Уроборос всегда голоден

      Старику Пиккоку не спалось. Он трижды сходил в уборную ополоснуть разгоряченное лицо и возвращаясь в душную спальню каждый раз долго ворочался на влажных простынях. Без толку. Не помогло успокоительное в стеклянном пузырьке, что прошлой осенью позабыла дочь, а от теплого молока лишь проснулся аппетит.
      Бормоча под нос ругательства, старик отыскал припрятанные с незапамятных времен сигареты и поплелся на веранду. Люсиль, его супруга, упокой Господь ее душу, не одобряла пристрастия к выпивке и не терпела табачного дыма, но Пиккок всегда находил укромное местечко для пачки «Лаки» и бутылки бурбона. Бурбон, правда, давно кончился, но и пристрастия особого старик к нему не испытывал, а вот покурить в ночной тишине любил.
      Дом его, крепкий, сколоченный из лучшей древесины, что можно было достать в этих местах, стоял на холме далеко от дороги, за полем, по которому раньше разливалось кукурузное море. Он сам построил этот дом в сороковых, сразу после свадьбы и прожил в нем счастливых сорок семь лет под одной крышей с любимой женщиной. Вырастил дочь и состарился, день ото дня работая на бескрайнем поле. Теперь, после смерти Люсиль и не имея более сил возделывать землю, Пиккок решился продать ферму, чтобы провести последние годы в пансионате для престарелых «Крепкие дубки», на севере, у озера Мичиган, откуда каждый год присылали красочный буклет.
      «Крепкие дубки» - хорошее название для сборища немощных маразматиков! – думал Пиккок глядя в ночной полумрак.
      Может и не спалось ему этой ночью оттого, что в конце недели адвокат привезет все необходимые бумаги, а уже в понедельник Пиккок будет на пути в пансионат? Тяжело разрывать крепкую нить, что неразрывно связывала прожитые годы с этим домом на холме посреди опустевшего поля. Каждый предмет и уголок таили в себе воспоминания о горестях или радостях, тепло и уют, а что ждало в доме для престарелых? Трехразовая кормёжка по расписанию стерильная комнатушка десять на пятнадцать футов и игра в бинго перед сном? Пиккок тяжело вздохнул и тотчас замер прислушиваясь.
      Ему послышался тихий шорох у сарая с инструментом.
      «Проклятый соседский пес!» - подумал он, стараясь отогнать нарастающее чувство тревоги.
      Звук повторился, на сей раз ближе. Отчетливые шаги человека. Пиккок продолжал сидеть, но совладав с сиюминутной слабостью громко сказал, обращаясь к густому мраку позади веранды:
      - Убирайся, чертов сукин сын, кто бы ты ни был!
      - Не очень гостеприимно, дед, - мужским голосом отозвалась тьма. До боли знакомым голосом. – Думал ты уже спишь!
      В круг света отбрасываемый фонарем над входной дверью вышел молодой парень в джинсах и застиранной рубахе поверх белой футболки. Коренастый, темноволосый с нежным, почти девичьим лицом. Он прислонился к перилам и широко улыбнулся, обнажая желтоватые клыки.
      - Привет! – его голос звучал мягко и спокойно. – Давно не виделись!?
      - Билли Рэй? – старик напрягся – Какого черта ты бродишь здесь ночью?
      - Не рад видеть любимого внука… дедуля?
      Парень поднялся на веранду и встал, напротив. Он был похож на мать, те же непослушные волосы, те же серые глаза, только глядящие на мир холодно и хищно с легким прищуром, который похоже достался от пьянчуги отца. Пиккок, чувствовал, как сердце колотится в груди и изо всех сил старался не показывать страха, от которого похолодела спина и не было сил пошевелиться. Он сказал:
      - Думал ты еще в тюрьме.
      - Выпустили за хорошее поведение. Ты ведь знаешь, я хороший парень… Слышал о Люсиль, - Билли Рэй покачал головой изображая печаль – такая утрата. Соболезную.
      - Она умерла восемь месяцев назад.
