Слава советскому труду

  «Нам солнца не надо – нам Партия светит!
                Нам хлеба не надо – работу давай!»
Гудок
В четырнадцать лет я переступил порог профессионального училища (всесоюзной кузницы трудовых резервов) и стал приобщаться к полезно-общественному труду. Мастер производственного обучения, бывший фронтовик, отставив в сторону костыли, обучал нашу группу пацанов слесарным навыкам обработки стальных металлических заготовок при помощи напильника, молотка и зубила.
Через год мы уже проходили практику на металлургическом заводе вместе со взрослыми, вдыхая диоксид серы, который голубоватым туманом вырывался из всех щелей плавильного цеха, поднимался вверх, расползаясь по территории промышленной зоны, и зависал еле заметной дымкой над близлежащими жилыми домами. Долго не могли привыкнуть к кисло-сладкому привкусу, который после окончания смены еще долго ощущался во рту. В конце трудового дня наши наставники, миновав проходную, над которой висел лозунг «Вперед, к победе коммунизма!», сворачивали к ближайшему гастроному и спешили к бочке с разливным пивом, где заглушали этот неприятный осадок во рту, заливая в себя пенный напиток.
В те далекие времена основной целью общества было достижение принципа: «От каждого по способностям, каждому по потребностям». А для его реализации стране следовало выйти на первое место в мире по производительности труда, перейти к коммунистическому самоуправлению, воспитать нового всесторонне развитого человека. И нас, молодых, воспитывали со всех сторон. При этом руководители партии давали «зуб на отсечение», что к 1980 году коммунизм обязательно будет построен. Арифметика была проста: еще каких-то пятнадцать-двадцать лет, и мы на пороге коммунизма.
Правда, подавляющая, более возрастная часть населения страны, очень скептически относились к обещаниям, так как продолжала ютиться в землянках, бараках, коммунальных квартирах, а в деревнях вообще жить без паспортов, но надежды в светлое будущее не теряла.
Наступили времена «хрущевской оттепели». Нервозное напряжение внутри страны ослабевало, запахло свободой. Вздохнула интеллигенция, начала оживать, делая робкие попытки открытой критики в адрес бывшей и настоящей государственной власти. На подмостках сцен стали играть спектакли ранее запрещённых авторов, но постоянно помнили слова, сказанные Иосифом Сталиным: «Если театр начинается с вешалки, то за такие пьесы нужно вешать».
На экраны кинотеатров выходили художественные фильмы, ленты которых десятки лет пролежали на полках. А художники-авангардисты даже осмелились открыть выставку в Манеже, гордо показывая свои творения. Как и подобает первому лицу в стране, посетил выставку и Хрущев. Его сопровождали Михаил Суслов, Александр Шелепин и несколько высших чинов московской власти.
Оглядывая полотна, Никита Сергеевич, семеня короткими ножками, обошёл зал три раза. Даже не обошел, а оббежал, как таракан после «Примы», мечась от стены к стене. Его лицо стало покрываться пятнами, зрачки сузились, рука сжалась в маленький кулачок и поднялась над головой. Губы, плотно прикрывающие рот, разомкнулись. Изо рта вместе со скопившейся слюной полетели в разные стороны матерные слова и громкие рецензии на картины:
– Дерьмо! Говно! Мазня! Что это за лица? Вы что, рисовать не умеете? Мой внук и то лучше нарисует! Кто автор? Что это такое? Есть у вас совесть?
Он подошел к Суслову.
– Этим сукам только дай свободу. Они своим уродством всю страну заполонят. Мужики вы или педерасты проклятые? Как вы можете так писать? Арестовать их! Уничтожить! Расстрелять!
Как только о разносе и погроме в Манеже узнала интеллигенция, ее вновь сдуло, как ветром, и, уподобляясь улиткам, она попрятала головы, уже не рискуя высказываться открыто, дружно перешла в оппозицию, собираясь на кухнях, шёпотом обсуждая политическую обстановку в стране.
Железный занавес окружал СССР по всему периметру. Что творится там, за «бугром», мы узнавали из уст дикторов радио, телевидения, из газет и журналов. Политологи в один голос твердили, что кровожадные капиталисты, эксплуататоры как пили, так и продолжают пить кровь из своего трудового народа, основная масса которого постоянно не доедает.
Мост перейти нельзя
 Чтобы наглядно показать гражданам советской страны, как там пьют кровь из пролетариата, на экраны кинотеатров вышел фильм, сделанный на нашей киностудии «Ленфильм», но на «ихний» манер.
Фильм назывался «Мост перейти нельзя». В нем присутствовало все: кадры с чуть размытыми контурами зданий небоскребов, реклама пресловутой Кока-Колы, навязчивые звуки джаза, жвачка, стиляги, которые при первом удобном случае пускались танцевать «Буги-Вуги», а главное, чего у нас отродясь не могло быть – завуалированные сцены секса, который у нас принято было называть развратом. Понятно, что большой массе советских трудящихся захотелось хоть одним глазком взглянуть на этот запретный плод нашего кинематографа, из-за чего кассовые сборы киноленты резко скакнули вверх, обогнав по посещаемости фильм «Человек с ружьем».
Сюжет картины не замысловатый. Более тридцати лет Вилли Ломен прослужил фирме (по-нашему, на заводе). Ему уже за шестьдесят. Новый молодой владелец «Вагнер и К» без сожаления увольняет (даже не выплатив двухнедельного трудового пособия) старого коммивояжера, утратившего былую хватку.
Правда, в фильме сознательно умолчали о том, что в США на федеральном уровне существует государственная пенсионная система на принципах обязательного пенсионного страхования, законодательно установлена ответственность работодателей и работников, выплачивающих в установленном порядке страховые взносы, о гарантиях (со стороны государства) своевременной выплаты пенсий и надежной системе контроля за их начислением. (Понятно, мы этого не знали, но почему об этом не знал Ломен?).
С замиранием сердца, вглядываясь в экран, мы следили, как Вилли мечется по своей двухуровневой «капиталистической хрущевке», состоящей из огромной прихожей, двух туалетов, нескольких комнат, одна из которых с каминным залом, не зная, как же решить вопрос с дальнейшим трудоустройством. Наконец, выскакивает на улицу, садиться в машину «Ford Mustang» (стоимостью двенадцать тысяч баксов) и мчится к сыновьям Бифу и Хэппи с просьбой типа: «Выручайте, ребята. Мне п…». А те отвечают отцу, что все свои накопления пустили в бизнес (по-нашему, в предпринимательство) и ждут первых дивидендов не ранее, чем через год.
«Не быть им опорой постаревшим отцу и матери», – делает вывод герой картины. – «А что делать? Продать машину? А кому она нужна в этом капиталистическом мире, когда она есть у каждого безработного?»
Остается единственный выход – получить деньги по страховому полису в обмен на жизнь, которая для Вилли утратила всякий смысл. Резкий поворот руля, и машина падает с моста.
Выходя из кинотеатра, многие советские граждане так и не смоги взять в толк, что такое страховой полис? Но делали предположение, что это что-то вроде кассы взаимопомощи, которые были практически на всех предприятиях нашей страны. И совершенно не понимали, на хрена Ломену нужны были деньги по страховой выплате, если он решил сигануть с моста. Но больше всего сокрушались об утопленной машине.

Лицом к лицу с Америкой
 Управляя страной, Никита Сергеевич крепко держал вожжи в двух руках, занимая пост Первого секретаря и Председателя Совета министров.
Не понятно, что он съел накануне, но вдруг решил посетить Америку (мол, посмотрю, как вы там живете, буржуины проклятые). Со Штатами у него были некоторые разногласия и всего лишь один спорный вопрос – земельный: кто кого закопает.
Это сегодня перелет из одной страны в другую считается обычным делом, а полвека назад еще не было таких самолетов в нашей стране, которые без дозаправки смогли совершить перелет из СССР в США. А необходимо было во что бы то ни стало показать Западу, что у нашей страны есть новейшие технологии. Поэтому решил добираться самолетом ТУ-114 – единственной в то время моделью, способной совершить беспосадочный перелет. Она не была еще испытана до конца, поэтому никто не мог гарантировать безопасность первых лиц государства, кроме одного человека – конструктора модели Андрея Туполева.
Хрущев окинул взглядом машину, подошел ближе и, как профессиональный шофер, постучал ногой по колесу шасси самолета.
– Не спускает?
Туполев вопросительно посмотрел на Никиту, но ответить не успел.
– Ты точно гарантируешь, что долетим?
– Сыном клянусь.
– А где он?
– Вон, в окошко машет. Вторым пилотом полетит.
– Ну смотри у меня, Андрюха. Если что, выгоню из КБ к чертовой матери. А колесо подкачать надо.
И Никита стал подниматься по трапу.
«Сам себя пригласил!» – с такими заголовками американские средства массовой информации окрестили первый визит Н. С. Хрущева в США.
Но встретили его приветливо и, знакомя со страной, стали показывать передовые капиталистические предприятия.
– Таких и у нас навалом.
Никита делал безразличное лицо. Он больше тяготел к сельскому хозяйству, поэтому попросил показать ему именно этот сектор.
– You’re welcome. – Ответили ему.
И угораздило же их привести его на ферму и познакомить с её хозяином, Рокуэллом Гарстом. Первое, что бросилось в глаза Никите, полное отсутствие грязи и навоза под ногами. А второе, что радушный хозяин был одет не в ватник и резиновые сапоги. На нем красовалась фланелевая рубашка из меха американского бизона в бело-синюю клетку, джинсы, полусапожки с загнутыми носами, на шее повязана бандана, на голове соломенная шляпа с изогнутыми полями, ну, чисто ковбой. Гарст стал рассказывать, как со своей семьей, состоящей из пяти человек, выращивает соевые бобы, кукурузу, содержит большое поголовье скота.
Воодушевленный оказанным вниманием, он показал гостю принадлежащую ему разнообразную сельскохозяйственную технику, упитанных телок, свиней за центнер весом, индюков и с особой гордостью мощного быка, который по его рассказу «окучивал» почти всё коровье поголовье штата Айова. Ухоженность и упитанность скота не осталась без внимания Никиты.
– Чем ты их кормишь товарищ Гарст? – спросил персек.
Вопрос тут же был переведен.
– Питаются они у меня исключительно «царицей полей – кукурузой».
Фермер показал рукой на поле, где росли высотой до четырех метров прямостоящие стебли этой «царицы». Подошли ближе.
– Эта культура у нас в Америке пользуется большой популярностью как в кормопроизводстве, кулинарии, медицине, так и в других сферах.
Гарст сорвал почти полукилограммовый початок со стебля и протянул гостю. Никита схватил его, зажал в кулаке и смеясь поднял над головой. Десятки корреспондентов защелкали своими фотоаппаратами.

И на Марсе будут яблони цвести
Под впечатлениями от увиденного на ферме Гарста, Хрущев лишился сна. Вернувшись в СССР, он решил кукурузой засеять все пахотные земли от Казахстана до Таймыра. Директивы тут же разлетелись по всей стране. В деревнях и селах над входами в клубы стали заменять плакаты: «Блеснем своими яйцами на мировом рынке!» на: «Побьем Америку по яйцам!» и «Сей кукурузу – получишь сало».
Об успешно законченной раньше срока весенней посевной «царицы полей» отчитались все субъекты страны, рапорты не поступили только от двух. Никита, чтобы узнать причину молчания, в бешенстве поднял трубку своего всесоюзного телефона. Слышимость была отвратительной:
– Алло, Таймыр? Вы что там, спите? – крикнул он.
– Три часа ночи. Спим, однако.
– Кукурузу посеяли?
– Неделя пурга сильный дует, трактор саавсем замерзла.
– Уволю! Выгоню! На хрен мне такие руководители.
Он со злостью бросил трубку и попросил связать с Казахстаном:
– Алло! Алаш-Орда?
– Та-та, мой мырза.
– Почему не рапортуете?
– Телефона не работал. Ручка который крутить надо савсем сламался.
– Кукурузу посеяли?
– Та-та, мой мырза.
– Молодцы. Пока.
– Сау бол кымбат.
