9. Похороны

У деревенских алкашей существует такая, наверное, всем известная особенность, что они любят собираться в стаи, опровергая законы физики и всем известную поговорку о том, что «противоположности притягиваются». И если кто-то из них пытается «завязать» сам или понукаемый своей второй половинкой или же родственниками, то алкоголическое окружение старается его всячески вернуть в привычную колею, боясь в его лице потерять собеседника-слушателя-собутыльника и носителя ресурсов так необходимых опустившимся людям. Иногда в роли таких «ангелов-хранителей» выступают даже самые ближайшие родственники, из зависти ли или врожденной злобы стремящиеся подгадить близким.

Вот и мою покойную бабушку Веру не обошла сия участь. Помимо сгоревшего в камине сводного брата у нее также есть еще один сводный брат – дядя Витя. Она же его шутя называла Виктором Алексеевичем, видимо, желая таким изощренным способом подчеркнуть его низкий социальный статус и неустроенность в личной жизни. Роста он среднего, телосложения сухощавого. Летом обычно носит простые клетчатые рубахи с подкатанными рукавами; на левой руке дешевые советские часы с ремешком из коричневого кожзама; синие брюки с подвернутыми и приколотыми на щепку штанинами, чтобы не запутаться в спицах колеса велосипеда, на котором он рассекал все те годы, что я его помню; а также коричневые сандалии или галоши (в дождливую погоду). Лицо его морщинисто, маленькие, хитрые глазки прячутся под выступающими надбровными дугами, волосы на голове и теле имеют рыжеватый оттенок. Из-за необычной мимики Виктора Алексеевича, когда он говорит, кажется, что постоянно ехидно ухмыляется над собеседником.

Относится дядя Витя к той породе на редкость сволочных мужичков, которые сами не живут и другим жить не дают. И да, чаще всего способность выносить мозг приписывается бабам, но мой двоюродный дед тоже всегда славился этим чудным качеством, «благодаря» которому до срока свел в гроб жену. Она была вполне вменяемой женщиной по деревенским меркам, но через какое-то время «счастливой» супружеской жизни начала выпивать, а поскольку женский алкоголизм развивается в разы быстрее мужского и носит более тяжелый характер, то он и привел в конечном счете к ее преждевременной смерти. И остался дядя Витя один с двумя сыновьями, Колькой и Андрюхой, на руках.

Пытался он неоднократно склеиться то с одной, то с другой бабой, но через короткое время был посылаем на *** из-за своего корявого характера и неуживчивости. Также его не жаловала моя бабушка и при первой же возможности старалась выпроваживать из нашего дома, поскольку Виктор Алексеевич крайне негативно воздействовал на ее мужа, моего родного деда. Как сейчас помню, дядя Витя мне полупьяный жаловался, наставительно помахивая указательным пальцем перед лицом:
– А баба меня не приглашает!.. – а потом похвастался своей очередной пассией – У меня гусыня есть – обхохочешься.

Жил он в маленьком домике долгое время один, сыновья пытались построить семьи, но, видимо, тяжелая отцовская карма давила и на них. Младший Колька был женат один раз официально, сделал одного ребенка, развелся. Потом сходился еще с какими-то бабами, но тоже быстро разваливалась у него семейная жизнь. В втором браке, на сей раз гражданском, сделал и второго ребенка, но также скоро был выставлен на мороз и по****овал к папе в берлогу. У Андрюхи тоже личная жизнь не складывалась – брак, ребенок, развод, «возвращение блудного сына» в отчий дом. Какой-то дьявольский водоворот засасывал их все глубже и глубже в пучину алкогольного безумия, будто сама судьба вела их по предначертанному пути. Сыновья работать толком не работали, иногда подрабатывали охранниками в Москве, дядя Витя уже был на пенсии и немощный, поэтому большую часть времени они кое-как существовали на пенсию папаши. Дед про них говорил: “Эти люди только для ебли и годны”.

