Крах. Часть1. Глава23

                23

Человек всё время нарушает какой-то фундаментальный закон природы. Какой,- непонятно. Для каждого свой закон, наверное, писан. Божественных заповедей десять или девять. Какая-то заповедь писана только для меня. Вот она и есть как бы закон. Предполагая, что жизнь продолжится своим чередом, что ни на чьей душе не проявится царапин, можно махнуть рукой на все запреты. Внутренних шрамов не видно.
Не моё дело судить других за недомыслие. Не моё дело перетаскивать кого-то в свой лагерь. Порыв, как шквал ветра, как приходит, так и улетучивается. Каким будет результат, даже предположить не могу.
А ведь кто-то смотрит за мной. Я вижу эти глаза, вернее, чувствую взгляд. Говорю, говорю, мне, кажется, доверительно, и из-за этого как бы сострадательное сияние полыхать начинает сильнее.
Сердце стучит где-то в районе языка. Каждый стук – новая мысль. Вода, говорят, камень точит. Какую же жуткую дыру оставляют после себя мысли. Интересно, не может такого быть, чтобы мои мысли как-то не влияли на другого человека. Почему молчат люди об этом?
Допустим, я живу в мире, подстроенном под себя. Допустим, все правила писаны для других. Допустим, говоря правду, человек совершает зло. Что из этого следует? Ровным счётом ни-че-го!
А раз ничего, то и податься некуда. Застрял я где-то посередине. Надо бы перевернуть страницу книги, которую глазами мусолю, лучше бы отложить надоевшую книгу в сторону и взять новую с чистой первой страницей. Даже без указания фамилии автора. Но таких книг с чистой первой страницей не бывает. Альбом для рисования тут бы сгодился, в новом альбоме все листы чистые, рисуй, что хочешь. Не умею рисовать.
Стоит завестись в голове мысли, от неё не избавиться. Сумасшествие в этом какое-то. Дёргаюсь, как рыба на крючке, пока вконец не вымотаюсь. Не соскочить с крючка, глубоко впилось жало.
Беда в том, что никто меня переубедить не берётся. Никто не разобьёт в пух и прах все доводы. Нет же никаких доводов. Смысл жизни в том, чтобы просто жить.
Взгляд медленно ползёт в сторону. Что я хочу от себя? Я чувствую себя безмерно виноватым какой-то предопределённой виной. Перед кем? Перед всеми.
Может быть, на сегодняшний день мои измышления глупыми кажутся, но позавчера или завтра в них смысл откроется. Сегодня отключился свет. Но завтра он может вновь загореться.
Оправдаться хочется. Хотя никто вопросом не припёр меня к стене, но искренне думаю… Искренне думаю неправильное сочетание, мысли не могут быть искренними и не искренними, они просто – мысли. Лучше сказать, что я полагаю, что путаник я великий. И мои отговорки, и устремления – жалкие потуги. И поспорить ни с кем не могу. Когда я смотрю на себя объективно, без жалости к самому себе, без помрачения, без других «без», нанизанных на верёвочку, мне трудно поверить, что я жил с устремлениями все эти годы. Какие устремления у простого человека? Набить живот, заиметь обновы, съездить в отпуск? Половину принятых решений можно было бы и не принимать. Скудоумие заставляет возвращаться в прошлое. Что-то в прошлом можно ненавидеть, но лучше ненавидеть себя.
Не разобрался, кто я такой, вот и живу надуманными представлениями, чего хочу от других людей,- непонятно. Не люблю перемен. Подавлен чем-то? Вроде, нет. Стараюсь всё спокойно обдумать. Мозг, тем не менее, бурлит, даже если ничего не происходит. Мысли сменяют друг друга, пляска в голове идёт. Слава Богу, пока справляюсь с мыслями, кое-как привожу их в порядок.
Может быть, у меня депрессия, она не даёт разобраться в собственных сомнениях? Сколько вариантов перебрать надо, чтобы выбрать правильный? Слова-то, какие: депрессия, сомнения, вариант! Если бы за кусок хлеба бился, то и дурью не мучился бы.
