Матримониальные страсти в деревне Кузовка
Протекает здесь речка Кузовка, чистая и теплая, небыстрая, неглубокая, без омутов и прочих страшных мест: купаться в ней летом одно удовольствие. А далее Кузовка течёт в город Богородицк, от села за пятнадцать вёрст. Там она впадает в реку Упёрту, и за сто лет до описываемых здесь событий, в конце восемнадцатого века, по приказу императрицы Екатерины Великой возвели в этом месте плотину и образовали большой пруд. Над этим прудом построили дворец с парком и церковью. Поселился здесь прижитый царицей от Григория Орлова сын Алексей. Он стал именоваться графом Бобринским и дал начало большому славному роду. Потомки его были и военными, и музыкантами, и поэтами и учеными, и всё люди достойные и порядочные. В те же времена, о которых здесь пойдет речь, то есть восьмидесятые годы девятнадцатого столетия, владелицами поместья были две малолетние графини Бобринские. Управляющим у них служил отставной ротный командир Иван Адольфович Мейнандер.
Большая семья Ивана Адольфовича жила в Кузовке, в просторном доме с садом и хозяйственными постройками. Имелась в усадьбе кое-какая живность: коровы, свинка с поросятами, куры. Хлопоты по управлению большим имением забирали все время Ивана Адольфовича; Мария Ивановна, супруга, также с утра до ночи была занята, что немудрено при большой, в шесть душ детей, семье. Старшая дочь Катенька с девяти лет обучалась в Павловском институте для благородных девиц в Петербурге, и во время описываемых событий она уже готовилась к выпуску. Зина, Соня и Александр жили и учились в тульской гимназии, в семидесяти пяти верстах от дома. Мари и Володя были еще малы и находились дома, с матерью и няней Степанидой.
Кроме Степаниды в доме была и другая прислуга: повар Григорий, девочка-помощница Авдотья, кучер, горничная, кормилица и старик-ключник Евсеич. Так что среди ежедневных бытовых забот, занятий с малышами, шитья, ведения расходных книг, писания писем и прочего находилось время и для прогулки в экипаже, - если, конечно, погода была хороша и дороги не развозило, - а также для визитов многочисленных знакомых. С знакомыми обсуждалось все то же: бытовые заботы, занятия с детьми, шитье-вышиванье, новости из писем от знакомых и родственников.
Между Кузовкой, Петербургом и Тулой быстрокрылыми почтовыми ласточками порхали письма. Мария Ивановна, приученная с детства своей матерью к регулярным перепискам, и с детей требовала частых писем и незамедлительных ответов на свои. Если письмо от кого-то задерживалось, то немедленно к нему прилетало сначала встревоженное, потом сердитое, а после и вовсе грустное послание. Но до этого все старались не доводить и отвечали аккуратно. Письма в Кузовку содержали отчеты о полученных отметках, рассказы о друзьях и подружках, о классных дамах, спектаклях, танцевальных вечерах, и прочих школьных событиях. Из Кузовки прибывали деревенские новости, наставления и советы. "Смотри, моя милая, - писала Кате Мария Ивановна, - будь, как и прежде, хорошей ученицей, да не забывай моего совета говорить как можно больше на иностранных языках. Теперь ты уже понимаешь свою пользу; так как мы ничего не жалеем для твоего воспитания, то ты с своей стороны старайся оправдать наши надежды на тебя и утешь искренно любящих тебя родителей." И действительно, не жалели ничего, насколько это было возможно. "Насчет уроков английского языка - папа обещал, если нужно, выслать деньги на этот предмет в нонешнем году; а за будущее время он ручаться не может, так как вас много и лишние деньги всегда пригодятся. Я очень рада, что не ездила сама до Петербурга с тобой, и эти деньги пойдут тебе на уроки. Только смотри, Катичка, чтобы ты не отставала по другим предметам. Если надеешься на себя, то с Богом продолжай английский язык."
