облик судьбы

 Человек постепенно принимает облик своей судьбы, в конце концов отождествляется с обстоятельствами своей жизни.
      (Послание Бога)

Утро. Оно начинается с того, что из зеркала на тебя смотрит неприятный человек с недовольным лицом. Лицо это надо очистить от редкой рыжей  щетины, которая никак не хочет расстаться с кожей. То, что лицо выбрито, не делает его привлекательным, но небритым оно выглядит еще  хуже. День начинается в спешке, у всех дела, никому нет дела до того, кто идёт рядом в общем потоке. Работа. При этом слове всё внутри меня сжимается. Не успеваю сесть за рабочий стол, а уже ощущаю на себе брезгливые взгляды сотрудников. Я в их представлении недоделанный урод с вечно опущенной головой, коврик, о который можно вытереть ноги. Ещё мать мне говорила:
- Почему ты не смотришь людям в глаза. Они тебя за это любить не будут.
А вот и шеф, руки не протягивает, беспокоится, как продвигается тема, здесь все в порядке, и все же поторопливает, сомневается. Перекур. Все сосредоточенно курят. Я в одиночестве около урны старательно тушу окурок. Обед. Мучительно стоять в очереди. Кажется, что я  в центре внимания. Смотрят на меня, ссутулившего с мягкой грудью, с начинающим брюшком, бульдожьими складками на лице, провислой кожей рук и откляченным задом, с которого с завидным упорством при любом движении сползают брюки, оголяя белые в красных пупырышках ягодицы. Под этими взглядами я теряюсь, беру комплексный обед и ищу столик где-нибудь в углу зала, чтобы спрятавшись там пообедать. Конец работы. Упали сумерки. Не спеша  иду домой. Это самое лучшее, что может быть за весь день. Я свободен от всех и всего. Чувство неудовлетворенности уходит, забывается до следующего утра. Вот так бы всегда.
- Как же вы его не заметили на дороге, так наехать, по телефону говорили, что ли, сразу насмерть, - спрашивает пожилой гаишник у полногрудной дамы, водителя джипа.
- Даже не знаю,  какое-то пятно перед глазами, - растерянно разводит руками дама.


----
"Если человек был во сне в Раю и получил в доказательство своего
пребывания там цветок, а, проснувшись, сжимает этот цветок в руке -- что
тогда?"
Колридж

В детстве я часто видел один тот же сон -  я умирал, а мама с папой стояли у моей могилы и горько рыдали. Вообще то, снов было много, но этот сон снился мне чаще других. Я видел как плакали близкие, друзья, знакомые и даже большая лохматая дворняга, пугавшая меня своими страшными зубами, тоже плакала, вернее выла.
И вот тогда я выскакивал из гроба, все были счастливы, дарили мне подарки, умоляли простить их и я, конечно, прощал. И когда я просыпался, у меня было хорошее настроение. С возрастом сны стали другими. Порой это были какие-то отрывки из памяти, сон стал ломким, с частыми пробуждениями и тревога, поселившаяся где-то в груди, заставляла беспричинно нервничать. Я стал раздражительным, замкнутым и злым. А с таким характером трудно с кем-то жить и вот я остался один. Одиночество не тяготило меня. В нем была своя прелесть, если бы не различные болячки.
Однажды лежу я на не стиранных простынях с гипертоническим крисом, голова от боли разрывается, а тут ещё грыжа не дает дышать и сердце стучит по рёбрам, до таблеток не добраться, думаю - конец. Накрыл голову подушкой и потерял сознание.
А потом, когда пришёл в себя, вижу белые простыни и я лежу на них, как младенец, и голос далекий, теплый мамин голос и во рту у меня соска. Я сосу ее, а из нее теплое парное молоко тоненькой струйкой мне в рот, сразу легко стало, невесомость появилась. Боли как небывало. Какая-то женщина сняла капельницу с катетера, помогла одеться. Я встал  и вышел на улицу. Иду и встречные люди улыбаются мне добрыми улыбками, останавливаются, смотрят вслед и руками машут, а я иду и плачу от счастья. Наступили сумерки. Я снова на кровати. Боль вернулась, темная комната смотрит на меня старыми обоями. Преодолевая боль подошел к зеркалу. Вот сон и закончился. На меня смотрело усталое, небритое лицо больного человека с соской во рту.

----
Звонок.
Звонок.  В трубке женский голос на взрыве. Слезы, сбивчивая речь. Ничего не могу разобрать, после вчерашнего застолья голова гудит, подташнивает, дотягиваюсь до стакана и  включаю громкую связь.
- Наташенька, ты моя последняя надежда, иначе в петлю. Ты помнишь меня. Роддом "Снегиревка", я около окна. Света я, у тебя выкидыш, вспомнила?
Бог ты мой, двадцать лет назад. Да, Наташка лежала в этом роддоме. Утром легла после выкидыша, а в три часа как драную кошку за ворота. Сколько этих больниц было, не сосчитать. Я хорошо запомнил этот день. При выходе из больницы со стороны улицы Маяковского мы с Наташкой увидели как на противоположной стороне Невского с балкона третьего этажа дома, где  располагался гастроном, отвалился здоровенный кусок лепнины. Люди шарахнулись в сторону. Осталась лежать одна женщина. Ее мозги заляпали витрину, на которой разместилась реклама докторской колбасы и свиных окороков. Кто-то сердобольный из гастронома разорвал принесенную из кладовки картонную коробку и прикрыл тело женщины.
- Я слышала, ты дочку похоронила, у тебя так никого и нет? А у меня, ей уже двадцать один, связалась с наркоманами, родила, сама исчезла, я и подумала, может, ты возьмешь, девочка - три месяца. Ты прости меня. Хоть в петлю, выручи. Всего за семьдесят тысяч евро, с долларом такая морока сейчас, век молить буду.
Я налил на три четверти, выпил залпом, запил рассолом.
- Сволочь!
- Наташенька, что ты сказала?
Я выключил телефон. Забрал остатки водки и в горячую ванну, до утра.
Хорошо бы захлебнуться, один большой глоток, самый последний.
Ударил ладонью по ржавой воде.
- А ведь месяц назад обещали трубы заменить.


Рецензии