди. Главное, не мешай никому. Не отпихивай в сторону, не полнись намерением убить кого-то. Гляди по сторонам, смотри под ноги.
И когда стою на месте – иду, и когда сплю – иду, и когда я привязан кем-то к чему-то – тоже иду. Земля ведь крутится.
Чем сегодняшнее утро странным показалось? Наверное, решением изменить жизнь. Наверное, необходимостью чувствовать себя защищённым, быть в безопасности. Наверное, готовностью рискнуть. Наверное, пониманием, что если не получится в этот раз, то можно ещё раз попробовать, и ещё раз.
Этим утром понял, что нормальности мне не надо. Мне хочется сказочной ненормальности, сумасшествия. Хочется наброситься на женщину, чтобы мы перемешались.
«Глее-е-бушка-а!» Воздушная пустота соткала оклик. Зачем, для чего?
То, что случилось, я это допустил, я позволил этому случиться. Я имел отношения ко всем событиям прошлого. Те события – результат моей покорности и уступчивости. Мозги включать надо вовремя, тогда и не будет жизнь разваливаться, становиться кашей. И голова не будет пухнуть.


Рецензии