      - Знаю, но начальник тюрьмы не отпустил на похороны. Я очень переживал, что не смогу проститься. Просил. Умолял, гори они в аду. К сожалению, этим людям плевать на чувства заключенных. Бездушные ублюдки.
      - Что тебе нужно?
      - Хотел сделать сюрприз, только проклятый автобус задержался в пути. Представляешь спустило колесо, между Фордом и Ноксвиллем. Я подумал переночевать в сарае чтобы не беспокоить тебя, дед... С каких пор ты стал запирать сарай?
      Билли Рэй достал складной нож с узким остро отточенным лезвием и принялся стругать тонкий прутик, методично срезая коричневато-зеленую кору. Лезвие поблескивало и сердце Пиккока продолжало бешеную скачку. Он вспомнил, что дробовик да несколько патронов к нему, лежит в чулане под лестницей, и испугался этой мысли.
      - С тех пор как мой внук стал преступником.
      - Да, брось! Я ведь не был здесь, - он задумался, закатив глаза – почти семь лет.
      - Зачем же приехал сейчас?
      - Может для начала предложишь отдохнуть, выпить? Я проделал долгий путь.
      - Нет! – отрезал Пиккок. – Говори, что нужно и убирайся.
      - Мать рассказывала, что с годами ты стал невыносим.
      Лицо его помрачнело. В серых глазах появилась тоска:
      - Знаешь!? Она единственная кто навещал меня в тюрьме. Приезжала все три года. Не дешево это ей обошлось, на поездки ушли почти все сбережения. Знаю, что ее отговаривали, даже я просил, не тратить деньги ради меня, но она все равно приезжала. Все три года… Как думаешь, почему она это делала?
      Старик затушил окурок в старой керамической пепельнице и потянулся к пачке. «Зачем я с ним болтаю? – думал он пытаясь вытряхнуть упрямую сигарету – Вернусь в дом и запру все замки… а лучше позвоню шерифу. Черт возьми! Чего я испугался? Этого сопляка!? Долбанного перочинного ножика?»
      Вслух он зло сказал:
      - Потому что твоя мать - набитая дура.
      Рука с ножом замерла. Билли Рэй не отрываясь глядел на лезвие. В детстве у него тоже был нож, не такое дерьмо как этот – настоящий, швейцарский нож, подарок отца на десятилетие. Он до сих пор помнил, как не расставался с ним. С какой гордостью носил в кармане поглаживая ярко-красную костяную ручку, отполированную до блеска. Хвастал перед сверстниками. И как долго и безутешно горевал, когда случайно обронил нож в водосток… Единственный стоящий подарок отца. Или единственный который он запомнил, стараясь позабыть многое другое?
Пьяные ругательства отца, слезы матери. Свой страх и слезы, когда он, забившись в дальний угол трейлера смотрел на многочасовые скандалы родителей. Билли Рэй старательно заменял эти воспоминания озлобленностью на весь окружающий мир
      - Ты прав, она не очень умная женщина. Но у нее есть сердце. Она верила в меня. Верила, что каждому нужно дать шанс исправиться. В тюрьме это единственный способ не озвереть. Знать, что в тебя кто-то верит!
      - Одной веры мало, - старик Пиккок наконец закурил – да и большинство тупоголовых исправить может только могила.
      - Да, дед… некоторых исправит только могила…
      Билли Рэй помолчал. А когда заговорил вновь, голос его наполнился холодным стальным звоном, в котором таилась угроза и неприязнь:
      - Скажи правду, ты ведь всегда стыдился нашей семьи? Меня, отца. Стыдился, даже своей дочери. Или хуже, ненавидел? Все время упрекал ее в том, что она не хочет жить так как этого хочешь ты? Поэтому мать сбежала прочь из этого дома, будто из проклятой тюрьмы с первым встречным? Ты стыдишься и ненавидишь всякого кто не подходит под твои мерки?