Иногда Мария Ивановна ездила в гости и за покупками в Богородицк и Тулу, а изредка позволяла себе навестить родных в Харькове. Надолго отлучаться она не любила, но повидать харьковских сестер и братьев, особенно перед праздниками, считала долгом и удовольствием. "Когда приехала домой, то застала всех здоровыми, - писала она в Петербург после очередной поездки, - теперь у меня гибель работы, так что я по целым дням должна трудиться, чтобы к Рождеству успеть всех обшить. Мне помогают Степанида и кормилица. Степанида тебе кланяется. Она все еще у нас, и будет жить, пока не выйдет замуж. По крайней мере она так говорит. В монастырь уже не собирается, а говорит - если найдется хороший жених, то пойдет замуж. Вот как меняются у людей желания и убеждения."
Вот мы уже и подошли вплотную к заявленной в заголовке теме. Без всякого сомнения, и в Кузовке, и в Богородицке, и в Туле среди знакомых нашего семейства имелись девицы, подошедшие к матримониальному возрастному рубежу. Это еще если не считать собственных барышень, обучающихся в женских учебных заведениях, чтобы получить аттестат домашней учительницы. С этим документом можно было найти место в приличных и достойных семьях, а после, Бог даст, посвятить свои умения собственным детям на радость мужу. Для барышень из хороших домов этими двумя стезями активная будущность и ограничивалась. Ну и еще монастырь, конечно. Но Степанида, как мы видим, все же выбрала мирской путь, и она была единственной среди окружения Мейнандеров, кто задумывался о монастырском поприще. Все хотели замуж! Даже несмотря на долетающие до них новости о неудачных браках. Вот некая графиня Дюркгейм, родственница Бобринских, получавшая часть дохода с имения, попросила как-то Ивана Адольфовича помочь ей разобраться с финансовыми бумагами, и Мария Ивановна написала Кате в Петербург: "Папа получил от Дюркгейм письмо. Она хочет получить сведения, сколько денег выслано со времени ее замужества, в какие сроки и на чье имя. Бедняжка, как видно, даже не знает, получала ли она деньги, так доверчиво относилась к мужу, а он ее обобрал! Я ведь тебе писала, что она оставила мужа и теперь живет в Питере у родителей. Вот судьба!"
Богородицкие девицы, однако, сохраняли оптимизм и надежду на то, что суженый рано или поздно непременно появится. Мария Ивановна держала Катюшу в курсе событий и настроений барышень: "Сегодня обещала прийти Ольга Капитоновна. Она все собирается замуж, но женихов нет. Впрочем, она сказала, что если не выйдет замуж, то согласится жить у нас, с тем, чтобы ходить за тобой, когда ты будешь жить дома. Да жалко ее, не получила решительно никакого образования, едва читает! В услужение идти как-то совестно по их понятиям, а и дома сидеть в девах тоже невесело." Имея на тот момент шестерых детей, потеряв еще двоих в младенчестве, познав все трудности этого вожделенного статуса, Мария Ивановна, хотя и желала своим дочкам счастливых браков, но смотрела на замужество не сквозь розовые очки, и не считала его столь драгоценным подарком судьбы. "Ольга Капитоновна говорит, - продолжала она свое письмо к Кате, - все будут над ней насмехаться, что она не вышла замуж. Вот глупость! Будто это такое блаженство! А как подумать, какая большая обязанность замужем - право, лучше быть одной, в особенности при их бедности."
Жил в Кузовке вдовый отец дьякон. Служил он в Богоявленской церкви, холодной и неуютной, и был беден, как церковная мышь. Всё его богатство заключалось в дочерях Сашеньке и Анюте. Они были славные, милые, хорошенькие девицы, и обучались на женских курсах в Туле, все время обучения находясь в тревожном неведении, будут ли у отца в очередной раз деньги, чтобы заплатить за следующий срок. Семейство Мейнандеров любило их и всегда живо интересовалось состоянием их дел.
Сашенька иногда навещала Соню в гимназии. Как-то, в начале учебного года, она заявилась, очень оживленная, и рассказала, что сегодня при выходе из курсов какой-то человек подал письмо, не сказав от кого и не пожелав назваться… Письмо было любовного содержания.