Хрущеву ещё предстояло срочно отыскать хорошего быка, а это оказалось гораздо сложнее, чем он себе представлял. В близлежащем подмосковном колхозе «Заветы Ильича» на довольствии находилось только два быка. Оба ветераны, которые пережили революцию, продразверстку, времена НЭПа. В Витебском районе, в колхозе «Савецкая Беларусь», ему показали двух неплохих быков, но они долгое время находились под оккупацией и понятно, что по политическим мотивам сразу выпадали из списков претендентов. А в других колхозах быки были кастратами и, когда ломались трактора, использовались как тяговая сила.
Увидев, в каком плачевном состоянии находиться сельское хозяйство в стране, которая первой запустила человека в космос, Хрущев впал в уныние и реже стал показываться перед народом в наградах, тогда ещё, дважды Героя Социалистического труда.
И тут кто-то подсказал ему, что в Елгаве в НИИ животноводства, занимаются селекцией и выращивают добротную скотину. Он тотчас рванул в Латвию. Встретили его там, как подобает, со всеми почестями и сразу подложили свинью:
– Латвийская белая порода! – с гордостью заявили селекционеры, показывая на упитанного кабана, который от собственного веса, как пьяный мужик, уже не мог стоять на ногах и постоянно падал на колени.
– Хороший хряк, – согласился Никита. – Вы покажите мне, кто у вас здесь телок кроет.
Взоры свиты, сопровождающей Хрущева, повернулись к сидящему в сторонке пастуху.
– Вот, знакомьтесь. Петерис Упитис.
Шляпа у Хрущева приподнялась на шести волосках, что продолжали расти на его голове.
Пастух, постукивая себя кнутом по голенищу сапога, встал.
– Петерис, приведи нам парочку из нашей новой селекции.
Он ушел и скоро вернулся, ведя двух огромных быков.
– Вот, Никита Сергеевич. Наше будущее – новая европейская порода – Советский голландец называется.
По размерам быки ничем не уступали показанному ему в штате Айова. Головы у животных были толстые, длинные, с плоским лбом и тупой мордой. Рога круглые, загибающиеся вбок и вперед. Носы у обоих были широкие, черновато-мясного цвета, в широких ноздрях, далеко отстоящих друг от друга, были продеты кольца. Короткая сильная шея и неуклюжее туловище с отвислым брюхом и вогнутой спиной показывали всю мощь этих жвачных. Неторопливо переступая ногами, они шли бок о бок постоянно заглядывая друг другу в глаза.
– Я хочу увидеть их в деле. Покажите мне, на что они способны.
Быки Хрущеву понравились, он оживился и в нетерпении стал потирать руки. Тут же вывели Латвийскую бурую – одну из лучших молочных пород. Ухоженная буренка вся переливалась в лучах зависшего солнца, широко расставляя задние ноги, между которыми раскачивалось огромное вымя, степенная, неторопливая, как и все латыши, перетирая зубами грубые частички корма, без тени смущения стала игриво строить выпученные глазки, скосив их в сторону «сладкой парочки». По краям её влажных, блестящих губ свисла слюна. Реакции со стороны быков не последовало. Тогда она сексуально приподняла хвост, делая вид, что отпугивает навязчивых мух, и с явным прибалтийским акцентом выдавила из себя протяжное: «Ну-у-у». Но даже после такого откровенного призыва глаза у быков совершенно не хотели наливаться кровью, а лишь поблескивали голубизной.
– Петерис. Что стоишь? Подведи их к корове.
Но быки, опустив головы, уперлись рогами в землю и еще ближе прижались друг к другу, совершенно игнорируя лучшую молочную породу.
Это было первым ударом «меньшинств» по нашей животноводческой культуре, сказывалась близость границ Латвии с Западом.
– Они что, быки-импотенты? Или тоже педерасты проклятые! – в истерике прокричал Хрущев.
Скомкал в руке свою соломенную шляпу, пнул ногой стоящего на коленях хряка, который с удовольствием упал рылом в грязь.
После этого случая страну по периметру ещё плотнее оградили железным занавесом, оставив небольшие дыры только со стороны Монголии.
В предвкушении большого урожая Никита Сергеевич стал частым гостем в колхозах, ожидая появления первых всходов кукурузы. Посещал и тракторные заводы, интересуясь, когда и сколько будет выпущено новой уборочной техники. Не расставался он с початком кукурузы, привезенным из Америки, и с трибун, показывая его сельскому народу, уверял:
– Вот такой выращивают у них. А наш будет гораздо длиннее и толще. От таких слов и увиденного даже самые убогие труженицы села оживали, кончиками косынок обтирали губы, закрывали глаза и мысленно в голове представляли возможные размеры.
Как-то, выступая на Кировском заводе и рассказывая о своих впечатлениях от поездки за океан, Хрущев с иронией заявил:
– Да мы, товарищи, скоро не только догоним, но и перегоним Америку!
Голос из толпы:
– Догнать Америку мы, Никита Сергеевич, согласны. Только перегонять бы не надо. – А почему?
– Так стыдно будет. Все же увидят наш голый зад!
Никиту эта реплика не смутила:
– В Голливуде нам канкан показывали. Девицы там задирали юбки и выставляли свои задницы, а ихняя испорченная публика аж визжала от восторга. Им там очень даже нравится «свобода» смотреть на задницы, вот мы её им и покажем.

Провальный блицкриг
Наступила уборочная пора и тут стало ясно, что кукурузный блицкриг провалился. На Таймыре снег за лето так и не успел растаять. В Казахстане было очень жарко. Несмотря на то, что для орошения выкачали практически всю воду из Амударьи и Сырдарьи, погубив Аральское море, её так и не хватило.
Неплохим урожаем порадовала Хрущева только Украина, а на полях других республик СССР кукуруза, за лето немного приподнявшись над землей, обогнала по росту горох, но так и не успела зацвести, не говоря уже о початках, и была скошена на силос.
Не уродилась и пшеница, а в период уборки еще и начались затяжные дожди. Из-за отсутствия дорог машины вязли в земельной каше, не добравшись до элеваторов. С присущим социалистическим отношением к труду зерно сгноили под толстым слоем брезента прямо на полях. На сердобольных крестьян, которые не могли смотреть на то, как гибнут результаты их труда и осмелившихся хоть что-то вынести в мешках на своих плечах, заводили уголовное дело, как на расхитителей социалистической собственности.
В городах начались перебои с хлебом, росло недовольство людей. С появлением знаменитого лозунга «догнать и перегнать Америку» по молоку и мясу над крестьянами сгустились тучи очередного сомнительного эксперимента. От колхозов потребовали увеличить сдачу мяса на треть. Хватали и гнали на бойни все, что могло передвигаться на четырех ногах: стельных коров и супоросных свиней, телят и поросят, которым бы еще расти и расти.
Лишились колхозники и молочного скота. Изыскивая способы посрамления Америки, Никита Хрущев распорядился скупить у колхозников без всяких уклонений всю их рогатую живность. Наступили холода и тут выяснилось, что колхозы и совхозы не в состоянии прокормить и разместить скупленный скот. Пришлось забить. С той поры в деревне не стало ни коров, ни телят.
Но и этого оказалось мало. Началась новая волна борьбы против приусадебных участков, резко возросли налоги. Никита Сергеевич надеялся, что это побудит крестьян работать в колхозе, а не на своем участке. А когда колхозникам начали выдавать паспорта, их переезд в город приобрел массовый характер. Главным образом из деревни уезжала молодежь. На селе оставались только пожилые люди и те, кому бежать было некуда.
Окончательно добила сельскую деревню программа КПСС 1961 года, согласно которой личное подсобное хозяйство было объявлено пережитком капитализма и подлежало уничтожению в ближайшие двадцать лет. А именно на этот период был запланирован переход от социализма к коммунизму.
Расплата не заставила себя долго ждать. Если раньше в общественных столовых хлеб подавался бесплатно наравне с горчицей и солью, то уже через два года правительство впервые было вынуждено закупать зерно в Канаде. Как и в период сталинской карточной системы, во многих городах Советского Союза стали образовываться километровые очереди за хлебом.
Белый хлеб стали выдавать только по заверенным печатью справкам, да некоторым больным и дошкольникам. В магазинах и столовых появились обращения: «Хлеба к обеду в меру бери, хлеб – драгоценность, им не сори!».
Над страной нависла угроза карточной системы. Рассказывали, что в одном из магазинов с надписью «Хлеб» покупатели, обнаружив пустые прилавки, стали громко возмущаться. Громче всех кричал и высказывал свое недовольство седовласый старичок. Вдруг к нему подошли двое в штатском, взяли под локотки и со словами: «Гражданин. Пройдемте с нами», потащили к выходу. Дедуля сразу почувствовал угрозу и взмолился:
– Товарисчи народные чекисты. Так вы же меня совсем неправильно поняли. Я жил при Николае Втором, я жил при Троцком и Ленине, я выжил при Сталине. А сейчас возмущен тем, что триста лет правила династия Романовых, а хлебом запастись не додумалась.
Прилавки магазинов, и ранее не балующие разнообразием ассортимента, встречали покупателей пустыми полками и витринами.
Хрущева на мясо
В первый день лета 1962 года рабочие крупнейшего в стране электровозостроительного завода города Новочеркасск, хмуро подходили к станкам и передавали друг другу новости о резком повышении цен на все продукты почти на треть. А чуть раньше рабочим на столько же урезали зарплаты. Люди голодали, ютились в бараках, жилищная проблема в городе не решалась.
Детонатором народного взрыва стали слова директора предприятия Курочкина рабочим сталелитейного цеха: «Не хватает денег на мясо и колбасу – ешьте пирожки с ливером».
«Да они еще, сволочи, издеваются над нами», – возмутились люди. Началась спонтанная забастовка, включили заводской гудок. Пошли по цехам с призывом прекращать работу. Число протестующих росло стремительно, действовали стихийно. Перегородили Северо-Кавказскую железную дорогу, остановили пассажирский поезд, который шел из Саратова в Ростов. На тепловозе появился лозунг «Хрущева на мясо», а еще плакаты «Дайте мяса, масла», «Нам нужны квартиры».
Обстановка накалялась, в Москву полетела телеграмма об антисоветском мятеже. Хрущев уже имел огромный опыт их подавления, не раздумывая, приказал министру обороны Малиновскому быстро навести порядок в городе и, если нужно, ввести войска. Попытки милиции остановить забастовку ни к чему не привели, волнение нарастало. Вечером в Новочеркасск ввели войска, танки и БТРы. В ответ рабочие на центральной площади сожгли портрет Хрущева, а на его месте появился рисунок в виде дохлой кошки и надпись: «При Ленине жила. При Сталине сохла. При Хрущеве сдохла».
Люди, понимая, что власть с ними договариваться не хочет, колонной около пяти тысяч человек направились к горкому, растянувшись на сотни метров. Пели революционные песни, несли плакаты Ленина, цветы, красные флаги. Шествие бунтовщиков скорее напоминало мирную демонстрацию. Лишь у некоторых были лозунги с требованием поднять зарплату и снизить цены на продукты. В колонне были женщины, старики, дети. Люди прошли три заслона танков и солдат, дошли до горкома. Часть рабочих не сдержалась и ворвалась в здание, кто-то стал бить стекла. На площади солдаты оцепления подняли стволы автоматов и сделали несколько выстрелов поверх голов демонстрантов, но никто не поверил, что патроны боевые. А главное, никому и в голову не пришло, что в стране, «где так вольно дышит человек», цинично станут стрелять в людей. Но народ в очередной раз ошибся.
Шквальный огонь по забастовщикам открыли из пулеметов, автоматов. С крыш и чердаков соседних домов прицельно били снайперы. Были убиты не только взрослые в толпе, но и несколько ребятишек, которые залезли на деревья и с любопытством наблюдали за происходящим. Около клумбы пожилому человеку пуля попала в голову. Погибла беременная девушка, гулявшая в парке. В доме напротив горкома убили парикмахершу, еще несколько человек застрелили у здания горотдела милиции.