      - Что за чушь ты несешь, щенок? Ненависть? Стыд? Что ты знаешь о «стыде»? Для тебя это такой же пустой звук, как и «совесть»! Лучше спроси свою мать, что такое «стыд». Я дал ей все, что требуется. Образование, воспитание. И, черт возьми, не собирался всю жизнь объяснять ей к чему приводят упрямство и глупость. А вместо благодарности? Одни лишь упреки. Она не сбежала, чтоб ты знал. Я выставил ее, - он махнул рукой, будто отгонял назойливое насекомое - собрал вещи и выставил, в тот самый день, когда она привела в этот дом своего патлатого ухажера. О чем никогда не жалел, так же как сейчас не испытываю жалости к подонкам, гниющим в тюрьме по закону и справедливости. Думал пристыдить меня? Ты еще тупее своих родителей. Хотя, чему удивляться?
      Пиккок поднялся. Его больные колени слегка дрожали. Но убежденность в своей правоте, несгибаемая черта характера, не раз доводившая до скандала с Люсиль, заглушала и страх, и неуверенность. Шаркая к двери, Пиккок продолжал изливать желчь, которая копилась как гной в нарыве, последние месяцы:
      - Твой отец. Ошибка природы. Некоторым людям не стоит появляться на свет, да простит меня Господь, и плодить потомство! – он открыл дверь и не оборачиваясь сказал – Убирайся с моего крыльца, Билли Рэй, пока я не позвонил шерифу. Убирайся или опять окажешься за решеткой…
      Движения Билли Рэя были четкими и молниеносными – едва Пиккок договорил последнее слово, старик почувствовал тяжелую ладонь на своем затылке. Голова качнулась слегка назад и с силой вперед. Почти без сопротивления Билли Рэй впечатал лицо деда в дверной косяк с мерзким хрустом ломая нос и последние уцелевшие зубы. От шока и боли Пиккок начал оседать на пол, оставив алый отпечаток на яркой белой краске. Он только чудом не потерял сознания, не кричал, а лишь тихо стонал, пока, ухватив за ворот рубахи Билли Рэй волоком тащил его по прихожей. Руки, которыми старик закрывал лицо мгновенно стали влажными и липкими, капли крови, словно след из крошек в старой сказке, тянулись по полу от самой двери.
      В желтоватом электрическом свете с нежным звоном падали родные сердцу предметы, когда нога неловко зацепила небольшой столик. На пол посыпались керамические фигурки, так любимые Люсиль, ее фотография в красивой рамке – полная женщина лет тридцати с задором в больших глазах и улыбкой на чуть приоткрытых губах смотрит в объектив, - усыпала темные доски осколками стекла и глядя на это Пиккок бессильно выдавил:
      - Помогите!
      Тяжело дыша, Билли Рэй отпустил ворот и как следует замахнувшись, будто собирался пробить штрафной удар, пнул старика в живот. Всхлипнув, Пиккок съёжился и затих.
      Билли Рэй нагнулся и пощупал пульс. Разочарованно сплюнул:
- Живучий сукин сын, - он сорвал висевший на стене телефон, вырвал провод и носком ботинка разбил розетку низко приколоченную к плинтусу. – Знаешь, что главное в общении с таким паразитом как ты? А? Это терпение. У меня ангельское терпение!  Я мог до утра выслушивать оскорбления в свой адрес, в адрес отца… черт, даже твои слова о матери я стерпел, но, сукин ты сын, - его голос сорвался на хриплый крик - ты не смеешь угрожать мне тюрьмой!
      Старик застонал. Его лицо медленно опухало, а боль из резко пронзительной стала бесконечно ноющей. С третьей попытки, скользя босыми ногами, он смог сесть, прислонившись к стене. Кровь из сломанного носа и разбитых губ заливала шею и потемневшую рубаху. Взор блуждал, а каждое движение вызывало громкий стон.
      - Убирайся… - едва слышно сказал старик. Тщетно размахивая руками в поисках опоры, он пытался подняться – …выродок.
      - Я уйду, - Билли Рэй сел на ступень лестницы, что вела на второй этаж – но сначала получу сполна! Все! Все то, что причитается нашей семье. Я твой внук, ублюдок, и как бы ты не желал, этот факт тебе не изменить…
      - Деньги? ... у меня нет денег, идиот.