Стали они квасить уже втроем, причем по-черному, а поскольку в доме было шаром покати и сами они последний *** без соли доедали, то старались моего деда всеми правдами и неправдами затащить к себе на шабаш, поскольку знали, что он на закусь всегда что-нибудь принесет, да и заначка от бабы имелась. Лет 7 назад, когда я проходил срочную службу офицером-двухгодичником в одной из военных организаций МО РФ, приехал я к деду и бабе летом на побывку. Об этом периоде моей жизни, может быть, напишу как-нибудь отдельно, не про то сейчас речь. Поезд в деревню прибывает очень рано, поэтому после приезда в дом и короткого завтрака с возлияниями я завалился спать, но долго понежиться в постели мне не удалось. Часов в 10 утра во дворе раздался шум, крики, а потом до меня спросонья донесся звук тяжелого удара об крыльцо веранды.

Выбежав во двор, я обнаружил одного из местных забулдыг с расквашенной о ступеньки чавкой и стекающей по подбородку кровью. Он пытался подняться с четверенек, но постоянно терял равновесие и снова обрушивался на доски. Рядом на нетвердых ногах и, обпершись об завалинку, примостился дядя Витя с бутылкой самогона. Уже окосевший дед, закинув за голову руки, валялся на веранде на панцирной кровати, покрытой зеленым покрывалом. Оказалось, что пока я сладко спал, а баба управлялась до жары на огороде, к нам во двор тихонько пробрались эти два бухарика и вместе с дедом сообразили на троих. Но в кульминационный момент с прополки грядок вернулась бабушка Вера и начала разгонять разухабистую шайку-лейку. И вот финальная мизансцена выглядела так: алкаш, у которого, кстати, жена сама самогонщица, барахтался на ступеньках; Виктор Алексеевич полулежал-полусидел на цементной завалинке; я стоял в дверях, не зная, что предпринять; а баба в этот момент била расческой деда, лежащего на кровати.

– Я сказать что-то хочу… – робко попытался вставить слово дядя Витя.
– У-у-у--у-у, ****ь!.. – скривился от боли дед.
– Вера!.. – жалобно заскулил бабушкин брат.
– Убью! – крикнула баба, продолжая наотмашь наносить удары по полубесчувственному телу.
– Вера… – не унимался дядя Витя.
– А ну уйди! – заорал дед, отмахиваясь.
– Вера!
– Убью суку! – надсадно закричала бабушка, а потом повернулась к брату – Не заходи, гадюка, сюда больше с выпивкой! Не ходи, сволочь, совсем! И ты, гадюка, убирайся отсюда!.. Веди его, сволочь, забери отсюда! Сейчас…
Раздались сочные удары по мясу.
– Ни разу бабу не бил! Пальцем не тронул за всю жизнь, – ревел с веранды дед.
– Я сейчас… Я расческу сломала… Сейчас по голове… Подлюка, поубиваю! Если еще зайдешь… Возьми его с собой!
– Не надо никого убивать! – проблеял Виктор Алексеевич.
– Возьми, сволочь, к себе и живите! Все нервы перепортили, твари вонючие! Чтоб вы уже обожрались, гады!
Я тем временем выволок пьяницу с окровавленной рожей со двора и положил его на травушку-муравушку возле забора. Дядя Витя пошатываясь вышел со двора и пристроился около палисадника, отпуская в мой адрес колкости:
– Ты что, себя уже генералом возомнил?! Не зазнавайся! Ты только еще начал служить.
– Дядя Витя, пошел на *** с нашего двора! Заебал ты уже всех, – не стерпев, ответил я.

Он что-то бросил в мою сторону оскорбительное и мне уже было пришлось броситься на него с целью разбить лицо, но на его и мое счастье между нами встала подоспевшая баба Верка.
– Ты же умрешь, если и дальше будешь пить горькую, – чуть успокоившись, она начала увещевать его.
– А я и жить не хочу, – был ей ответ.
По счастью, мимо проезжал на телеге, запряженной худосочной клячей, сын третьего пьянчуги, бесчувственно раскинувшегося на траве. Подъехал к нашему двору, пружинисто спрыгнул на землю, схватил за химок папашу и закинул в телегу, после чего они укатили прочь.

И так вот дядя Витя жил все эти годы, пока года 4 назад не «поймал белочку», чуть не помер в больнице, где он отлеживался недельку, а затем врачи под угрозой гибели строго-настрого запретили ему пить крепкие алкогольные напитки и, в первую очередь, самогон. Дядя Витя перешел на «красненькую» – что-то вроде самопального портвейна, но по степени вреда здоровью, может, даже еще и хуже самогона, просто с отложенным эффектом. Рассказывают, что как-то раз наш герой у кого-то в гостях, во время очередных алко-посиделок, почувствовал, что ему надо резко сходить до ветру, но как-то он долго с этим делом возился, начал под себя прудить, его быстро отволокли на крыльцо, где он и «обоссался кислотой красного цвета». Потом ступеньки долго не могли отмыть.