«Кровавая суббота» в Новочеркасске была аналогом «Кровавого воскресенья 1905 года. Двадцать шесть человек были убиты, больше сорока ранены. Погибших тайно вывезли за город и похоронили на трех заброшенных кладбищах в Ростовской области. Тела были сброшены в общие ямы кучей, завернутые в брезент.
Залитую кровью площадь после расстрела отмыть не смогли и закатали новым слоем асфальта. Пошла волна арестов.
После разгрома восстания был проведен открытый судебный процесс, по результатам которого сто пять человек были осуждены и семеро расстреляны.
Еще более сотни арестованных отправили в лагеря строгого режима, большинству дали от десяти до пятнадцати лет. А страна спокойно жила, стремилась к светлому будущему и строила коммунизм. О трагедии в Новочеркасске ходили только слухи, пресса такие события не освещала.
По репутации Хрущева был нанесен сокрушительный удар. Его авторитет был сильно подорван в глазах членов высшего партийного аппарата, которые поняли, что теряют контроль над страной.
От расстройства уже у трижды Героя Социалистического Труда начались колики, и для восстановления здоровья он срочно улетел в Пицунду.

Служу Советскому Союзу
А нам, молодому поколению, предстояло не только продолжать плодотворно трудиться на строительстве коммунистического общества, но и быть готовым к защите социалистических завоеваний.
К восемнадцати годам я получил повестку на службу в вооруженных силах Советской Армии. В те времена служба была не только долгом, но и почетом. Прошедшие армию уже гордо смотрели вперед. Мало кто отваживался «закосить» от нее и повесить на себя ярлык «ущербности». Не прошедший службу сразу вызывал у окружающих чувство какой-то неполноценности. Девушки при знакомстве, узнав, что парень не был в армии, воротили нос, начиная мучить себя догадками, задаваясь одним вопросом: «Почему не служил? Что у него? Плоскостопие, хронический запор или диарея?»
Ни одна страна мира не могла сравниться с нами в проводах в армию. В городах и селах проводились целые ритуалы, начиная с напутственных слов и пожеланий на торжественных собраниях, прощального застолья дома, заканчивая шумными проводами до призывных пунктов с песнями под гармошку, со слезами и смехом.
Служить я попал в отдельный батальон спецчастей Уральского округа. Так что пришлось много побегать с «железякой на пузяке», штурмуя «сопка ваша стала нашей».
Как во всех частях и гарнизонах Советской Армии, был в нашем батальоне замполит. Среднего роста мужчина, уже преклонного для армии возраста, вполне упитанный в области живота, с полным отсутствием волос на голове и извилин внутри, с явными признаками дегенерата на лице. Непонятно, каким образом он дослужился до звания майор, но таких невежд и тупиц мне больше встречать не приходилось. Старослужащие солдаты рассказывали, что он всегда был очень хитрым, изворотливым и накануне боевых учений всегда вдруг попадал в лазарет с режущими болями в области живота. Но в одно из учений проверяющий, генерал-майор из штаба округа, заставил подняться по тревоге весь личный состав батальона без исключения и поставил задачу в назначенное время десантироваться в заданной точке (в тылу у предполагаемого противника). Так дизентерийный майор из лазарета попал на борт самолета Ан-10 и прыгать должен был с первой группой разведчиков. Когда подошло время покинуть самолет, он категорически отказался это делать, в истерике начал биться головой и кричать:
– Кто дал вам право разбрасываться политработниками.
Пространство внутри отсека стало заполняться неизвестным веществом, которому проигрывали хлорпикрин и фосген вместе взятые. Наступило удушье, глаза стали слезиться.
– Газы! – крикнул проверяющий и увесистым пинком под зад отправил замполита в свободное падение. Досталось и пилотам от этой газовой атаки. Временно потеряв сознание, они с большим опозданием включили сигнал «Пошел». Поэтому основной отряд разведки, в противогазных масках, десантировался на летний полевой стан одного из колхозов и тут же был взят в плен простыми доярками – труженицами села. Только через несколько дней при содействии организации «Красный крест» их удалось вызволить из плена в обмен на пять доильных аппаратов. Поговаривают, что через восемь месяцев все женщины, принимавшие участие в пленении отважных разведчиков, были торжественно отправлены в декретные отпуска.
В будние дни мы замполита видели только на утренних разводах и на политзанятиях. Но практически каждую субботу после команды «Рота, отбой!», когда мы, падая на свои кровати, проваливались в сон, в казарме появлялся он – «вурдалак из мифологии». Сшибая все углы на крестовине и выслушав доклад дежурного по роте, подобно змею Горынычу, разя во все стороны перегаром, замполит включал свою «луженую сирену» криком: «Рота, подъем! Тревога!». Затем, с трудом найдя выход из казармы, снимал с пояса фляжку, делал глоток, затягивал свою любимую песню про аборт («А волны и плещут, и плачут, и бьются о борт корабля…») и направлялся к КПП, где «под парами» его уже ожидала БРДМ. Когда рота в полной боевой экипировке выстраивалась у машины, открывался верхний люк, и, морщась от только что принятой новой дозы спиртного, замполит орал:
– Бойцы. Сынки мои! В районе Биргильды высадился десант. Уничтожить!
До озвученного пункта было пятнадцать километров.
Бронемашина проезжала открытые ворота КПП и, выбрасывая дым из выхлопных труб, направлялась мимо полигона, а мы бегом следовали за ней. Из люка вновь появлялся замполит и, подгоняя нас, уже орал, как зарезанный, точно так же, как Хрущев на выставке в Манеже и НИИ животноводства:
– Вы мужики или педерасты проклятые! Вперед, суки. За мной!
Так мы бежали до тех пор, пока в голове замполита не отключалась его единственная извилина. За это время мы успевали преодолеть когда три, когда пять, когда десять километров. В одну из таких тревог мы пробежали более половины пути. Бронемашина остановилась. Из водительского люка показался рядовой:
– Ребята, меня сейчас вырвет. Он уснул. Облевал всё внутри, да еще и обоссался. Давайте проявим социалистическую справедливость – выкинем его на хрен из машины.
Желание выкинуть изъявили все, в том числе и сержантский состав. Бесчувственное тело вытащили наверх и тут же опустили на землю. Скрестили ему руки на груди, туда же положили фуражку и оставили у дороги.
– Sleep well restless (спи спокойно неугомонный), боевой наш товарисч, – всхлипнул кто-то.
А один сердобольный солдат поинтересовался:
– Когда вернемся в часть, жене его весточку передавать будем?
После непродолжительного молчания послышалось:
– Зачем травмировать несчастную. Пусть считает, что пропал без вести. Поживет хоть немного в радости как вдова.
На том и порешили. Воодушевлённые, под команду сержанта «Рота равняйсь. Смирно! Кругом. Вперед шагом марш. Запевай!» мы направились в обратный путь. В темноте ночи над просторами Бишкильского полигона зазвучала наша, отдельного батальона разведки, песня:
«…Ты наша мать, и нет тебя красивей. Мы воины-разведчики с тобой, Моя голубоглазая Россия. Всегда на страже мы на боевой».
Не знаю, было это совпадением, либо Боженьке сверху надоело смотреть на издевательства над нами, но этим же ранним утром по дороге к нашему батальону ехала черная «Волга». На пассажирском сидении мирно дремал заместитель командующего военным округом. Водитель увидел бесчувственное тело майора, лежащего у обочины:
– Свят-свят! – прошептал он и уже громче сказал: – Товарищ генерал, посмотрите. Это что, труп?
Машина притормозила.
– Да труп, только живой, как у Льва Толстого.
«Труп» очнулся, встал на четвереньки и, еще непротрезвевший, сразу перешел на визг:
– Почему стоим? Вперед! За мной, немощные ублюдки.
Он начал подниматься и долго не мог найти точку опоры. Потом столько же времени ушло на наведение резкости. А когда смог оценить обстановку, у него начались печеночные колики.
Генерал посмотрел на мерзкое создание и, еле сдерживая гнев, негромко сказал:
– Отдохнул, майор? Ну тогда за машиной. Бегом. Марш!
Замполита мы больше не видели. На его место пришел молодой капитан, который в последствии стал душой батальона.
Хотя моя служба пришлась на период «холодной войны», в мире было относительно спокойно, может, потому что «дикий» Запад еще полностью не отошел от слов Никиты Сергеевича. Стуча туфлей по трибуне в ООН, он пообещал американцам показать «кузькину мать», не подозревая, что тем самым не только напугал, но и задал головоломку высшим чинам Пентагона, штабу армейской разведки, сотрудникам ГРУ великой державы, которые много лет, потратили на поиски этого нового оружия СССР. Было задействовано большое количество криптографов, старающихся разгадать смысл изречения «кузькина мать».
Самое примечательное, что Хрущев употребил это выражение именно в том значении, что он покажет Америке то, чего она не видела никогда.
Это мы, русские знаем, что мать домового Кузьки обитает за печкой в доме, а если же она покажется кому-нибудь, то этот человек, соответственно, будет напуган. Американцам же откуда было знать об этом.

Генсек
Прошло почти три года. Закончилась моя служба в армии. Воспользовавшись статьёй 118 Конституции СССР, я сменил гимнастерку на гражданскую одежду и под лозунгом «Наши цели ясны, задачи определены – за работу товарищи, за работу!» влился в плотные ряды трудового класса строителей коммунизма, тем более что фундамент был уже заложен.
Присутствовало, правда, чувство досады на Никиту за то, что он обманул наше поколение. Время бежало стремительно, а обещанный коммунизм упорно не хотел появляться на горизонте. И за то, что, призывая догнать и перегнать США, вообще указал неверный путь. То есть, догоняя, мы должны были бежать вслед за американцами, но их-то путь вел в капитализм, а наш должен был вести к коммунизму.
Пришедший на смену персеку Хрущеву генсек Брежнев, как бывший военный, взглянув на карту с красными стрелками, обозначающими направление нашего пути, сразу понял – идем не в ту сторону, поэтому приказал преследование прекратить. Он не был оратором, как Римский Апостол Павел, Средневековый Пётр Пустынник и, конечно, не мог тягаться с Бенито Муссолини и Абд аль-Кади. Поэтому долго говорить не стал, повернулся к соратникам грудью, на которой пока ещё не было наград всех дружественных стран и СССР – «За всё», недовольно сомкнув на переносице брови, окинул мрачноватым взглядом построенное, матюгнулся и сказал:
– Хреновато, скажу я вам прямо, товарищи! Что ж вы здесь нагородили, пока я поднимал целину?
Внушительная толпа членов и кандидатов в члены притихла, не зная, что ожидать от «новой метлы» и напряглась. Засуетился Николай Подгорный и, чтобы разрядить обстановку, громко сказал:
– Пройдемте, Леонид Ильич, мы покажем ваш кабинет. И распахнул массивные двери.
Брежнев вошел, оглядел просторное помещение, подошел к окну и раздвинул плотные шторы, изготовленные из натурального щелка с узорами ручной вышивки.
– Ладно. Ломать не будем. Пусть всё остается, как есть. К тому же, если внимательно присмотреться… – он прищурил один глаз. – И вы все присмотритесь. Видите, вырисовываются эти четкие контуры? А это, как я понимаю, не что иное, как облик развитого социализма.
Напряжение спало, и члены Политбюро, как стадо баранов, плотнее сбились вкруг и, приглядываясь, стали крутить головами по сторонам. Кто-то спешно полез за очками.
– Да вот же.
Брежнев указал рукой, где из окна открывался вид на Сенатскую площадь и Царь-Пушку с лежащими рядом ядрами.
Присутствующие заволновались и в голос заблеяли:
– Видим. Видим! Лепота-то какая! Вот бы из неё еще бабахнуть.
Леонид Ильич опять сомкнул брови.
– Я тоже об этом много думал, еще там на Малой земле.
С сожалением бросил беглый взгляд на портрет вождя, опередившего его с выстрелом, погладил рукой по голове его бюст, стоящий на столе, и продолжил: – Но до нас уже с Авроры бабахнул вот этот Ильич в семнадцатом, тем самым указав нам верный путь. Выходит, что сходить с него, останавливаться, мы, как коммунисты, не имеем права. А нужно, не торопясь, не семилетками, как раньше, а пятилетками продолжать идти дальше. Это значит, что за каждые пять лет приближаться на шаг к горизонту коммунизма. А чтобы не сбивать ноги в пути, нужно срочно бросить десант на строительство этой дороги к светлому. Я даже знаю как её назвать – БАМ.