Я не щенок, которого можно натыкать мордочкой в блюдечко с молоком, и таким образом заставить лакать молоко самому. Сто банальностей нагромозжу, десять слов в ответ выпалю, лишь бы всё кончилось хорошо.
Ничего изменить невозможно, никакими словами не высказать свою боль, ни во что не воплощу своё устремление,- с этим всё ясно, это носить в сердце придётся до скончания века.
Чем я недоволен? Откуда смятение? С чем оно связано?
Староват я для перемен?
Мучают противоположные чувства: с одной стороны, вспоминаю мельком брошенный на меня взгляд Елизаветы Михайловны, он явственно говорил: «Я думаю о вас», как сердце в ответ бешено стучало. И несло меня в неоглядную даль, и силы пробуждались. Немереным казался запас сил. Но ведь та вечность, часы и минуты до того, как что-то произойдёт, чёрт-те, куда завести может.
Такое ощущение, что с кем-то разговариваю, кого-то стараюсь убедить. Слежу за выражением чьих-то глаз, и пытаюсь предугадать ответ. Удивление сменяется растерянностью. Поймал и держу в своих руках чью-то руку. Только бы не взбелениться.
Что-то знакомое. Силюсь прочитать немое послание. Шаги слышу. Кто-то послан мой багаж мысленной писанины забрать, а мне предстоит шагнуть в новое ощущение как бы налегке, с ручной кладью.
Странно, но ощущение того, что мозг работает как хорошо отлаженный механизм, придаёт необыкновенную решимость. Я почувствовал себя способным на всё. Прыгнуть вниз – пожалуйста, прыгну, уложить тысячу кирпичей в стену – запросто. Я сам себе казался рекой, прорвавшей дамбу.
Ночью и утром потратил много времени на анализ прожитых дней и месяцев. Вглядывался в них. А теперь почудилось, что как бы стоял возле витрины и разглядывал выставленные экспонаты. Мои или чужие? Никак не мог главное высмотреть.
Главное, зачастую, не то, что в глаза сразу бросается. Оно набухает из маленького комочка, без спросу наружу не вылезает, не сразу срывается с губ. Ни в чём не чувствую благодарности. Скорее, подвох усматриваю, вот только никак не уразуметь, в чём он. Какая-то недобрая сосредоточенность.
Нет, не доверяю я своим чувствам. Самокопание может родить слепящую мысль, что я – болван. Что не как целое воспроизвожу жизнь, а делю её на куски, и в каждом куске ключевой эпизод выделяю, не понимая, зачем.
Не художник я, чтобы отдельными мазками, пятнами картину нарисовать. Скачу с одного эпизода на другой. Высветилось что-то в памяти, я туда метнусь, меркнет свет,- начинаю поиск нового пятна. Соткавшиеся в воздухе эти пятна света несколько секунд или минут висят, и какой-то восторг и упоение рождает мечту совершить что-то большое, добраться до невиданных высот. Наверное, нафотографировал взглядом разных случаев, сохранил изображение внутри себя, теперь всё это и не даёт покою. Нет бы, впечатления хранить на дне души, как ни к чему обязывающие напоминания, и не поддаваться на различные ухищрения. Камень преткновения в чём?
Что за лицо проявилось в воздухе? Какой странный взгляд – неподвижный, проницательный, заставляющий ёжиться. Такой взгляд идёт из глубин мозга, он что-то напоминает. Да и глаза знакомые. Когда-то я всматривался в эти глаза. Чьи они? Взгляд – заноза.
Нельзя глубоко запускать себе под кожу занозу. Так и не всякую занозу сразу и вытащишь. Иголочку надо заиметь, чтобы подковырнуть кончик. А капельку выступившей крови высосать и сплюнуть надо.
Дурная привычка напускать тумана. И не результат это внутреннего смятения. Дурь, дурь, дурь.
Много дум проносится в голове, и все они неприятные, мучительные. Все они чего-то требуют. Как тут не разозлиться на себя?
«Ты трус! – говорит внутренний голос. - Теперь ты должен решиться, а ты стоишь, жуёшь сопли. Середины нет, нет выхода, самому надо принять решение, ты же мужик!»