Женское население Кузовки, сцепив пальцы, уселось в нетерпеливом ожидании, к нему присоединились отдельные посвященные жительницы Тулы и Богородицка. Очень уж нравилась всем тихая приветливая Сашенька, и не было такого человека, который бы не желал ей приличной партии.
Вскоре таинственный отправитель письма дал о себе знать в другой раз, и Сашенька с ним виделась. Это оказался совершенно влюбленный в Сашеньку семинарист из городка Ефремова, что в семидесяти пяти верстах от Кузовки. Вскоре он должен был окончить ученье, пройти посвящение в сан, и отбыть на служение в свой приход, непременно будучи женатым. Роль своей будущей супруги молодой человек предложил Сашеньке, которой эта перспектива показалась весьма привлекательной. Родители молодых начали сговариваться. Отец семинариста, священник, по-божески запросил за невестой 600 рублей деньгами, одно шелковое платье и одну шубку бархатную.
Кузовские, тульские, богородицкие дамы в огорчении всплеснули руками и ахнули. Какая шубка?! Какое шелковое платье, коли единственное приличное Сашенька с Анютой и то надевают по очереди?! Про шестьсот рубле й и говорить нечего… Свадьба все же была назначена на 11 ноября, потому что Сашенькин отец надеялся заложить кое-что, взять сколько-нибудь в долг и набрать требуемую сумму. Дома плакала Анюта в отчаянии, что сейчас вот продадут всё из дому, и нечем будет платить за ученье, так что ей, пожалуй, и не получить аттестата… хоть и хотелось счастья для Сашеньки тоже.
Катя, оторванная в своем институте в Питере от всех этих увлекательных событий, ждала дальнейшего развития дела. И вот, Мария Ивановна, съездив в Тулу навестить Соню и Сашу в гимназии, села за письмо старшей дочери. "Я, возвратившись домой, немедленно послала за Сашенькой, - писала она, - спрашиваю, как идут дела, и почему она не едет в Тулу заказывать платье венчальное. Та пришла заплаканная и говорит: "Да что, Мария Ивановна, верно ничего не будет, отец не достал ни у кого денег и хочет отказываться." А жених ей очень нравится, молодой человек берет ее без всякого приданого, только 600 рублей деньгами. Сначала дьякон обещал, - думал, что займет у мужиков, а теперь никто не дает, у всех на сроке лежат в банке. Он ждет папу и хочет у него просить. Я обещала ему 25 рублей своих взаймы, очень жаль бедняжку. Сегодня опять была у меня. Хотя не плачет, но видно, что страдает. Говорит, что отец уже уехал к жениху объявлять, что если он не согласится под вексель и ждать половину - то и свадьбы не будет. Она вчера у меня села и написала письмо жениху. Он ей писал, и она отвечала. Он, как видно, к ней очень расположен, просил ее не беспокоиться, обещал уговорить отца, чтобы он скорей кончал дело. Настаивает, чтобы сделать обручение. А Сашенька боится, что если не достанут денег, то нельзя венчаться, а ему пришел указ без промедления жениться, чтобы посвящение пройти скорей и поступить на место, так как приход без священника. Последний срок одиннадцатого. Ему много предлагают с деньгами, но он не хочет. Видел ее на курсах в Туле, и она очень ему понравилась. Деньги же ему нужны на посвящение и на экипировку, а то бы он и не настаивал. Что-то будет?"
Переговоры старших зашли в тупик, расстроенный о. дьякон предсказуемо запил. Начал еще на станции, встретив там знакомого, да так и не мог остановиться. Положение Сашеньки было ужасно: время уходило, образумить отца не было никакой возможности, он даже к жениху ездил выпивши…
Кузовские дамы горестно завздыхали, но как злорадствовали дамы Ефремовские! Там хорошо знали Сашенькиного жениха; он два года учительствовал в Ефремове, был образован, приветлив, любил музыку и пение и даже устраивал концерт, который прошел весьма успешно. Так что человек был известный и уважаемый, и все очень злились, что невесту он берет со стороны, как будто своих не хватает.