– Может, Бом, Леонид Ильич? Ведь как красиво звучит. Помните? Вечерний звон. Вечерний звон. Как много дум наводит он… Бом! Бом! –осмелился кто-то.
– Помню. Мы только вчера её пели на встрече с моими однополчанами. Но раз я сказал: «БАМ», значит, «БАМ». И точка.
– Вы так далеко смотрите, Леонид Ильич. Так мудро говорите.
Все стали поддакивать друг-другу, кивать головой, проявляя полную солидарность.
– Вы только не забудьте. Обязательно доведите эти, как вы сказали, мои мудрые слова до народа.
Главный идеолог КПСС Суслов М. А., непоколебимо стоявший на позициях самого ортодоксального марксизма, одобрительно кашлянул в кулак:
– Будет сделано, Леонид Ильич.
И слова дошли. Народ, почесывая «репы», толкая друга-друга в бок, начал шептаться:
– Вань. А сколько вообще примерно до горизонта километров?
– Ну, думаю, пятнадцать – двадцать, а может, и поболе.
– Вань. По слухам, в пути кормить нас не обещают. Так если за пятилетку будем приближаться на шаг, то вымрем же на хрен, как мамонты.
– Согласен. Уходить далеко от хаты опасно. А мы будем делать вид, что идем, а сами будем шагать на месте.
На призыв партии проложить дорогу к будущему, откликнулись десятки тысяч молодых и энергичных людей со всех концов СССР. Им всем хотелось быть в первых рядах, дошедших до горизонта коммунизма, а не толкаться потом в общей очереди, каждый день приходя на перекличку, сверяя списки очередности.
15 сентября 1974 года в Москве на пересечении улиц Профсоюзной и Островитянова неуёмные художники-авангардисты вновь публично выставили свои картины.
Об этом сразу доложили генсеку, который в это время отстреливал уток в Завидово. (Осенью утка всегда в большой цене). Каждый выезд на охоту проходил по отработанной схеме: водка, баня и пальба… Когда начали стрелять по мишеням, ослабевшие после первых двух процедур руки Леонида Ильича не прижали плотно к плечу ружье с оптикой. При отдаче ружья ему прицелом разбило лицо и выбило зубные протезы. Ехать на разборки в таком виде ему не хотелось. Поэтому он обратился к Андропову:
– Слышишь, Юра. Это что получается? Они думают, если Никита им мозги не вправил, то и я не смогу? Я тут вспомнил Ново росиийск сорок третего. И подумал. Может нам вы садить десант на этот остров витянова? И раздол бать там этот профсоюз анальных ава гард истов.
«Это художники-авангардисты выставили свои картины на пересечении улицы Профсоюзной и Островитянова», – хотел поправить Брежнева Андропов, но не стал этого делать и коротко сказал: – Раздолбаем.
Скоро на территорию выставки высадился десант из сотни милиционеров, нескольких десятков бульдозеров, поливальных машин, самосвалов. После этого началась настоящая вакханалия. Художникам набили морды, волоком потаскали по земле пустыря, а затем арестовали. По картинам проехались тракторами Челябинского завода, а поливальные машины основательно промыли всю территорию. Из уст силовиков, кулаками вправлявших мозги «бестолковой» интеллигенции, звучали ещё не забытые слова: «Стрелять вас надо! Только патронов жалко…». Этот разгон вошел в историю под названием «Бульдозерная выставка». Надо отдать должное Брежневу. Как бывший военный, согласно поговорке: «Солдат ребенка не обидит», он не опустился на уровень Никиты и не измазал свои руки кровавыми расстрелами своего народа. (Морды бил, но не более).
Я работал слесарем по ремонту и наладке станочного и технологического оборудования и вскоре поднялся на уровень высшего, шестого разряда с соответствующей тарифной ставкой. Повсюду на стенах цехов нашего предприятия висели предупреждающие лозунги коммунизма: «От каждого по способностям, каждому по потребностям», «Сколько работал – столько заработал». Даже в столовой для тех, кто уже с аппетитом наворачивал из тарелок, на уровне глаз висело напоминание: «Кто не работает, тот не ест». Так что основная масса сидящих за столом ела с прикрытыми глазами.

Ученье – свет, а неученых тьма
Однажды, придя на работу в утреннюю смену, я увидел, как парторг руководит рабочими, закрепляющими перед входом в самое многолюдное и часто посещаемое место – курилку, новый плакат: «Помни! Нужно много знать, чтоб стране полезным стать».
Тут я сразу понял, что пока знаю мало, пользы от меня стране никакой, и решил этот пробел ликвидировать. Поступил в вечерний индустриальной институт. Теперь уже четыре дня в неделю после работы шел стачивать зубы о гранит науки. А после каждой сессии, разглядывая студенческий билет, радовался слову «зачет» напротив предметов, которые смог одолеть.
Пожалуй, самым нудным, бестолковым и малопонятным предметом была политэкономия. И все из-за приставки «полит». Вроде, уберешь приставку – сразу все понятно. Добавляешь – ничего не понятно, чушь полная.
В канун XXVI съезда КПСС разбудили Л. И. Брежнева для того, чтобы он мог показаться перед народом во всех своих регалиях и заодно выступить с отчётным докладом. Деваться генсеку было некуда, пришлось выступать. Он только попросил: «Не вписывайте мне в доклад много цитат из классиков. Кто поверит, что Леня Брежнев читал Маркса?»
Взобравшись на трибуну, он сразу внес ясность, разъяснил депутатам, всему народу и студентам в том числе:
– Что тут непонятного? – спросил он.
Поднял голову, внимательно всматриваясь в народных избранников, заполнивших все шесть тысяч мест зала заседаний Дворца Съездов. Его тяжелые и густые брови начали взбираться на лоб. Он резко опустил голову. Брови упали вниз, шорами закрыв ему глаза от текста, и Леня брякнул:
– Экономика должна быть экономной. Таково требование времени!
Зал замер, гробовая тишина плотным одеялом накрыла присутствующих, давая возможность осмыслить услышанное. И вдруг все, как по команде («Встать! Суд идет!»), поднялись с мест и десять минут аплодировали стоя. Послышался одиночный выкрик из зала: «Миру – мир!». Тут же в ответ донеслось с галерки: «Труд – труду!», затем опять из зала: «Слава – славе!», и понеслось традиционное: «Слава КПСС!», «Браво!», «Народ и партия едины!», «Леониду Ильичу – слава!».
Некоторым депутатом захотелось еще раз услышать сказанное оратором и сложив руки рупором они кричали: «Бис!». Но как не пытался Ильич еще раз поднять брови, у него это так и не получилось. Повторение мудрого изречения от генсека не прозвучало, а этот тезис тут же стал политическим лозунгом.
В этот же день все заголовки газет страны вышли с пометкой «Молния». Но у всего прогрессивного человечества, нормально мыслящих людей и студентов в том числе, закрались сомнения, а не считать ли этот тезис тавтологическим (во всяком случае ввиду внешнего созвучия), но ведущие политологи того времени встали грудью на защиту политического лозунга и часами с экрана телевизоров переводили, смаковали сказанное мудрым руководителем мудрёными словами.
«Никакой тавтологии в тезисе нет, – уверяли они, стараясь объяснить всем сказанное Леонидом Ильичом. – Если правильно понимать термины и озвучить их понятным для народа языком, то задача «экономии» буквальная –минимизация расходов, а «эффективность» – максимизация прибыли по отношению к вложенным средствам. Это опять же доказывает не тавтологичность, а глубоко проанализированное выражение Леонида Ильича с допустимой некорректностью при его некоторой интерпретации очевидно подразумеваемого смысла».
– Ну слава Богу! Это же совсем другое дело.
Народ, так ничего и не поняв, все же облегченно вздохнул и сразу успокоился. А ярые «марксисты», воодушевленные мудрыми словами, в который раз, кинулись перечитывать известную трилогию: «Малая земля», «Возрождение» и «Целина», за которую в апреле 1980 года «дорогому» Л. И. Брежневу была присуждена Ленинская премия по литературе, в художественном переложении которых принимали участие советские профессиональные журналисты.
Ходила байка, почему Леонида Ильича стали называть «дорогим». Будто некий председатель колхоза из далекой провинции решил повесить у себя в кабинете портрет генсека. Будучи в городе, он зашел в один из специализированных магазинов и, указав на картину, спросил у стоящего за прилавком:
– Сколько стоит этот шедевр?
– Этот кандидат в генералиссимусы стоит… – и назвал цену.
Председатель поперхнулся и зажал в кулаке десятку. Прикинув в уме, что для такой покупки ему нужно будет продать колхозную корову и три мешка картофеля, сокрушенно сказал:
– Дорогой Леонид Ильич.
Время шло. В железном занавесе постепенно стали образовываться дыры, в которые тут же устремилось много любопытных желающих, а на экраны вышел фильм «Бриллиантовая рука», как свидетельство доступности простого народа к зарубежным поездкам.
Желающие попасть за кордон, заполнив анкету на шести страницах: «Был. Не был. Состоял. Не состоял. Привлекался. Не привлекался» и прикрепив двадцать четыре фотографии, долго ожидали вердикта и, получив долгожданную отмашку «Одобрямс» со всеми необходимыми процедурами собеседования, счастливые переступали порог зарубежья.
Вот тогда и стали узнавать, что эксплуататоры там, за бугром, заставляют рабочий класс не только работать, но и хорошо оплачивают их труд. И что во многих странах пролетариат вообще не хочет трудиться ни на себя, ни на эксплуататора. Что в магазинах нет очередей, а из молочных продуктов одного кефира можно купить аж двадцать четыре наименования.
Как-то в «Иностранной литературе» (журнал был в свободной подписке) я наткнулся на рассказ «Три пальца на одной руке».
Начало было интригующим. Молодая девушка задумчиво, понуро брела одна по темной аллее городского парка. Возвращалась она с кладбища после похорон своего любимого молодого человека. Вдруг из-за кустов вышел маньяк, подошел незаметно сзади и повалил несчастную на стриженый газон. Началась борьба. Девушка кричала, звала на помощь (но у них в парках не принято ходить дружинникам). Коварный злодей начал её насиловать. Толком еще не понимая, что происходит (перед этим на кладбище ей, чтобы успокоить нервы, молодые люди предложили понюхать белый порошок), в знак протеста против насилия, она подняла вверх руку и растопырив три пальца начала выкрикивать: «За нами справедливость! За нами справедливость!» (Я пытался тоже воспроизвести этот жест, но растопырить именно три пальца у меня не получилось).
Оказывается, такой символ протеста придумал усопший, ее бывший парень, который состоял в профсоюзной организации морского порта. Накануне в знак протеста он покончил жизнь самоубийством, приняв большую дозу кокаина (я тогда наивно думал, что это лекарство), потому что не мог смириться с тем, что грузчики в порту Лонг-Бич, работая по десять часов в смену, получают какие-то несчастные три доллара сорок пять центов за час работы, а главный буржуй порта никак не шел на уступки и отказывался доплачивать еще пятьдесят пять центов. Сцену насилия я прочитал бегло, схватился за авторучку и начал подсчитывать сколько в итоге за месяц получал «бедный грузчик» в порту. Результат меня ошеломил, я пересчитал еще раз, положил авторучку на лист с расчетами и загрустил в раздумьях: «А сколько тогда получает «небедный грузчик?» Вдруг меня осенило: «Что это я разволновался, доллар-то нужно конвертировать, перевести его в рубль, чтобы узнать зарплату грузчика на наши деньги». Я вновь схватился за авторучку. Оказалось, что полученную сумму еще и умножать на три с копейками надо. И тут меня покинула пролетарская солидарность и возникло жгучее желание стать штрейкбрехером и поработать в этом злосчастном порту Лонг-Бич хотя бы пару месяцев.