«Другие этим не мучаются. Другие делают, что захотят и ничем не тревожатся. А я осложняю себе жизнь. Всё пытаюсь взвесить».
Дурь – это болезнь, всё одно, что удар обухом. От неё ни томительного, щемящего восторга, ни успокоения. Чтобы поправиться, надо внушить себе, что ничего сверхъестественного не было. Чтобы понять, насколько рассержена жизнь, надо не быть Буддой, не сидеть, скрестив ноги, не бубнить себе под нос, подобно токующему тетереву, одно и то же.
Обстоятельства требуют от меня решения. Охватывает усталость.
Посмотрел на небо. Простор нужен, дорога нужна, вожделение полёта грудь должно раздирать.
На горизонте высокой грядой скучились чёрные горбатые облака. Солнечный свет с той стороны потускнел, не чувствуется ветра. Там, наверное, гроза собирается. Вдалеке грохочет гром, под первый гром загадать что-то надо. Но грома не слышно. Грохот заглушает жизнь города.
Что-то мне чуть поплохело. Туго приходится. Как бы дошёл до точки. В самом деле? А как другие выкручиваются? Другие «чуть» не замечают. Другие в размытую далёкую тень не всматриваются.
Другие?! Другие в своих думах так далеко не заходят. Другие не стоят перед дилеммой: пуститься во все тяжкие или продолжить скукоживаться. У других заблаговременно путь отхода подготовлен.
Никак не ухватить разлетающиеся мысли. Но что-то пытается до меня достучаться, что-то донести хочет. Мне просто надо это не игнорировать. Опомниться.
В спалённую, тлеющую пустыню искусственных страстей забрёл. И сам ведь сухой, истлел. Сам стал искусственным. Страсти истаяли.
Ну, никак, никак от наваждения не избавиться. Кто-то изучающе смотрит на меня, я молчу. Я готов отвернуться. Я готов смотреть на всё, что угодно, только не в глаза, напротив. Что-то выдаёт возраст фантома, что-то ему одному присущее указывает на тысячелетнее переживание: взгляд, сжатые губы, характерные морщинки у рта, манера смотреть. А причём тут тысячелетнее переживание? Я и сто лет не проживу. Мучения особенно тяжелы оттого, что ни с чем соотнести и поделиться своим не могу. Это болезнь.
Голова – тёмный лабиринт. Мысли по коридорам-извилинам выход ищут, вспышки иногда освещают лаз, тогда хочется поступком удивить. Мне до конца не ясно, зачем я готовлю себя к тому или иному поступку.
Согласен, поступок был бы, если бы я изобличил жулика-начальника, если бы объявил голодовку, (причина голодать – невыплата денег), если бы как-то жизнь свою изменил.
Неделю назад ничего такого не было, не был я занят размышлениями и прогнозами. Что-то же привело в сегодняшнее непонимание. Двигался к какой-то цели, но не знаю, зачем иду к ней.
Утром строил планы, но правилен только последний план, и не план вовсе, а шаг в нужное направление, к блеску незнакомой жизни. Я на полпути, только иду, вышел оттуда, пришёл сюда. У меня наилучшие намерения, я не тороплюсь. Я осторожен, внутренне уравновешен. Как бы там ни было, доволен собой.
Но почему неприятие рождается? Запахи в этом виноваты, воспоминания? Или осознание, что жизнь водит меня на помочах, опекает в мелочах? Я должен выполнять всё, что этой самой жизни хотелось. Что её не устраивало, она отметала в сторону. Отмела жену, отмела друзей, нагрузила навязчивым ожиданием. Вовсе не этого жаждала душа.
Смотрю на город. Он, вроде как, тень отбрасывает. Сначала тень показалась резкой. Потом тень начала бледнеть, тень истаивала, становилось серой. Начала жаться к стенам домов.
Без чего-то я не смогу сделать самого главного. Я не знаю, что есть самое главное, с чем оно связано.
В горле комок, хочется что-то сказать.
«Хотел бы я, чтобы жизнь была немного другой? Нет, я хотел бы, чтобы сам я был другим, тогда бы я сделал всё по-другому!»