Подружки Сашеньки, взявшиеся было сработать ей приданое, узнали, что девичника не будет, побросали всё и отказались шить задаром.
Давать событиям развиваться дальше своим путем было невозможно, и Мария Ивановна начала действовать. Перво-наперво велела запрячь лошадь и поехала к о. дьякону. Говорила с ним за закрытыми дверями о чем-то с полчаса, после чего он покинул дом и отправился в баню. Из бани, ничего не сказав, уехал на станцию. Мария же Ивановна на обратном пути забрала Сашеньку вместе с недошитым приданым и усадила работать у себя в столовой. Сама же стала ломать голову, как бы добыть необходимую сумму денег.
Вернее всего было бы попросить у Ивана Адольфовича, но кто знает, с какой стороны покажутся ему все обстоятельства? Человек он хоть и добрый, но строгий. Никогда ни у кого не одалживался, каждую свою копейку зарабатывал сам и не одобрял, когда замахивались не по силам. А если он в чем-то был убежден - переменить его было никак невозможно. Оставалось надеяться на его безмерное уважение и любовь к жене, уж очень он не любил ее огорчать - как и она не любила сердить его и беспокоить.
И вот что прочитала Катя в следующем письме из Кузовки: "Пока ждали возвращения о. дьякона, я и Сашенька были в большой тревоге, - писала мать, - наконец, он явился, и не один - а с женихом, который согласился на все условия и просит только 200 рублей. Остальные - когда будет можно, но 200 рублей ему на посвящение необходимы. Дьякон поехал и продал часть хлеба, набрал 80 рублей, а надо еще 125, а то Сашеньке не с чем ехать в Тулу заказывать венчальное платье. Бедность страшная, свадьбы никакой: обвенчаются - и на поезд в Ефремов. Я приняла участие, и, пока папы нет, она шьет у нас на машинке, а я ей все крою и улаживаю на шпильки. Ни тесемок, ни пуговиц нет - всё мое; коленкору не хватило - тоже дала, юбку свою подарила под венец, и теперь шью ей кофточку, а то у нее только одна.
Вчера приехал папа, дал 100 рублей деньгами. Сашенька сразу уехала в земство отказываться от ученья, а оттуда в Тулу делать платье. До сих пор не решалась, думала, что дело разойдется, а отказавшись от школы, что тогда делать? Времени немного, одиннадцатого свадьба… Она со слезами на глазах благодарила меня и папу и целовала руки, что помогли ей. Жаль было ее, беднягу, и я всё приняла на себя. Упрашивала папу дать денег - он долго не хотел, сердился, потом все-таки дал. Я ему сказала, что теперь не буду проситься в Харьков и никуда не поеду. Я даже прислугу заставила шить наволоки на подушки, потому что ничего не готово, а времени мало. Шьем каждый день, пока папы нет, а как папа подъезжает - я ее через заднее крыльцо усылаю домой. Папа, если б узнал, был бы очень недоволен. Главное, раньше ничего не шили, боялись, что дело не состоится. Пока дьякон поехал в Ефремов, пока вернулся - а время всё проходило. Степанида тебе кланяется. Она меня смешит ужасно, рассказывает, что за ней ухаживает один и прислал ей половину арбуза и яблок.
- Но я ни за что не решилась бы съесть их, изрезала на куски и выбросила за окно. Бог знает, с какой мыслью он прислал, может - наговорное! Еще приворожит, а я этого очень остерегаюсь и ни от кого ничего не приму из еды. -
Такая смешная она, очень верит ворожбе и говорит, что можно человека привернуть к себе."