ИТР только звучит гордо
Я продолжал работать и учиться. Прошло три года. Как-то, вытирая ветошью замасленные руки после ремонта коробки Нортона токарного станка, я услышал голос диспетчера. Меня вызывал к себе аж сам директор предприятия.
Секретарь при моем появлении прекратила печатать на машинке, поднялась со стула и отточенным профессиональным движением рук прошлась по своим бокам и бюсту, успев одним взмахом приподнять груди, одернуть складки на одежде и поправить шов на колготках. Раскидывая бедра, она подошла к двери и заглянула к шефу. – Заходите. Директор вас ждет.
В кабинете, кроме Анатолия Тимофеевича-директора, находились главный инженер, парторг и начальник отдела кадров. Без вступительных слов шеф озвучил причину моего вызова:
– Мы тут посоветовались и решили (почти как в свое время говорил Сталин) назначить вас главным энергетиком-механиком. Вы молодой, энергичный. Я думаю, что с работой вы справитесь. Приказ уже готов. С завтрашнего дня приступайте к исполнению. У кого есть вопросы?
– Можно, я коротко.
Главный инженер подвинул на край стола внушительную стопку технической литературы.
– На вас возлагается ответственность за техническое состояние котлонадзорного оборудования нашего предприятия, поэтому в кратчайший срок вам необходимо подготовиться и сдать экзамены в комиссии комбината: отдельно экзамены по технике безопасности и пожарной безопасности, отдельно экзамен на получение удостоверения лица, ответственного за исправное состояние и технический надзор энергооборудования (все электроустановки и приборы), отдельно на котлонадзорное оборудование (сосуды, компрессоры и газогенераторы), отдельно на крановое оборудование (тали, козловые и мостовые краны, тельферы). К тому же вам необходимо будет регулярно заполнять паспорта более чем на триста единиц оборудования, отмечая в них все производимые плановые и технические ремонты с подробным описанием ремонтируемых и заменяемых узлов.
Под сочувственные взгляды четырех пар глаз, я молча, как охапку дров, взял книги со стола и направился к выходу.
– Что же вы за раз то все несете?
Как мне показалось ехидно произнесла секретарша, когда я проходил мимо, и начала рассматривать в зеркальце прыщик на лбу. «…А секретарша вся в прыщах – созрела значит!» про себя я перецитировал Высоцкого и понес «технический груз» к себе в кабинет.
Так из слесаря по ремонту оборудования я поднялся на ступень ИТР. Наше предприятие состояло из пяти участков, раскиданных по всему комбинату. Трудилось на нем более трех тысяч человек. Основные производственные цеха находились на центральном участке, где работа велась в три смены.
Тогда я не задался вопросом, почему все мои предшественники на этом посту не задерживались более чем на год и всегда уходили как-то внезапно, молча, не попрощавшись (как говориться, по-английски и без отвальных).
Отдел главного энергетика-механика, который мне предстояло возглавить вобрал в себя все пролетарские профессии того времени. В нем не было только геологов, нефтяников и шахтеров. Здесь трудились электрики, слесари по ремонту всех типов оборудования, сантехники, крановщики, компрессорщики, газогенераторщики, сварщики и даже коллектив специалистов по стирке спецодежды, проще говоря, прачек.
Рабочий день начинался с утренней планерки, которую проводил я. Получив конкретные задания, бригады расходились по рабочим местам. Потом начиналась цеховая планерка, где начальник цеха, озвучивая процент выполнения месячного плана, проходился по родственным связям каждого присутствующего. Затем начиналась директорская планерка, где уже директор проходился по этим же «родственным связям» присутствующих начальников цехов и подразделений.
Если бы сегодняшние заседания кабинета министров, которые иногда показывают по телевизору, проводились также, как те директорские планерки, то министры, должны были бы выбегать с заседаний с выпученными глазами и красными лицами пьяных моряков, идущих в смертельную рукопашную.
Получив первую инженерную заработную плату, я впал в уныние. Она была в четыре раза ниже, чем получал бедный грузчик из порта Лонг-Бич. Причем, если, работая слесарем, «после гудка» я спешил в душевую, то сейчас мне приходилось иногда сутками торчать на производстве (это называется ненормированный рабочий день).
Директор прекрасно понимал, что удержать человека на этой должности за такой оклад невозможно. Он даже всячески старался мне помочь (несколько раз отдавал мне в личное распоряжение свою секретаршу, три раза выдал премию: на Восьмое Марта, в День защитника Отечества и в День защиты детей). В комбинате всячески тянули с пересмотром штатного расписания и должностных окладов данного предприятия. Срабатывал лозунг «Экономика должна быть экономной».
Прошло три года. Все тоскливее становилось всматриваться в квиток с цифрами начисленной заработной платы, которая упорно не хотела подниматься. С каждым годом план предприятия увеличивался, росло количество нового вводимого оборудования, расширялась семья и соответственно увеличивались расходы, а оклад замерз в этой вечной мерзлоте шестьдесят девятой параллели.
Очередная полярная зима отступила, приближался по графику мой длинный отпуск (на Крайнем Севере совмещение отпусков допускалось, но не более чем за три года). Я преднамеренно не стал брать традиционную путевку в Сочи в наш знаменитый санаторий «Заполярье». Опыт предыдущих отпусков показал, что там мне дадут отдохнуть не более недели и срочно отзовут по производственной необходимости. В слова шефа «Я тебе потом дам отгулять» я уже не верил, потому что долг составил уже более шести месяцев.

Знакомство с Эйндховеном
Однажды я встретил знакомого, с которым часто пересекались на водных просторах Таймыра. Он был любителем рыбалки, ценителем эстрадной музыки и профессионально увлекался фотографией. Работал на руднике проходчиком и только что вернулся из поездки в Эйндховен, где находился в составе делегации по обмену опытом работы с голландскими шахтерами.
– Володя. Зайдем ко мне в гости. У меня в холодильнике лежит муксун-свежачок. Согудай сообразим, рюмочку накатим. Расскажу тебе о поездке за рубеж, покажу фотографии. Заодно посмотришь, какой я себе отхватил музыкальный центр «Sony». В Норильске таких еще нет.
Дома Гена, так звали моего знакомого, открыл массивную металлическую дверь одной из комнат, предварительно сняв ее с сигнализации по телефону. Зайдя внутрь, раздернул плотные шторы на окнах.
– Вот самый современный из музыкальных центров – «Sony НМК-80В». Смотри, какие колонки, а звучание…
И он включил его. Двумя желтыми глазками вспыхнула подсветка индикаторных приборов, красные стрелки в них задергались. Из черных колонок полилась нежная мелодия «Ай да, тройка» в исполнении японского ансамбля «Серебряные гитары». Такого звучания мне слышать еще не доводилось.
– Как думаешь, сколько я отдал за это чудо техники?
Я пожал плечами.
– Около тысячи немецких марок.
– Это же половина вазовской шестерки.
– А то. У меня в этой комнате музцентр, фотоаппараты, объективы, оборудование японское для проявки пленок, большая коллекция винила, кассет. Все вместе тянет больше, чем шестерка. Поэтому пришлось такие двери внутри ставить.
Под звуки мелодичного перебора гитарных струн мы перешли на кухню. Согудай готовить не стали. Полосами настрогали муксуна, смешали в тарелке перец с солью (маканину) и через пятнадцать минут подняли рюмки.
– За чудо-технику загнивающего капитализма!
– И за неё! И за мать её так, – поддержал меня Гена и, засовывая в рот скрюченный пласт белого мяса муксуна, начал свой рассказ. – Короче, в Москве ихние шахтерские профсоюзные деятели на конференции на тему «Кому на свете живется лучше» пересеклись с нашими. Ну, как и положено, после жарких дебатов с трибун перешли к официальной части. Банкетный зал быстро переоборудовали в ресторанный и за чаркой водочки стали продолжать дискуссию. Ну, после второго или третьего стакана (наши профсоюзные лидеры не стали соблюдать этикет, заморачиваться со стопками, пили из стаканов, все же халява подвалила) давай стучать себя в грудь, выбивая шахтную пыль, и хвалиться. И тут кого-то из голландцев дернуло сказать: «А слабо съездить в гости друг к другу?». Наши поперхнулись, закашлялись и язычки сразу прикусили, да деваться уже некуда.
Долго согласовывали визиты и, получив «добро» с обеих сторон, взялись за подготовку. На рудниках парторги срочно стали подбирать кандидатуры. Ты же знаешь, что нашего директора я постоянно беру с собой на рыбалку. Вот он меня и внес в список. Из пяти претендентов на поездку, только мою рекомендацию долго не терзали, я же детдомовский. А у остальных то папа подвергался репрессиям, то дед у Колчака воевал, то бабка жила под оккупацией. Наконец, через месяц кандидатуры утвердили на рабочих партсобраниях, затем в городском комитете партии и так далее. Провели с нами беседу и сотрудники госбезопасности, которые внесли ясность: в одиночку не ходить, много не болтать, на происки буржуа не поддаваться.
Мы выпили еще по стопорю. Мясо муксуна даже не приходилось жевать, оно просто таяло во рту.
– Чтоб не томить тебя, не буду размазывать. Прибыли мы на железнодорожный вокзал Эйндховена вечером. Нас встретили словами:
– Welkom in Nederland! Hoe ben je daar gekomen?
Поселили в отеле «Queen», расположенном у оживленного рынка в центре города. Отель весь в огнях, окружен торговыми улицами, развлекательными районами, бегущие рекламы над офисами. «Вот же, блин – подумали мы. – На календаре апрель, а тут как в Новый год». Выбрали этот отель, наверное, неспроста, а чтобы у нас челюсти сразу отпали при виде изобилия на торговых прилавках.
Пройдя все формальности расселения мы тотчас ринулись на улицу. А в Москве влился в нашу группу какой-то мутный мужик в черном костюме, галстуке и с черным портфелем. С нами в контакт не вступал, только глазками зыркал по сторонам и ушки антеннами крутил. Подсадная утка «ВЧК». Это поняли мы сразу и при нем старались особого восторга от увиденного не проявлять, бранными словами в адрес руководящей и направляющей нас компартии не проходиться, а только тихонько напевали себе под нос: «Я другой такой страны не знаю…».
На следующий день устроили нам экскурсию на ихний рудник. Ну, скажу, под землей мы все равны. Правда, у них техника получше, да с охраной труда строже. А вот на территории все чистенько, асфальтировано, плиточка кафельная положена. У меня такой даже в ванной нет. Деревца растут, клумбы разбиты. Парковочные места для машин отдельно, для велосипедов отдельно. Они же там загнивают, поэтому на работу ездят на машинах и велосипедах.
А у нас на рудоуправлении висит огромный плакат, прикрывающий обсыпавшуюся штукатурку, а на нем надпись: «Назвался коммунистом – лезь под землю». Перед административным зданием чистый участок площадью двадцать на двадцать, и стоит на нем только три машины: служебная «Волга» директора, да два «Жигуленка» главного инженера и парторга. Шаг вправо, шаг влево – и по уши в грязи. Тронул нас, конечно, их «Быткомбинат». Вот бы нам такой в Норильске. Тут тебе и стол заказов, любые виды бытовых услуг, и профилакторий, и спортивно-оздоровительный центр, сауны и сандуны, где даже можешь свободно попить пиво. Короче мы рты прикрыли и вида подавать не стали. Глядя на наши равнодушные рожи, главный из них, как бы между прочим, озвучил средний заработок ихнего шахтера. Вот же сука, ударил ниже пояса. У нас тотчас в «зобу дыханье сперло», и мы чуть ли не хором все же прошлись по матери руководящей и направляющей нас партии, благо рядом не было инкогнито с черным портфелем. Знаешь, сколько они там зарабатывают? Пять тысяч гульденов при шестичасовой смене. Это практически в шесть раз больше нас. Соответственно после услышанного нам захотелось все осмыслить. А где это лучше сделать? Правильно, в кабаке. Шахтер шахтера, как рыбак рыбака видит издалека. И вот один из Голландцев, предугадав наши мысли, предложил:
– Heb je een verlangen om nauwer te communiceren? Zit in een bar voor een mok bier. (Нет ли у вас желания ближе пообщаться? Посидеть в баре за кружкой пива).