Раз прошлое не переделать, то можно переделать себя – на будущее. Под кого переделать, где образец? Одни вопросы.
Не понимаю, во что напряжённо всматриваюсь? Рот чей-то проявился в воздухе, я должен не только все слова слышать, но и считывать с губ непроизнесённые слова? Провёл рукой по лицу, ощущение сухости, даже кожа зашуршала.
Вроде бы, далеко разошёлся с прошлым, трудно поверить, что могу снова с ним сойтись. Но с каждой минутой, как ни странно, проходил возврат просыпавшегося разочарования.
Хотел бы оправдаться, но, во-первых, нет сил, снова переворошить слежавшееся прошлое, а во-вторых, то, что сделано непреднамеренно, им как бы не руководит сознание. Взятки гладки. Я не жажду разоблачения. Ни в неприглядном виде, ни в виде херувима. Разоблачение – это новый груз на свои плечи взвалить. Старый ещё не сбросил. Боливар двоих не вынесет. Откуда, что приходит?
Обманом всучивают человеку жизнь. Не спрашивают его желания.
Тревожно гляжу перед собой. Фантом сжал губы. Он – это я. Его мысли – мои мысли. Мы думаем одинаково. Он чувствует так же, как я. Неправильно, я подобие. И неправильно, что я постоянно размышляю над тем, как жить лучше. Я не знаю, о чём я думаю. Объяснить можно то, в чём полностью отдаёшь себе отчёт. Я ни одной мысли отчёта не дам.
Что, прошлая жизнь была поверхностна? Как это? Никогда прежде не ставил так вопрос, только в это утро понял, что жил как сомнамбула. Лунатик чёртов, на автомате какой-то восторженный экстаз.
Невысказанные слова отдаются в мозгу болезненным эхом. Неопределённость всегда выводит меня из себя. Нет рядом того человека, с которым можно было бы пройти в святая святых, в алтарь, для откровенного разговора. Я готов предпринять какие-то шаги. Быстро, быстро. Всё решает какая-то секунда. В ту секунду может произойти всякое. Оцепенелое безразличие не может длиться долго.
И что? А если бы я находился не здесь, а в пустыне, где насколько хватает глаз – один песок. Хоть прямо делай несколько шагов вперёд, хоть вбок, хоть быстро иди, хоть медленно – не имеет значения, пейзаж от моей быстроты не поменяется. Что-то другое надо. Что?
Голова должна расколоться от обилия событий; множество мыслей, воспоминания и упрёки – всё мешается и мелькает. Терпеть не могу, когда люди создают неопределённость. Попытки упорядочить свои мысли, расставить их по местам, следуя собственной привычке, ни к чему не приводят. Надо начать с начала, а у меня очень много было этих начал.
Мне ни от кого не надо ложных обещаний и пустые мечтания о счастье ни к чему. Пустые мечтания могут только поманить. Жизнь любит тех, кто согласен быть счастливым на её лад, хотя надо признать, что у самой жизни набор счастья не так и велик. Для мужчины это – еда, женщина, возможность провести свободное время по своему разумению. Отношение к теперешней работе, по крайней мере, не жизнь.
Бред, это только в кино, стоит закрыть дверь, как ничто уже не беспокоит. Человек рождается в муках, растёт, болеет, страдает, воюет с кем-то за что-то, убивает себе подобных, кричит, плачет, умирает, а на его место приходит другой человек. И бесполезная карусель своё вращение продолжает. Она ни на минуту не останавливается. Стоит посмотреть на ночное звёздное небо, как мысли о равнодушии по отношению к нам той звёздной пустыни в голову приходят.
Жизнь вколачивает понятие, что своего у человека ничего нет. Он на готовое приходит. И ходить его учат, и жить. Даже хотение должно быть похожим. Лучше бы, конечно, и хотений никаких не было бы. Хорошо, наверное, не хотеть хотений.
Интересно, когда корова пережёвывает жвачку, есть у неё хотение? Никак не могу понять причину неопределённости.
Смешно. Хотения подразумевают возможность вернуться назад. Если не вернуться, то остановиться, постоять, вспомнить. Уверенностью наполниться. А дальше никакого возвращения назад не должно быть. Только послушание, только вперёд. Мне думается, один раз человек должен пересматривать свою жизнь.