Разумеется, и Катя, и Зина, и Соня мечтали присутствовать на Сашенькиной свадьбе, но Иван Адольфович решительно запретил, и было ясно, что просить и уговаривать его бесполезно. Оставалось ждать маминых писем. Это не значит, что своих впечатлений недоставало, вот уж нет! Такие бушевали девчачьи страсти в гимназии, такая ревность, такие пылкие письма с заверениями в дружбе до гроба и вечной любви - куда там Шекспиру! В юную, стройную, милую Катюшу уже влюблялись и молодые люди, но ее серые глаза еще ни на кого не смотрели с взрослой нежностью, - время, видно, еще не пришло. "Милая моя Катюша! - написала как-то Мария Ивановна, - Вчера привезли письмо на твое имя от Алёши Соловьёва, которое и посылаю. Вижу, что он всё по-прежнему питает к тебе нежное чувство и сожалею очень молодого юношу, такого милого и благородного, и пришло мне на мысль, что если б ему хоть часть того внимания, которого он так желает, так он бы дорого дал за это. Если б это было со мною, то я, по своему мягкому характеру, не устояла бы и привязалась, видя его постоянство. Но у тебя, верно, другое мнение, или он тебе не нравится чем-нибудь. Мы уже говорили с тобой, что лучше б тебе отказаться совсем от переписки, как если бы не получала его первого письма, а то как-то, по моему суждению, всё очень некрасиво и обидно для него. Впрочем, ты сама большая умница и всё понимаешь хорошо, а я сужу не верно, по-старому. Только ты его не обижай своею холодностию, я знаю, что это очень тяжело переносить, если любишь ту особу."
В один из дней середины ноября, сидя за обеденным столом, Иван Адольфович поднял на жену смеющиеся глаза.
- А скажи-ка, Машенька, отчего это люди разносят слух, будто бы мы выдали замуж дочь отца дьякона?
- Да где ж это!
- Вот, в Литовском лесу, сегодня, приказчик говорил - как же, вы выдали замуж? А я говорю - я ничего не знаю; может, жена ей помогла.
- Нет же, Иван Адольфович, если б не вы - не быть бы ей за священником!
И опять летит письмо в Павловский институт благородных девиц слушательнице Кате Мейнандер. "Ну так вот, опишу подробно тебе конец дела, в котором я принимала большое участие, - так начала рассказ о событиях 11 ноября 1884 года Мария Ивановна, - одиннадцатого утром я послала лошадь за Сашенькой и причесала ей голову к венцу. Накануне завила её, и она была очень хороша. Дала ей яблок на угощение и большой сладкий пирог, который повар убрал очень красиво. Затем, когда все приехали из Ефремова с поездом, всё было готово; только оделись, поехали в церковь и начался молебен. Я простояла только до середины венца, а потом папа прислал сказать, что к нам приехали гости, и чтобы я поспешила домой к чаю. Я уехала, а лошадей отправила, чтобы отвезли молодых домой. Сашенька прекрасно стояла под венцом и была очень интересна. Всё было у них хорошо, в церкви был большой порядок, урядник охранял и стоял возле молодых. Народу простого было мало и очень чинно всё шло, - так, что еще ни одна свадьба не была так хорошо обставлена: церковь ярко освещена и пели славно. Жених весьма приличный, и очень добрые глаза. Держит себя просто и усердно молится. Он мне понравился, вижу, что человек очень развитой. Сегодня утром, когда молодые приехали с визитом, с ним легко было вести разговор, заметно, что был в хорошем кругу, и совсем не похож на семинариста. Они у меня посидели с полчаса, пили кофе и уехали на поезд прямо от нас. На вид так счастливы и веселы, как мне редко приходилось видеть. Молодой только опасался, что на вокзале в Ефремове будут многие, поскольку весь город его знает и очень интересуется, какую он себе выбрал подругу; и как бы уехать оттуда поскорее, чтобы избавиться от их поздравлений. На прощание он несколько раз благодарил меня за то участие, которое я принимала в их деле, а она целовала в плечо и всё плакала. Я говорю мужу Сашеньки: "Я на вас в претензии, что вы берете у нас ее!" А он говорит: "Что же делать, если я без нее жить не могу." Дай-то Бог, чтобы они были счастливы."
Эпилог
"А еще хочу сказать тебе, Катюша, что Ольга Капитоновна вышла замуж, но живет пока с мужем у отца. Он писарь, и теперь без места. Я была на венчанье…"
Кузовка, 1884 - Москва 2018
Свидетельство о публикации №218082300411