      - Можешь не лгать, я знаю о ферме. Двести тысяч, столько тебе заплатили «Братья Вулс»? Не густо, но сойдет…
      - Ты и вправду идиот, Билли - слова давались тяжело, но Пиккок похоже пытался засмеяться при этом, - я не стал бы держать такую сумму дома. В матрасе? Деньги ушли на счет в пансионат для престарелых, - он вытянул руку скрючив пальцы, - там на столике, в гостиной есть буклет… «Крепкие дубки», черт их побери.
      Он закашлялся, сплевывая сгустки крови, темной, как вишневый джем. Подумал, что наверняка, это признаки внутреннего кровотечения и застонал. Снова попытался подняться.
      - Билли… Можешь взять, что хочешь. Только помни одно – ты неудачник, такой же, как отец и сгниешь в тюрьме… рано или поздно.
      - Ты прав… - Билли Рэй оттер ладонь о джинсы и снова принялся разглядывать линии на смуглой коже, - я неудачник. В последний раз, мне дали семь лет за вооруженный грабеж. Идеальное дело, твою мать. Я даже лыжную маску нацепил перед тем как войти в этот чертов супермаркет, а когда выходил с парой сотен мятыми пятерками в кармане, у входа уже поджидали фараоны. Мимо проезжали. Решили купить содовой пока выдалась свободная минутка, и заметили, как какой-то недоумок в маске обчищает кассу, - он зло ухмыльнулся. – В тюрьме не сладко приходится если дать слабину… Ты прав. Я неудачник. Но я поклялся себе, и Богу если он услышал эту клятву, что никогда не вернусь за решетку. Никогда, пока я жив!
      Билли Рэй поднялся и похлопал по заднему карману где лежал нож. Сказал уверенно:
      - Можешь сколько угодно говорить, что в доме нет денег. Только я не поверю, что старый говнюк, вроде тебя не держит кругленькую сумму на черный день.
      Пиккок молчал. Ему вдруг мучительно сильно захотелось спать, мокрые от слез глаза закрывались сами собой, но он изо всех сил боролся со сном. Он ждал. Ждал, когда Билли Рэй, закончит громить первый этаж. Ждал, когда поднимется на второй…
      Тело не слушалось, в голове стучал паровой молот, а перед глазами плыли до тошноты разноцветные круги, и первые пару футов, Пиккок преодолел ползком. Встал на четвереньки и превозмогая боль в коленях прошел еще три фута к едва заметной дверце, скрывающей чулан под лестницей, ведущей на второй этаж. Старый крючок поддался не сразу, но все же поддался. Внутри обычный для чулана хлам – ведро со шваброй, пылесос, переживший убийство Кеннеди и отставку Никсона, банки с засохшей краской, грязное тряпье и кое-что очень полезное – гладкоствольный дробовик, обернутый плотной брезентовой тканью и коробка патронов двенадцатого калибра к нему.
      Судорожно сдернув брезент, Пиккок прислушивался, выковыривая патроны из картонной коробки. На верху слышались глухие шаги, грохот падающей мебели. Это было на руку. Несколько красных пластиковых гильз упали на пол. Дрожащими пальцами, старик принялся заряжать дробовик. Выходило медленно – он успел вставить в прорезь патронника лишь три патрона, когда наверху Билли Рэй радостно выругался и его шаги стали приближаться к лестнице.
      - Черт возьми – едва выдохнул Пиккок.
      Он отполз к противоположной стене и уперев приклад в бедро направил ствол дробовика на лестницу, целясь между резными перекладинами перил.
Билли Рэй спустился на середину, громко выкрикнув:
      - Сукин, ты, сын. Я же сказал…
      Он держал в руке бумажный сверток с толстой пачкой купюр – десять тысяч не меньше – и не сразу заметил, что старика нет на прежнем месте, потом его взгляд следуя повороту головы остановился на дробовике и Билли Рэй судорожно сглотнув замолчал.