Смысл этого предложения мы поняли до того, как его озвучил переводчик.
– Не возражаем, – как можно интеллигентнее ответили мы, в уме прикидывая количество наличных гульденов в своих карманов для расчета в баре. И тут их главный опять решил нас морально поддержать и в то же время добить:
– Maak je geen zorgen, de ontvangende partij zorgt voor de kosten. (Не волнуйтесь, принимающая сторона берет расходы на себя).
Гордость за единство и братство шахтеров разных стран нас переполняла. Мы то помнили надпись: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», которая присутствовала на гербе СССР на языках всех союзных республик.
В баре начали выяснять, кто что будет пить. На вопрос какую марку пива вы предпочитаете в СССР, ответ был однозначен:
– Водку. Пиво мы пьем опосля, чтобы догнаться.
Правда, переводчика попросили эти слова не переводить.
Пришли в бар. Здесь нам предложили отведать женевер – крепкий алкогольный напиток Голландии. Слово «женевер» произошло от голландского «jeneverbes», что означает «можжевельник». Так нам объяснил переводчик.
Принесли нам кружки под пиво и маленькие «мерзавчики» под ихний женевер. Мы по русским традициям разлили его по кружкам, а пиво «Heineken» налили в мерзавчики, чтоб было чем запить.
Первый тост произнес наш шахтер. Он окинул взглядом присутствующих и в стихотворной форме произнес:
– Голландские крепильщики,
Советские забойщики,
Профессий много здесь,
Откатчики, проходчики,
Вам всем хвала и честь!
А когда мы подняли тару за второй тост «Мир во всем мире», за процессом, как русские пьют водку из кружек и запивают при этом пивом, наблюдали уже все посетители бара.
Короче, вечер провели отменно. Под утро слова «Ты меня уважаешь?» голландцы понимали без переводчика. Выпили практически месячный оборот всех крепких напитков этого заведения, чем очень порадовали владельцев и совсем наоборот принимающую сторону.
Последний день нашего пребывания посветили местным супермаркетам и открыли для себя новую страницу насыщенности и разнообразия продуктовых товаров и товаров народного потребления. – Сколько наименований кефира ты знаешь? – спросил Гена.
– А что знать? Кефир и есть кефир, – ответил я.
– Не угадал. Его более тридцати наименований, такой же ассортимент, мяса, масла и так далее. О сыре я уже вообще умолчу. У нас как? Раз сыр, то либо «Российский», либо «Пошехонский», два вместе редко увидишь. Раз пиво, значит, «Жигулевское» либо в бутылках, либо разливное. А у них там более двух десятков сортов и всяких наименований. Короче, полное изобилие всего. Не как у нас.
– Наш народ привык к трудностям и постоянному дефициту. Может, по Райкину, с изобилием нам и не надо торопиться, – вставил я.
– По темпам нашего развития, контролируемым плановой экономикой, мы еще долго будем жить со словами Шуры Балаганова: «Давайте делить по справедливости».
Ну, и в завершение. Незаметно пролетели дни командировки. Много чего удалось посмотреть, сравнить. Я заснял три пленки на фотоаппарат и хорошо, что додумался там же их проявить. Услуга стоит мизерную цену. Четвертая пленка осталась в фотоаппарате, полностью не была заснята. Когда вернулись в Союз, таможенник с восхищением долго вертел в руках мой «Canon», осматривая, как бы случайно, открыл крышку и засветил пленку.
«Сука. Что же ты делаешь?» – подумал я про себя.
– Вот же, какая незадача, – мило улыбаясь, сокрушался он и вернул мне его обратно.
В тот вечер мы долго беседовали на разные темы и как-то плавно перешли к моему заработку.
– Хвастайся, главный механик-энергетик, сколько выходит чистыми. Восемьсот вытягиваешь?
Я достал из кармана накануне полученный квиток и протянул Гене.
– Да ладно, – не поверил он. – Ты что меня разводишь? У нас на поверхности слесари по ремонту ПДМ больше получают.
– Мои слесари шести разрядники тоже получают больше.
– Стоп. Ты руководишь таким отделом вот за эту подачку?
– Да. Руковожу отделом за этот инженерный оклад.
Раздался звонок в дверь. С работы вернулась жена Геннадия.
– Привет, Володя.
Переодевшись, она вошла на кухню, где мы сидели, и выгнала нас в зал. Через десять минут стол перед нами был накрыт, и мы продолжили беседу.
– Давай к нам на рудник. Поговорю с шефом, тебя сразу возьмут. Итээровских вакансий море. В два раза больше будешь получать, это точно. Вот я получаю проходчиком в три разе больше тебя, но денег все равно не хватает. Правда, у меня и замашки очень расходные. Поэтому я, чтобы подработать, на период отпуска нанимаюсь на осенний отстрел оленей или в рыбацкие бригады. Он замолчал и вдруг спросил:
– Ты говоришь, что отпуск у тебя на носу, а ехать в Сочи не хочешь? На озере Лама этой весной открывают рыбацкую точку. Директора я хорошо знаю. Знаю и одного рыбака – профессионал от Бога. Да и ты его тоже знаешь – Федя немец, работящий мужик, не пьяница. Наберешь себе нормальных ребят и за лето сможешь заработать приличные деньги. Работа на свежем воздухе, чем тебе не санаторий. Я бы сам туда ринулся, но уже подписался на отстрел. Попробуй. Ты не лентяй, хватка есть, командовать и строить умеешь. Главное, лодка у тебя есть, лодочный мотор есть, навыков охоты и рыбалки больше, чем у меня. Чем ты рискуешь?

Промысловик. Или за что боролись, на то и напоролись
Я загорелся этим предложением. Директор рыбзавода не колеблясь подписал договор. Через неделю команда была сформирована, и уже на второй день отпуска вертолет высадил нашу бригаду на косе у входа в озеро Лама, которое еще было покрыто толстым льдом, хотя забереги были уже большие. На реке льда уже не было.
Через месяц однопалубный винтовой буксир с надписью на борту «Норильчонок» подошел к нашей косе со стороны реки и пришвартовался прямо у засолки, короткими гудками обозначив свое прибытие и начало навигации.
Мы сразу занялась погрузкой выловленной нами рыбы, в основном это был налима. Перетаскивали стандартные деревянные рыбацкие ящики с берега и укладывали их на палубе. Катер брал на борт не более полутора тонн.
– Возьму только сорок ящиков, – суетился на берегу капитан.
Это была первая сдача рыбы нашей бригадой. Когда погрузка закончилась я протянул капитану листок.
– Держи накладную.
– А на хрена она мне?
– А как ты на рыбзаводе сдавать груз будешь?
– Как? Молча. Разгрузят и все.
– Что, заведующая «мерзлотником» принимает рыбу без накладных? А количество мест, вес как она принимает?
– Да очень даже просто. Это налим. Он ей и даром не нужен. Сколько вы отправили столько и пройдет у нее по весам и документам. Это вот когда пойдет благородная рыба, тут уж ребята не сомневайтесь, коэффициент потерь будет приличный. У нее, как правило, он составляет один к трем. Отправите тонну, по документам у нее пройдет шестьсот-семьсот килограмм. Остальное типа: по дороге утрясется, тузлук сольётся, рыба обезводиться и высохнет.
Капитан посмотрел на меня внимательно и отвел в сторону.
– Володя, я смотрю на твою точку и восхищаюсь. У тебя здесь такой порядок, чистота и дисциплина, не как на других участках. Там иногда подходишь, чтобы рыбу забрать, а вся бригада в умат пьяная, растолкать некого. Сети не проверяются сутками, рыба в чанах гниет. Короче, бардак полный. А у тебя хоть фильм снимай об успехах социалистического труда. Дам тебе проверенный совет. Хочешь сохранить свой улов – сдавай рыбу сам. Приезжай и следи, как будет осуществляться приемка. Присутствуй на взвешивании каждого ящика. Вы же сдаете результат своего труда и не просто труда, а адского.
– Но я же не могу мотаться в город и обратно каждый раз. У нас здесь работы немерено. Ставники сейчас устанавливаем, сколько с ними хлопот.
– Моё дело тебе подсказать. Хочешь работать на бутерброд с маслом для дяди с тетей – флаг в руки. Так что решай сам, – он повертел в руках накладную. – А вот это правильное решение. Продумай его и доведи до конца. Меня зовут Анатолий. Мы пожали друг-другу руки.
– На «Норильчонке» я хожу уже десять лет. Поверь мне, за это время работы повидал я уже всякого-разного, а тут вижу, появился настоящий хозяйственник.
 На этом наш разговор закончился. Капитан поднялся по трапу, и катер задним ходом стал отходить от берега.
Два ставных невода, установленных один в озере, а другой на реке, заработали. Проверяли мы их два раза: утром и вечером. Еще не было массового сплава ряпушки и тугуна, поэтому за проверку привозили четыре-пять рыбацких ящиков, плюс с проверки сетей привозили три-четыре ящика. В итоге за неделю в чанах скапливалось до трех тонн рыбы.
Катер «Норильчонок» практически работал на нашу точку, забирая каждый раз от полутора до двух тонн рыбы. На остальных точках центрального участка процветала пьянка, рыба разворовывалась, расходилась среди приезжающих, обмениваясь на водку.
Капитан оказался прав. Как только начали сдавать тугуна и ряпушку из сорока ящиков, доставленных на рыбзавод, средний вес рыбы в них составил двадцать четыре килограмма, по шестнадцать килограмм из каждого ящика каким-то образом исчезли.
При следующей сдаче рыбы я решил присутствовать сам. За два часа на лодке добрался до пристани рыбзавода, огороженной забором, за которым находились складские помещения, мерзлотники и одноэтажный барак. В бараке располагалось что-то типа общежития для рыбаков, которые ожидали своей очереди для отправки на промысловые точки. В основном это были бывшие уголовники и уволенные с предприятий комбината по отрицательным мотивам. Рыбзавод с перерабатывающим коптильным цехом был в подчинении Крайрыбпрома, который находился за две тысячи километров. Один раз в год, как правило летом, сюда наведывались аудиторы с финансовой проверкой деятельности предприятия, которые за несколько дней командировок практически не выходили из ресторанов. Их вывозили на лоно природы, где поили и обильно угощали, устраивали экскурсии по местам северных чудо-озер, в которых водилась такая деликатесная рыба. Сытые, довольные они возвращались из полярных командировок с презентом (набитыми чемоданами балыков разных пород рыб, унтайками, северными сувенирами) и, чуть ли не пуская слезу, сокрушались на малое количество дней, отведенных им на командировку.
Через час после моего приезда подошел «Норильчонок» и пришвартовался у берега. Сдачу этой партии рыбы я решил сделать показательной и поднял на ноги весь административный аппарат, пригласив их присутствовать при сдаче рыбы. Из здания управления вышли директор, только что приступивший к своим обязанностям новый главный инженер и заведующая складским хозяйством, довольно смазливая женщина по имени Вероника. Ей было около сорока лет. На работу всегда приходила, как на праздник, со вкусом одетая, стараясь не повторяться, с аккуратно наведенным макияжем. В глаза сразу же бросалось количество ее золотых украшений, которым не хватало места на руках, шее, в ушах (в ноздрях и губах тогда еще носить не додумались).
Вся доставляемая с рыбацких точек свежая рыба хранилась в двух больших мерзлотниках, вырытых в земле. Хранилища хорошо сохраняли холод в течение недолгого полярного лета. В каждом таком мерзлотнике могло храниться до сорока тонн рыбы.
За рабочий день к заведующей по звонку и с записками от друзей и знакомых наведывался не один десяток человек, желающих отовариться свежими или копчеными деликатесами. И тут в ход шла «неучтённая» рыба, которая, прыгнув на весы, быстро превращалась в нал. Расчет производился тут же на складе, либо в скромненьком кабинете размером три на три метра. Бдительные работники ОБХСС не дремали и тоже часто делали внезапные проверки и, не успев показать «красную корочку», тут же получали существенную скидку, забыв составить акт проверки.