У хотений нет ни имени, ни лица. Есть только страсть. Страсть без идеи, без окончательной непостижимости. Непостижимость – смирение.
Противно ведь бывает, тошно выполнять долг,- супружеский тоже, если он заученный, механический, как бы взятый напрокат. Плохо быть должником.
Жизнь любит подчинение. Такое подчинение, когда не думаешь, что подчиняешься, а думаешь, что ты хозяин жизни, по своей воле то или иное решение принимаешь, что в этом твоё счастье. Подчинение – это настоящая жизнь. Подчинение – это сила, перед которой ты ничто. Подчинение ощущается каждым, только не каждому дано от задавливающей тяжести избавиться. Жизнь, что захочет, то и сделает с тобой. Твоими руками или чьими-то. По-своему она редко кому позволяет поступать. Но жизнь ведь не тупиковая. Жизни самой интересно, как выпутаешься из той или иной ситуации, ей за спасительным избавлением наблюдать приятно.
На что я рассчитываю? На везение? Судьба всегда разыгрывается в лотерее. Выигрышный билет я купил или обманку? Я не из тех, кто с первого раза главным призом завладевает, я должен участвовать ещё раз. Скорее всего, мне приз полагался после второй победы. Облизнись, и продолжай жить. От безнадёжности ситуации становится не по себе.
Что я переживаю в тот или иной момент, для жизни всё равно. Что-то мне не понравилось, жизнь с этим считаться не будет. Эмоции,- а кого они трогают? Гнев распаляет собственную слабость и собственную трусость. Сколько раз уступал в жизни, столько раз придётся мстить.
Кому? На кого придётся скалить зубы? Время голодное. Кто силён, тот будет жить. Кто слаб, тот умрёт. Появляется странное чувство, будто два «я» существуют параллельно: один в подёрнутой розовой дымкой тумана купается, другой – барахтается в грязи.
Здесь вопль отчаяния уместен.
Что, отчаяние достойно похвалы?
В наши дни человек ничего так не боится, как одного: что его попросят уйти с работы и что тогда спасёт его от голодного прозябания? Потом ком неприятности начнёт обрастать. За долги отключат свет, перекроют газ, выселят из квартиры за неуплату, и пойдёшь бомжевать. Каждому хочется мирно умереть в своей постели. Каждый в душе согласен с уверением, что все мы под богом ходим. Хотя, кажется, бог не может иметь никакого касательства ко всей этой безобразной неразберихе, когда нельзя сказать всего что думаешь. Времена такие. Времена, когда всё пошло прахом, когда стариковская пенсия всё равно, что подачка нищему. Вот и вынужден человек угодничать, подлащиваться, унижаться.
Так и вижу лицо со злобно поджатыми губами, злыми сузившимися глазами, слышу ворчание.
Откуда эта теперешняя жёсткость? Мне бы исповедаться. Мне бы выговориться, мне бы почувствовать возникновение мостика над пропастью. Пускай, он будет хрупким и недолговечным, но по нему можно будет перейти на другую сторону. А зачем мне другая сторона? На той стороне мёдом намазано? Молочная река течёт с кисельными берегами, и булки на кустах висят? Или на другой стороне царство амазонок, которые ждут, не дождутся такого героя, как я?
Мысли – это издёвка над самим собой. Уродился с таким дефектом. Это лучше, чем игра. Мысли возбуждают. Вот-вот доведут до бешенства. Из глубины веков всплывает накипь, освобождается росток нового. Мне бы в старом разобраться.
Казалось бы, не отлепиться. Но с чего-то повело-потянуло в сторону, тело рвалось к прошлому, не хватало ему тепла и горячего дыхания, но душа с какой-то неистовостью, с яростной силой взашей толкала вперёд. Не было чувства виноватости, но и дефективным себя не чувствовал.
Кто бы заглянул мне в глаза в это мгновение, разглядел бы, что в глубине за самоуверенностью прячется недоумение, словно бы вопрос. Чего-то рассмотреть не могу, поэтому чего-то не понимаю. А может быть, понимать и рассматривать и не надо?