      - Нашел то зачем пришел? – Пиккок кивнул на сверток, - Это тебе было так нужно? Только не дергайся…
      - Что теперь? Застрелишь внука?
      - Если дернешься! – Пиккок страдальчески поморщился и передернул затвор. – А теперь, Билли, я дам тебе шанс. Последний шанс, уйти на своих двоих. Деньги правда придется оставить. Только без резких движений, у меня уже не те руки, что раньше и палец может дрогнуть.
      Билли Рэй положил свободную руку на задний карман и принялся потихоньку вытягивать нож. Глядя в глаза старику, он сказал:
      - Есть проблема, дед. Я могу уйти. Но не уйду без денег. В тюрьме я задолжал серьезным ребятам…
      Пиккок хохотнул, превозмогая боль в разбитых губах:
      - А я грешным делом подумал, ты стараешься ради матери… Старый дурак…
      - Матери? – Билли Рэй удивленно покачал головой. - Она как-нибудь справиться… Скажи, если я уйду, ты ведь все равно заявишь в полицию?
      - Как только смогу добраться до соседей, будь они не ладны. В моем состоянии пройти три мили… У тебя будет хорошая фора, Билли Рэй.
      - Но я поклялся больше не попадаться, дед… Никогда пока жив.
Лезвие бесшумно выскочило из паза. «Я успею – думал Билли Рэй – Бросить, сверток, чтобы отвлечь и метнуть нож. Я ведь столько раз тренировался на жестянках… Глупый сукин сын! Какого черта, ему не спалось в такое позднее время…»
      - Чушь, - Пиккок положил палец на спусковой крючок, - тебе на роду написано сгнить в тюрьме. Не сейчас, так в другой раз, тебя отправят за решетку… или в газовую камеру. Это твоя судьба, а судьба та еще сука, парень…
      - Еще посмотрим! – выдохнул Билли Рэй подбрасывая сверток…
      Соседский пес, золотистый ретривер по кличке Спарки, привлеченный знакомым звуком бросил грызть еловую ветку и заинтересованно засеменил по гравийной дорожке. Он частенько забредал в эти места ночью, пока человек, хозяин холма спал. Спарки чувствовал, что человек не очень дружелюбен и никогда не приходил днем.
      Звук больше не повторился. Спарки смущенно поднялся по крыльцу и заглянул в приоткрытую дверь. Влажный черный нос сразу уловил знакомый запах – пороховой гари, плотный, оттого, что его хозяин никогда не стрелял из оружия внутри дома, да и зачем это делать если там нет добычи. Пес, толкнул дверь лапой и вошел в хорошо освещенную прихожую. Сел, оглядываясь.
      Сквозняк едва шевелил рассыпанные повсюду банкноты. Хозяин холма и дома сидел, прислонившись к стене. Его голова упала на грудь, из шеи торчала рукоять ножа, а глаза были закрыты, словно старик крепко спал. Рядом, источая пороховую вонь валялся гладкоствольный дробовик.
      Другой, незнакомый Спарки человек, от которого сильно пахло потом и кровью лежал на лестнице уткнувшись лицом в нижнюю ступень. Мелкие дырочки с почерневшими краями покрывали его застиранную рубаху, насквозь пропитанную кровью.
      Спарки лапой почесал нос и громко заскулил. Люди не откликнулись. Только шелестели банкноты и звонко шлепали о ступени капли крови стекающей по стене. Капли усеяли пожелтевшие от времени обои с цветным узором и висевшую на стене фотографию в темной простой рамке. На фотографии две похожие друг на друга женщины, но разного возраста весело улыбались, держа за руки стоящего между ними мальчика лет десяти. Мальчик с красивым, почти девичьим лицом угрюмо смотрел в объектив. Из кармана его коротких штанишек выглядывал краешек швейцарского ножа, и если бы фото не было чёрно-белым, этот краешек отсвечивал бы ярко-алым, совсем как кровь, покрывшая стекло рамки…

Июль 2018