Какой шарман
Увидев, что причалил «Норильчонок», представители администрации направились в мою сторону, шурша ногами по деревянному настилу тротуара.
– Здравствуйте, Владимир Васильевич.
Я поздоровался за руку с директором и инженером. Вероника, подняв голову вверх, уставилась на кричащих в полете крачек. При этом один её глаз так скосился в мою сторону, что вылез из орбиты и завис на ресницах. Черный зрачок в голубой оправе старался внимательно разглядеть это «чмо» в рыбацких сапогах, которое осмелилось предъявить какие-то претензии ее хозяйке. То ли глазу понравились мои сапоги, то ли я сам, но, успокоившись, он вернулся на свое место.
– У вас какое-то недоверие к приемке рыбы?
Завскладом вопросительно приподняла брови, а шаловливые глазки стали спешно, бесцеремонно сдёргивать с меня рыбацкий наряд и облачили в цивильный костюм. Губы Вероники удовлетворительно расплылись в улыбке и снова свернулись в обиженный бантик.
– А как вы думаете, для чего я сорвался с места?
После такого ответа воображаемый цивильный костюм с меня спал, и я снова облачился в рыбацкий наряд.
– Пока сдавал налима, вопросов не было. Средний вес ящика составил сорок кило. Но стоило загрузить сиговых и тугуна, вес упал до двадцати четырех. Вот накладные, которые я взял в плановом отделе. Заглянул я и в ваш магазинчик. Смотрю бойко идет торговля свежей рыбой. Сига, чира, муксуна, валька, нельму принимаете у нас единой строкой по шестнадцать копеек за килограмм, а на витринах уже на все породы цена разная. Сиг – рубль двадцать, чир, муксун – рубль сорок, а нельма – рубль восемьдесят. Почему же в закупках нет этой разницы?
– Закупочные цены – это прерогатива Крайрыбпрома. А цену реализации разрешено нам устанавливать на местах.
– Понятно. А вы своим в Красноярске хоть раз вопрос задали, почему закупочные цены на Крайнем Севере такие, как на «материке»? И как они их устанавливали, если такой рыбы у них не водится? Как можно сравнивать сига с ельцом или сорогой?
Директор сделал вид, что услышанное для него большая неожиданность. Взяв из моих рук накладные стал их внимательно рассматривать, почти как денежные купюры, только лишь не проверял на присутствие водяных знаков. Косо взглянул на заведующую и пробурчал:
– Разберемся.
Пока грузчики закрепляли сходни на катере, я предложил:
– Давайте пройдем на склад и проверим весы.
Вероника сразу засуетилась и нервно бросила:
– Что их проверять? У меня они опломбированы, журнал поверки ведется.
– А мы им визуальный осмотр сделаем, проверим на правильность установки с контрольным взвешиванием.
Зашли на склад. Внутри было не то что прохладно, а по-настоящему холодно, хотя наружи температура была около двадцати тепла. Вероника накинула на плечи желтого цвета китайский пуховичок. Не знаю был ли в то время еще у кого-то в Норильске такой, но я увидел его впервые.
Справа у входа на деревянном настиле стояли платформенные товарные весы и гирьки от одного до десяти килограммов. Массивная платформа стояла устойчиво, без шатаний. Я поставил пятикилограммовую гирю и стал подводить ползунок по коромыслу, но как не старался весы упорно показывали четыре килограмма.
– Как я понял, весы установлены на прием товара, а не на продажу.
– Почему? – спросил инженер, заглядывая мне через плечо.
– Потому-что показывают только четыре. Может что-то с гирей?
Вероника нервно засуетилась и, бесцеремонно отодвинув в сторону возмущенными грудями стоящих перед весами директора и инженера, вмешалась в контрольное взвешивание.
Я же совершенно забыла. У меня утром грузчики работали, вот, наверное, и сбили весы.
Она припала глазами к коромыслу, разглядывая и поправляя ползунок начала перенастройку. Когда процесс был завершен, и гиря на весах стала показывать свой настоящий вес, грузчики начали аккуратно устанавливать на весы ящики с рыбой. Через короткий период огласили результат взвешивания. Тысяча шестьсот двадцать килограммов. – А я думал, мистика. Так нет, не зря же рыбацкий ящик зовут сороковником и никак иначе. А как так получилось Вероника Семеновна, что в первой партии средний вес оказался двадцать четыре? Куда вдруг из каждого ящика исчезло по шестнадцать килограмм?
Вероника зло посмотрела на меня и часто задышала. Ее груди, при каждом вздохе, поднимались все выше и выше и готовы были задушить меня. Она перевела взгляд на директора. Тот засуетился и, не поднимая головы, сказал: – Вероника Семеновна, зайдите ко мне после приемки рыбы.
Её глаза язвительно посмотрели на шефа. В них читался ехидный вопрос: «Зайти по пояс или ниже пояса?»
Главный инженер, окончивший кулинарный техникум, уже имея представление о «кухне», куда он пришел работать, порывался высказать не то своё восхищение словами типа: «Какой шарман!» Не то возмущение: «Да это же просто петит истуар…». Но лишь что-то бурчал себе под об нос.
Хозяйственный подход
Мы вышли из «мерзлотника» и направились к моей лодке, стоящей на берегу.
– Ты в город не поедешь? – спросил меня директор.
– Какой город, работы выше головы. Борис Николаевич, для того, чтобы в дальнейшем избежать подобных эксцессов, у меня на точке должны стоять весы. Все, как положено, с поверкой и журналом. Сдавать рыбу я буду только через них и с накладной. Один экземпляр буду передавать капитану, второй оставлять себе. Потом будем сверять разницу между отправленной и принятой.
– Капитан на это не пойдет. Зачем ему подвязываться.
– А как работают водители, которые развозят промышленные и продовольственные товары со складов в магазины?
– Так у них экспедиторы есть.
– Вот Толик будет капитаном и экспедитором.
– А ему это зачем? Он и так на мизерной ставке.
– На мизерной ставке, но работает уже более десяти лет, потому что любит свою профессию. Такие кадры беречь нужно. А если у него появится еще дополнительный стимул, он сможет ходку туда и обратно за день делать, а не стоять на швартовых у причала.
Я посмотрел на директора.
– Николаевич, если хочешь, чтобы «Норильчонок» привозил на завод рыбу, а не пьяных рыбаков, заинтересуй капитана. Сколько ты рыбы получил с пяти точек центрального участка за начало навигации?
– Какая там рыба, две тонны тухлятины, пошла только на копчение.
– А мы тебе сдали уже почти десять тонн и не тухлятины, а свежака. А сейчас попрет тугун с ряпушкой. Я с капитаном уже разговаривал. Он согласен. И сделаем так, сейчас я напишу в бухгалтерии заявление, чтобы с каждой привезенной с нашей точки партии рыбы, сто килограммов шло ему в виде дополнительной оплаты. За месяц у него наберется прибавка, больше чем оклад.
– А бригада?
– Ребята тоже уже в курсе и только за. Поверь, Николаевич, я перешел к вам на летнюю путину, чтобы заработать, а не работать «на того парня». С весами подсуетись. И как бы тебе было неприятно это слышать, но возьми за узды эту обнаглевшую Веронику. Она в тепле, уюте каждый месяц получает зарплату и нагло, полностью потеряв совесть, отнимает у людей заработанные адским трудом деньги. Директор начал бурчать, что-то вроде «разберусь, накажу». В такт его слов инженер, как попка, кивал головой и поддакивал.
– Ладно, разбирайся. Только будь со мной мужиком и не делай вид, что это для тебя новость. Это инженер пока может и не знать всей кухни, потому что всего неделю работает и из кормушки не попробовал. Короче, ребята, давайте жить дружно.
– Ну, ты не горячись. Что сразу – кормушка? Признаю, мой недочет, упущение.
– Ну-ну. Считай, что поверил.
– Я, как и обещал, написал заявление в бухгалтерию. Теперь рыбу сдавал капитан. Весы на точке были установлены через неделю. За летнюю путину мы сдали более шестидесяти тонн рыбы, перекрыв одной бригадой план всего центрального участка.
От застоя к отстою
Стремительно летит время. Вот уже и дети достигли возраста, в котором я впервые, зажав в зубах «соску» противогаза, прищуривая глаза от едкого газа, внимательно слушал наставника, показывающего конверторные печи плавильного цеха.
Отработав четыре года промысловиком, я влился в коллектив медного завода в должности мастера основного технологического передела. График был сменный: три дня работы, два выходных.
Жизнь продолжалась. Пассивность брежневского правления сказалась на аграрной промышленности. Хотя в целом страна успешно двигалась вперед, росло благосостояние, но экономика погрузилась в застой и резко снизила темпы своего развития. Основные средства Советский Союз получал от продажи нефти, большая часть предприятий концентрировалась в крупных города, а сельское хозяйство потихоньку загнивало.
Появился термин «неперспективные деревни». Сворачивалась социальная и производственная инфраструктура, ограничивалось транспортное сообщение. О людях, все же оставшихся жить в родных для них местах, просто забыли.
После проведенной аграрной реформы многие крестьяне фактически лишились работы, так как были введены знаменитые «поездки на картошку» среди студентов, школьников, рабочих. Колхозы и совхозы все чаще несли убыток, так как работу выполняли непрофессионалы, и потери урожая возросли в некоторых областях до тридцати процентов.
10 ноября 1982 году по всей стране прервалась трансляция телепередач. С экранов показывали балет, звучала траурная музыка. Никаких сообщений не последовало. Сначала гадали, кто? На вторые сутки поняли, кто ушел, и стали гадать, кто придёт. Радио и телевидение по-прежнему молчали и известили народ об уходе из жизни пламенного ленинца только 12 ноября.
Только в Москве 10 ноября супруга Брежнева Виктория Петровна позвонила в высшие инстанции с просьбой, чтобы машины на дорогах включили сигналы, поезда на железных дорогах – гудки, на пристанях – сирены в знак того, что умер Брежнев. Восемнадцать лет у руля СССР находился Брежнев Леонид Ильич. Он, как и его предшественники, все же успел замазать руки кровью, бросив контингент войск в Афганистан, где по официальным данным погибло более пятнадцати тысяч военнослужащих, а в исследовании, проведённом офицерами Генерального штаба, приводится оценка безвозвратных людских потерь 40-й армии в 26 000 человек. Похороны лидера КПСС вошли в историю как самые помпезные после проводов И. В. Сталина.
Во время плавного траурного опускания в специальную стальную прямоугольную шахту железный гроб с телом генсека с жутким грохотом сорвался с черных траурных лямок, скользких от пролитых слез матерей погибших молодых ребят в Афганистане, и провалился в гробницу. Гулким стоном отозвалась земля Кремля. С паническим криком «крах-крах» поднялись с кремлевских елей и разлетелись в разные стороны вороны. Это было символическим предвестником падения советской власти.

Товарищ, не в силах я вахту держать
В «капитанскую рубку» гигантского корабля под названием СССР один за другим, кряхтя и охая, заходили немощные, больные старички и трясущимися руками хватались за штурвал, за которым стоять уже не могли, а больше сидели и лежали. Затем обессиленные падали, разжимали руки и с торжествами укладывались у Кремлевской стены, где первое захоронение произошло в 1552 году. Тогда сам Иван Грозный присутствовал на похоронах юродивого Василия Блаженного. На этом же месте построили храм с его именем.
Пришедшие к власти большевики, разрушая храмы, решили создать что-то свое, неповторимое и создали – некрополь у Кремлевской стены. И сейчас мало кто задумывается, что развлекательные, праздничные концерты, спортивные мероприятия проводятся на мемориальном кладбище Красной площади, Кремлевская стена которой служит колумбарием для урн с прахом. Проводили в последний путь Черненко.
И вот по трапу на корабль страны поднялась парочка. Энергичный мужчина средних лет нежно поддерживал за локоток свою спутницу. Советские женщины в то время шили себе одежду сами по выкройкам из журналов «Работница» и «Крестьянка». А тут дамочка шла в идеально скроенном модном костюмчике, подогнанном по фигуре. Поднявшись на палубу, мужчина поправил капитанскую фуражку, сдвинув ее на место большого родимого пятна. Оглядел корабельные надстройки и сказал:
– Пора все здесь перестраивать.