Примерно 3,5 года назад, летом, когда я уже давным-давно был гражданским, я опять выбрался отдыхать в деревню к деду с бабкой. В это же время сыновья Виктора Алексеевича поехали в Москву на подработку, кажется, охранниками. Им компанию составил приятель, некий Саша-уголовник, недавно освободившийся из мест лишения свободы и живущий в более крупном городе неподалеку. Он был то ли мужем, то ли хахалем одной их родственницы. К тому моменту эта троица (папаша с сыновьями) сильно деградировала, пила беспробудно и безбожно. Колька был помладше и покрепче, поэтому держался лучше всех, хотя по своему нраву был из них самый опасный – легко взрывался по надуманному поводу и не чурался рукоприкладства. Доходило до того, что он бил отца табуретом, после чего его за хулиганку посадили на 15 суток в обезьянник, а отлежавшийся батя носил туда ему грев. Андрюха же от всех этих пьянок только слабел, истончался, таял на глазах.

Так вот, в Москве у братьев и Саши-уркагана что-то произошло, да так, что Андрюху сначала повезли в больничку на скорой, но не довезя, повернули в сторону морга. Скорее всего, то ли младший брат, то ли Саша, а то ли вдвоем выпимши хорошенько приложили беднягу, что из него дух вышел. Колька ночью позвонил отцу с горестной вестью, попросил срочно пустить шапку по кругу и выслать денег на бальзамирование мертвого брата, а также катафалк до деревни. На следующий день новость разнеслась по нашей улице, и все соседи шушукались около дворов, судача о причинах смерти в общем-то еще не старого мужика. Все как-то сразу пришли к мнению, что умер он не своей смертью. Мы с дедом пошли проведать дядю Витю, сказать пару утешительных слов. Когда мы зашли к нему в дом, то обнаружили его переставляющим стулья в комнате, без тени горя на лице.

– Ну, что, сложил крылья твой орел? – начал дед.
– Да, Ильич, видишь, как оно получилось-то… – ответил шурин.
– Ну, ты как-то уже начал думать об организации похорон и поминок? А то ведь сегодня ночью гроб привезут.
– А что тут думать-то? Картошку накопаем, сосисок отварим – вот и помянем моего Андрея.

Вечером приехали другие сестры дяди Вити, начали готовиться к поминкам, готовить стряпню. Ночью, как и ожидалось, доставили гроб с телом. На следующую утро человек 30-50 собралось в доме, Коля возле гроба отгонял мух газетой, батюшка отпел новопреставленного, читалки побормотали все положенные молитвы, приехал специальный автобус из похоронной службы, гроб погрузили, все поехали на кладбище. Там дюжие ребята поместили домовину в заранее вырытую яму, потом бодренько закопали, утоптали землю, водрузили крест и поставили оградку. Кто-то из женщин-родственниц, как обычно в таких случаях, повыл, попричитал, покликушествовал. Кому-то из девчонок поплохело и ее стали отпаивать валерианкой, предварительно приведя в чувство нашатырем. Потом часть народа разошлась, разъехалась по домам, а оставшиеся поехали на поминки.

Там поминающие сели за уже накрытые столы, начали есть кутью, пирожки, другие нехитрые закуски и запивать это дело водкой «Пчелка» и киселем. Как это принято в таких случаях, из столовых приборов лежали только ложки. В хате работали на полную мощность вентиляторы, но из-за июльской жары, не открывающихся окон и большого скопления людей в маленьком домике было чрезвычайно душно, жарко и влажно. Тетя Паша, другая местная алкашница, сидела с полотенцем на голове, так как с нее струился градом пот. В центре П-образного стола расположились певчие, постоянно запевающие псалмы за столом. Мой сосед по столу, дядя Вася, которого за гундосый голос прозвали Форсункой, загудел:
– Да хватит уже! Сколько можно-то?! Никак не угомонитесь.

И те вынуждены были заткнуться. Какая-то бабка, поглядывая на меня с хитрым прищуром и видя, что городской гость пьет наравне с деревенскими, подняла большой палец вверх:
– Вот такой парень! – и подлила водочки в граненую рюмку.