Опять про ночь подумалось. Ночью ведь, в темноте, когда ничего не видно, мысли решительные. Там всегда знаешь, как надо действовать, а утром, на трезвую голову, никак с ходу не задать вопрос, отчаяние толкает к перебору версий. С трудом восстанавливает память проработанные до мелочей ночные версии. И понимание приходит, что ни одной воспользоваться не могу. Нет шансов. Ночные бредни, они ведь не отмычка, только при невероятном везении они в реальности могут совпасть.
Сто тысяч заготовок, на все случаи жизни, готовит каждый. Десяток женщин за ночь укладывает к себе в постель. А только ведь один ключ для одного замка надо сделать, сделать надо такой ключ, чтобы он сходу подошёл и к случаю, и к женщине.
Смотрю, и ни о чём не догадываюсь. Всё знакомо и ожидаемо, но откуда знакомо, где пересекался – не могу понять. На поводке меня ведут. Минуту назад об этом и не подозревал. Но теперь всё не так – ничто не устойчиво. Что час назад годилось, стало, глядишь, непригодным.
Чувствую себя отчаянно усталым и вымотанным. И мысль тукает, что пару дней командировки хорошее предложение. И тут же охватывает сумасшедшая мысль-тоска по женскому телу. Всё следует довести до конца. Упустить счастливый случай было бы дико. Мысли создают необычное ощущение, хоть они еле-еле шевелятся, но, если разум слеп, то случаю отдаться надо.
Человек не бог, хотя, посмотрев на иного, что-то божественное отмечается. Женщины чаще богинями кажутся. Хотя, после первого околдовавшего мгновения, тоже внушительный набор раздражающих привычек и фобий преподносят. Тут и прилипчивость, и медлительность, и забывчивость, и незабывчивость, и нетерпение, и жадность, и непомерная требовательность. Деньги для них, что для навозного жука навоз. Ещё они всегда предоставляют удобный повод для домыслов и догадок. И отказаться ни от одной привычки нельзя – это означало бы поставить себя в безвыходное положение. Что и остаётся, так сочинять монологи и диалоги, самые короткие и самые ёмкие. Сочинять для того, чтобы их в пустоту произносить. А вокруг кто-то подмигивает, строит рожи, крутит пальцем у виска.
Из-за этого и скованность. Приходится до мельчайшей подробности придумывать, как лучше воображаемое ввести в свою жизнь. Пора смириться с тем, что я чужой всем.
В ушах постоянно слышится голос, какой-то никогда не слышанный, от которого будто поворотило в груди, дырку пробило, что-то наружу выплеснулось, прилило к горлу, а потом ухнуло вниз. Это состояние я знал и раньше в допотопное время до своего рождения.
Сегодня у меня с утра временное помрачение. После сорока лет растрёпанность мыслей, чувств, внешности не просто неопрятность, а настоящая беда. Будто в подарок паровоз получил, а ни рельс, ни инструкции, как управлять паровозом, нет. Чувствую, что сподличал кто-то, кто-то насыпал передо мной кучу всяшности, мол, сам разбирайся. Но ведь я не настолько избалован, мне довелось нюхать немало дерьма, да и время не такое, чтобы тонуть в чрезмерной чувствительности.
Ладно, не хватало, чтобы с лупой начал изучать каждый миллиметр лица, записывать на клочках бумаги всякую пришедшую в голову мысль и пытаться разложить её на атомы хотений. Надо же, ущемили мужское достоинство.
Фамилию того, кто сподличал, пусть назовут!
Прихоть новая возникла. Уступать надо прихотям. А как иначе понять, что мне подходит?
Слишком, наверное, «за» и «против» долго перебирал. Которое из них в зубах завязло? Ту бы минуту, в которую убедил себя, уступил порыву, ту бы минуту, след её, огранить и в рамочку на стену повесить. Опыт показывает – то, что для меня ясно и очевидно, не всегда ясно остальным. Столько раз приходилось обжигаться на этом, что теперь прежде чем рискну объяснить или оправдать что-то, норовлю отмолчаться и как бы замыкаюсь в себе. Мне мизерно-малого хватит. И как бы я себя ни называл, какими прозвищами ни поощрял, результата нет.