Дальше большинство гостей разошлись и остались только родственники. Дед, я, дядя Витя, Колька и Саша сели во дворе за стол из неструганых досок и продолжили пить. Водка закончилась, поэтому перешли на самогон. Женщины разбирали со столов в доме и мыли гору посуды. Дядя Витя от стресса и выпитого довольно быстро отключился и перестал принимать участие в «беседе», заблаговременно приняв свою излюбленную защитную позу, некое ноу-хау, которым любил хвастаться, будучи в сознании. Он положил руки на стол, а сверху водрузил лоб так, чтобы лицо было направлено на землю, чтобы в случае чего не захлебнуться рвотными массами, как это бывало уже с некоторыми местными алконавтами. Коля начал потихоньку звереть, видя, как мой дед разливает пойло по рюмкам:
– Ильич, ты че, кроить тут вздумал, что ли? – вперил недобрый взгляд. – а ну давай, разливай всем поровну, чтобы никого не обидеть.

Видя, что ситуация начала заходить в неправильное русло, мне срочно пришлось переменить тему беседы:
– Коль, смотри, какие у тебя тетки молодцы, всё обустроили, помогли племянника по-человечески проводить в последний путь, и сейчас хлопочут. Тетя Надя и тетя Люба, вон, всю ночь не спали, готовили еду на прорву народа…
– Да **** я в рот эту тетю Надю! Кто она вообще такая?! – он прервал мою реплику.
– Слушай, ну, так нельзя, она же все-таки твоя родная тетка… – я начал пытаться осторожно успокоить своего двоюродного дядю.

Но он сам внезапно сменил тему:
– Слушай, а ты, как программист, можешь сделать так, чтобы меня удалили из базы по алиментам?
– Это как так? Не понял, поясни.
– Ну, чтоб там стояло что-нибудь типа «умер» или «пропал без вести». А то заебало быть должником по двум детям сразу. Денег у меня нет и не будет, а долг по алиментам копится. Не хочу, чтобы посадили за неуплату алиментов.
Саша-уголовник все это время очень подозрительно вел себя, как ангел: был тих, спокоен, предупредителен, порывался помочь теткам. Он будто пытался отвести от себя всяческие подозрения в причастности к гибели Андрюхи. Его баба, напротив, вела себя развязно, пить не пила, но и другим женщинам не помогала, а только лишь сновала туда-сюда и не по делу голосила:
– Да вы все уроды, ****ь! Сколько можно пить?! Саша, когда мы поедем домой? Я уже устала, – и начала показно рыдать, размазывая слезы по испитой морде, фактурно похожей на кирзовый сапог.
– Кто тебя обидел, ласточка моя? – обратился к солохе Саша.
– Жизнь меня обидела!

Над нами шелестел изумрудными листьями вяз; ласково светило вечернее солнце, согревая полуобнаженные тела; временами обдувал теплый ветерок, принося звуки отдаленного заливистого лая собак; на улице, за забором, мерно процокала лошадь, надсадно тянущая тяжело груженую повозку. Где-то по соседству, на огороде жгли мусор и ноздри щекотал запах жженой бумаги. Несмотря на трагичность повода, по которому мы все собрались, мне не хотелось никуда уходить. И в тот момент я понял, что меня неудержимо тянет в эту разверстую бездну, на самое дно. Мне хотелось забыться, сидеть с опустившимися отбросами общества, которые вполне могли бы стать героями пьесы «На дне (часть 2)», пить мутный, бурый самогон, обсуждать всякую чепуху и ни о чем не думать, не забивать голову проблемами. Ведь это так легко, верно? Но мне довелось лишь на короткое время соприкоснуться с миром, параллельно существующим с нашим, почувствовать зловонное дыхание ада на загривке, а потом я опять вернулся к обыденной жизни, кругу повседневных радостей и забот.

Когда пришло время уходить, я и Саша взяли за руки-ноги обмякшее тело дяди Вити, кое-как отнесли его в переднюю хату и забросили, как мешок с говном, на скрипучую, разваливающуюся кровать, после чего проделали аналогичную процедуру с вырубившимся к том моменту Колей.

На этом я заканчиваю цикл деревенских рассказов про бессмысленный и беспощадный Русский Мiр, считая эту тему исчерпанной.
----------------------------------------------
октябрь 2015