Куда самоуверенность подевалась? Почему никаких специальных предложений нет? Почему хорошая мысля приходит опосля? Не на десять минут запаздывает, не на час, а приходит тогда, когда всё уже случилось?
Сначала вроде бы всё забавно, а потом всё бесить начинает. И ожиданием томлюсь, и волнение не к месту, и разочарование. И всё это со знаком плюс или минус? И раньше такое было. Раньше я не бесился.
Тоскливо и тревожно. Вроде бы где-то рядом заполыхал костёр, вроде бы теплом повеяло, но вот возникло чувство, что какая-то сила придавливает пламя, тушит крохотные огоньки. Сила не рука, её не схватишь. Времени не было подготовиться, нет никакого желания дать уговорить себя.
А в чём уговаривать?
Мысли как змеи. Нервируют, вызывают неприятие. Ничего общего с ними иметь не хочется. Но ведь и нечего сказать в ответ.
Неудачника волнует, зачем становиться третьим или пятым, когда можно стать первым? Вроде, и не понимаешь, что к чему, а потом признаёшь это. Какое-то ослепление. Разгорается костёр, в его жарком, ярком пламени ничего не вижу.
Меня обманывают, и я при случае обманываю, без оглядки на бога. Бог может простить. Удручает одна мысль, что нет никого, перед кем я мог бы вытряхнуть всё, что на душе. Рассказать бы хоть кому-нибудь, хоть одному человеку про себя, насколько стало бы легче. А так свербит и жжёт. Какая-то зудящая экзема, которую непременно нужно расчёсывать – кровь выступила, а ты чеши.
Минутное затмение. Странно, но мне показалось, что я резко повернулся и пошёл прочь. И тут же осознал, что не сделал ни малейшего движения.
Что за взгляд меня преследует? Странный, неподвижный, проницательный. Глаз мозга? Глаза мозга отличаются от человеческих глаз.
Ответить улыбкой на улыбку, не могу.
Хорошо, если б наследство получил в виде замка, яхты и счёта в банке со многими нулями. Тогда бы, что и оставалось делать, так сидеть и в окно глядеть, по миру ездить. Рулил бы и управлял не сам, нанял кого-нибудь. И не пришлось бы карабкаться по лестнице к звёздам, не надо было бы воображать из себя крутого, кричать…А миру всё равно. Мир никого не хочет слушать. Миру, я – целостный, не нужен.
«Не-ет, не-ет!»
Презрительно осклабился. Потерял рассудок. «Нет» оказало совсем иное действие.
Я должен давать исход своей досаде, потому и привык разговаривать сам с собой. Не видя ничего и не слыша ничего, закутавшись в собственное «я», не только мозгом и сердцем, но даже и всей кожей, а иначе с чего она пупырками покрылась, ощутил зло, иную враждебную силу. Первобытное в этом что-то. Собачье. Раз нет никого, с кем можно отвести душу, то и перемалывай самим же нагороженную чушь. Чушь бессильна, и оттого, что чушь бессильна, она горька.
Всё сходится, в конце концов, кто бы, что бы ни говорил, я -  необыкновенный человек, других таких на свете нет, за меня не жалко в огонь и воду сигануть. Но пока такого дурака не встретил. В это утро впервые испытал что-то вроде обмана, то ли кто-то обманул, то ли своим, унижающим обманом проникся.
Так, не так, как говорится, перетакивать не надо. «Не надо» остаётся неразъяснённым.
Всё бы ничего, но таинственность происходящего мучила. Остро чувствую её. Какие-то люди разыгрывают какую-то игру, в которой большинство из нас – пешки. Командировка, задержка зарплаты, ожидаемое сокращение. Пешки переставляются на доске, куда хочет игрок, с клетки на клетку. Я чувствую силу, с какой пальцы сжимают пимпочку кругляшки перед тем как пешку переставят на новую клетку. Пешкой можно съесть фигуру. И едят! Это вот и делает безропотным, из-за этого мучаюсь своим непониманием.
Я бы не сказал, что новое меня особенно страшит. Страшит недоброжелательность нового, то, что всегда сначала кажется полным неприязни. Именно в новом сосредотачивается вся жизнь, именно оно становится хранилищем сокровенных тайн. Именно новое сразу теснится за порогом обитой войлоком дверью, с особой звукоизоляцией. Нечего ломиться туда, куда не приглашают.
Снова подумалось, в чём главное моё отличие,- я думаю, вместимость у меня больше. Я впускаю в себя всё, что вижу, о чём вначале не имею понятия, но оно что-то представляет на уяснение, и мне край надо во всём разобраться. В этом я беспомощен, надо, так надо.
Моё отношение к предстоящим переменам, я, точно, вкладываю откровенно нехороший смысл в них. Настоящий вопрос никакими словами не выразить, что стоит за невысказанным вопросом, ответ на это может дать Елизавета Михайловна и никто иной.
Почувствовал себя виноватым. Попытался перекинуть в сторону невысказанную мысль, но никак не удавалось сдвинуть её с места, выругался. Это подмывало ещё больше издевающийся вызов бросить всему. Ну, разобью десяток кирпичей, в отместку спущу в вентиляционный канал комок пакли,- это всё ерунда.
Подумалось, что если бы тот десятый апостол только бы открыл рот для вопроса, я, что было сил, шарахнулся бы в сторону. С бухты-барахты ответив, впросак попасть можно. Ответ десятому апостолу основательно обдумать нужно, отрепетировать.
Принципиальному человеку никак не примириться к дурацким законам, когда между тобой и благами располагается десяток посредников. Чтобы получить в кассе деньги, я должен прийти на работу, выполнить какую-то норму, соблюсти дисциплину. Чтобы нареканий на меня не было, должен хорошо поесть для восстановления сил, чтобы выполнить норму. Замкнутый круг. А все, кто суживает меня деньгами, все они живут в сто раз лучше. Им в первую очередь рыться в кормушке позволяют, им перепадает самое лучшее. И не позволяют, а они присвоили себе такое право – рыться. И с каких таких статей они обязаны заботиться о неудачниках?
«Они» всё могут. Конечно, деньги любые двери откроют. «Всё могут» страшит своей возможностью. Ничто так пагубно не влияет на человека, как материальная стеснённость. Нет внутренних преград у всемогущих. Презрение у них к человечеству, нет у них запрета. В этом смысле они свободны делать всё, они через себя не переступают, им не нужно испрашивать разрешения. Разрешение для них не имеет ни цели, ни цены, ни смысла.
Время такое, что не поторгуешься. Требование тех, кто у власти, гласит: всё или ничего. Всё отдавать «за так» не хочется, вот и приходится молчать. Себе дороже сейчас выступать. Ну, вот, наконец-то истину уяснил.
Чего там, иногда целый день могу не есть, неделю могу молчать из-за какой-то подмеченной несправедливости. А кого это волнует?
Не понятно, куда все мысли уходят, и откуда наваливаются? В любой радости есть печаль, после встречи, всегда наступает разлука. Что даёт больше пищи? Плохо, когда тягомотина длится и длится, тогда вина забирает слишком высокую ноту, которую мне не вытянуть потому, что куча забот гроздьями обвисла.
На себя пенять приходится. Я – выживший. Это точно. Тот, кто кого-то терял,- выживший. А выживший остаётся подвешенным между горем и надеждой на будущее. Между виной и обидой, между началом и концом. Всё, всё умещается в черту между началом и концом.
Мир выживших – особый мир с особыми желаниями. Любое объяснение вполне устроит, потому что оно даёт возможность успокоиться. Этот мир имеет полное право на кусок хлеба. Он призывает к осмотрительности. Скандал ни к чему. Обычному человеку скандал не нужен, о скандалах лучше читать в газетах. Дурацкие желания могут создать впечатление, что человек свихнулся.
Мои мысли - мысли мерзкого эгоиста, которому ничего не надо. Который готов днями плескаться в своём прошлом, который только тем и озабочен, как улучшить своё положение и как заставить жизнь даровать больше радости.
Радость получаешь или с радостью сталкиваешься?


Рецензии