– Ты прав, Михаил Сергеевич. Как-то мрачновато вокруг.
Подошли к капитанскому мостику, дверь была нараспашку.
– Проходите, Раиса Максимовна. Будьте как дома.
За всеми действиями парочки внимательно следили миллионы глаз. Раздался недовольный ропот:
– Женщина на корабле – быть беде.
В прежние времена женщины действительно не допускались на корабль. Каждого, кто осмеливался нарушить это правило, тут же казнили. Считалось, что корабль – это уже одна женщина. Все суда имели женское название, а на носу всегда присутствовала статуя полуобнаженной девушки. Море могло вытерпеть присутствие одной женщины (корабля), а наличие другой (реальной дамы) неизбежно должно было привести к кораблекрушению.
По морским традициям разных стран женщина, если и попадала на корабль, то, по крайней мере, не допускалась на капитанский мостик, и ни в коем случае ей не разрешалось давать советы экипажу. Нарушение этих правил грозило различными бедами.
Христианская церковь изначально считала женщину вместилищем зла. А кто же захочет отправляться в долгий и нелегкий путь с таким вот бесом в юбке. Женщине вообще не разрешалось подниматься на корабль.
Категоричнее всех высказывались датчане: «Для женщин и свиней доступ на корабли Его Величества запрещен; если же они будут обнаружены на корабле, незамедлительно следует выбросить оных за борт».
Новоявленный капитан уставился в навигационные приборы. Ладонью постучал по компасу, решив проверить его работоспособность. Стрелка не шевелилась. В истории российской морской навигации использовались немецкие названия сторон свет: «Nord. Suid. Ost. West.».
– Почему не на нашем? – возмутился он и дернул шнурок.
Раздался один короткий сигнал: «Иду вправо». И корабль пошел вправо от фарватера. Он дернул шнурок два раза, раздалось два коротких гудка: «Иду влево». Судно стало уходить влево, замедлило ход, килем разрезав набегающую волну, сошло с глиссирования и уже в водоизмещающем режиме начало рыскать по сторонам. «Команда наверняка пьяна», – подумал капитан. И с надрывом стал кричать в раструб переговорной трубы: «На период вахты ввожу сухой закон!»
Многолетняя кампания такого типа в США привела к возникновению в этой стране разветвленной мафии и была в конце концов отменена.
Новый капитан об этом знать не хотел. А чтобы это были не просто вылетевшие из его уст слова, вызвал к себе помощников и вручил им указ, из которого следовало: продажу спиртного ограничить, в кратчайшие сроки вырубить все виноградники, а заводы по производству вина перепрофилировать на производство соков:
– Трезво жить – это жить здорово.
По селекционным виноградникам, как и на пересечении Профсоюзной и Островитянова в 1976 году, прошли отечественные трактора. Тысячи людей, занимавшихся выращиванием и селекцией разных сортов винограда, оказались без источника существования.
По телевидению все чаше стали показывать безалкогольные свадьбы, которые больше походили на народные традиции поминовения усопшего на сороковины, когда душа еще находиться на земле, но после сорокового дня навсегда ее покидает и перемещается в отведенное ей место. Вместо спиртного на столах стояли графины с компотом и киселем.
Народ, который мог стерпеть все тяготы и лишения, голод, разруху, который, приняв наркомовские сто грамм, с криком «Ура. За Родину!» шел в рукопашную, защищая свое Отечество, на введение сухого закона отреагировал негодованием. То там, то здесь стали слышны недовольные выкрики:
– Ты что творишь, Горбатый?
Кто-то поправил:
– Не горбатый, а Горбачев.
На что народ твердо ответил:
– Я сказал, Горбатый!
Новый генсек обиделся:
– Вы правы. Принимать решения в одиночку – это очковтирательство. Понимаю, товарищи, плюрализм – концессия наличия множества различных взглядов. Но я-то принимал их в результате достигнутого консенсуса на основе общего согласия и отсутствия принципиальных возражений у большинства заинтересованных лиц. Так что здесь уже вы не правы.
– Миллионы людей не правы, а ты прав?
Образовавшиеся пустоты стали заполняться алкогольным суррогатом. Из стран Ближнего Востока контрабандными тропами поступала наркота и травяная дурь. Более дешевый дурман клей «Момент» скупался в хозяйственных магазинах, тысячи молодых людей стали токсикоманами.
Если брежневские времена считались застойным периодом, но стабильным, то период горбачевского правления – отстойным.
В это время в оном из отсеков корабля сильно рвануло. Горбачев посмотрел на пульт. Красными вспышками (Авария. Авария) мигала лампочка Чернобыльской АЭС.
«Этого еще не хватало». Капитан схватился за голову и стал искать выход из сложившейся ситуации. «Смог же Хрущев заставить умолчать о расстреле народа в Новочеркасске, – подумал он. – А почему я не смогу умолчать об аварии?»
В день 1 мая 1986 года по указанию Горбачёва с целью недопущения паники среди населения в Киеве, Минске и других городах республик были проведены первомайские демонстрации с риском для здоровья людей.
В СССР зарабатывать больше определенного статусом уровня было нельзя.
15 мая 1986 началась всесоюзная горбачевская кампания по пресечению незаконного «обогащения граждан».
И опять в стране, как в хрущевские времена, началось разрушение теплиц, животноводческих построек. На садовых участках сносились «лишние» этажи домов, разрушались печи, отбирались «излишки» продукции. Пострадали многие сельские жители, работники колхозов и совхозов, усиленно развивавшие в своих хозяйствах очень выгодные, но «непрофильные» отрасли. Так, в южных районах страны серьезно пострадало цветоводство, которое велось на частной основе. В некоторых колхозах Краснодарского края были ликвидированы прекрасные розарии, которые было приказано распахать и заменить обычным картофельным полем. Особенно жесткие карательные меры были приняты против «спекуляции». Торговать на городских рынках разрешалось только продуктами, которые выращены самим продавцом. Милиционеры были полны рвения и гонялись уже не за криминальными элементами, а за бабушками, торговавшими семечками, связанными ими шерстяными носками и разной мелочевкой. Штрафы взымались на месте, а отказавшихся платить доставляли в отделение милиции, где уже следователи заводили дела. Затем суды выносили приговоры. Вся страна поделилась на убегающих и преследующих.
Народ во всех пятнадцати отсеках корабля еще сильнее заволновался и начал раскачивать корабль.
Поняв, что намечается бунт, капитан подал сигнал бедствия, на который сразу отреагировали дяди в звездно-полосатом одеянии.
– Спасем. Поможем. Подскажем. «Направим», – сказали они. – Вы только пушки свои с наших глаз уберите, а лучше на части порежьте. Устав поменяйте. Покажите нам, что у вас в трюмах, и сколько в баках осталось горючки. И наш лоцман проложит вам правильный путь.
Корабль, продолжая двигаться по инерции, ударился форштевнем в берлинскую стену и 9 ноября 1989 года развалил ее, соединив запад с востоком, и остановился.
Горючее корабля было на исходе, денег на дозаправку не хватало, а баки топливом нужно было пополнять. Пришлось залазить в долги, и они продолжали расти. В 1985 году внешний долг СССР составлял 31,3 млрд долларов, в
1991 году – 70,3 млрд долларов. И тут в капитанскую рубку ввалился огромный мужик. Он нетвердой походкой подошел штурвалу и тоже ухватился за него. На левой руке отсутствовало два пальца.
– Не долго музыка играла. Не долго фраер танцевал.
Сказал он и отрыгнул.
– Стоп! Приплыли. Пошли вон все отсюда.
Сорвал с капитана фуражку и пинками вытолкал его и сподвижников из рубки.
– Как это не интеллигентно, – с возмущением произнесла Раиса Максимовна.
– Борис, ты не прав! – успел крикнуть член политбюро ЦК КПСС Егор Лигачев, уворачиваясь от пинка под зад.

Приплыли или «Полундра!»
– Меня зовут Борис. Я ваш новый капитан. Играть большой сбор – крикнул мужик в раструб переговорной трубы. Корабельный ревун издал один короткий и один продолжительный звук. Когда представители всех отсеков были в сборе, начали решать, что делать дальше и как спасти судно. Обсуждение не получилось, оно более напоминало разборки в коммунальной квартире. Со всех сторон звучали претензии друг к другу: «Кто ел из чужой чашки? Кто спал на чужой кровати?» А представители трех прибалтийских отсеков сразу категорично заявили:
– Съезжаем. Нам этот бардак надоел, мы хотим пожить отдельно.
– Да и хрен с вами, – зло сказал мужик. – Вот вам каждому флаг в руки.
8 декабря 1991 года президент РСФСР Б. Ельцин, президент Украины Л. Кравчук и председатель Верховного Совета Белорусской ССР С. Шушкевич подписали Беловежское соглашение о прекращении существования СССР.
На судне началась суматоха и настоящая вакханалия. Кто кричал «Аминь», кто – «Аллах Акбар», кто – «Барух ата», кто – «Господи, помилуй». И лишь незначительная часть продолжала традиционно выкрикивать «Ленин жив. Слава КПСС».
Оглушительный, непрерывный, протяжный гудок разрезал воздух.
– Шлюпки на воду!
Все забегали, засуетились, разбегаясь по своим местам. Кто кричал «Аврал», кто «Полундра», кто «Атас». Хватали и тащили все, что хваталось и тащилось.
– Дайте нам хоть что-нибудь в дорогу, – кричали из тех лодок, кому ничего не досталось.
– Все разобрали. Остался один суверенитет, могу предложить только его. Хватайте, сколько сможете и отчаливайте.
– Так мы же в одиночку никогда не плавали. А если утонем?
– Что за слово «плавали»? Когда мы были вместе, мы не плавали, а ходили по большому! Кто вас гнал? Вы же сами решили по отдельности. Вот и плавайте теперь. Главное, чтобы потом не начали гадить по-маленькому. А спасение утопающих – дело рук самих утопающих.
На лице капитана застыла обворожительная улыбка великого комбинатора.
Началась эвакуация с терпевшего бедствия корабля. Каждый отсек спускал на воду свою шлюпку. Наблюдая сверху за происходящим, капитан громко объявил:
– Перед тем как отчалить, не забудьте оплатить за проезд и питание.
– Россия заплатит, – со злостью ответили из шлюпок.
Сумма общей задолженности СССР по внешнему долгу на 1991 год составляла 93 млрд долларов. Доля России составляла 61,3 процента, или около 57 млрд долларов. Семь республик (Азербайджан, Латвия, Литва, Молдова, Туркменистан, Узбекистан и Эстония) платить отказались.
2 апреля 1993 года правительство России заявило, что берет на себя все обязательства бывших союзных республик по погашению внешнего долга СССР. В лодках опустили весла на воду и стали оглядываться, отыскивая свои берега. Вождь революции с памятников и плакатов указывал направление рукой: «Верным путем идете товарищи». Но в этот ориентир уже не верили. К тому же, когда на карту перенесли все направления, указанные вождем, и сопоставили по стрелке на компасе, она начала вращаться на триста шестьдесят градусов, то есть куда бы не пошли – верный путь.
Долгое время внутри шлюпок прийти к единому мнению относительно дальнейшего пути не удавалось. Начались раздоры, ругань, пошли в ход кулаки, потекла кровь. Первыми в неопределенном направлении отчалили от бортов лодки Армении, Грузии. Затем три лодки прибалтийских республик, усердно работая веслами, направились по курсу West.
Так шлюпки одна за другой отходили от большого лайнера.
Медленно, но уверенно отошла на безопасное расстояние от накренившегося судна и украинская шлюпка. Из нее стали наблюдать, когда же произойдет оверкиль с «москалями». Сидящие на транце стали ерзать на своих местах, время от времени поглядывая на часы.
– Глядите! Глядите! Уходят на West, – заистерил кто-то, показывая в сторону удаляющихся прибалтийских лодок.
– Украина – це Европа! – продолжил тот же голос, и шлюпка пустилась вдогонку, все дальше уходя от корабля.
– Стой. Мы же братья! Как можно оставить в беде родных? – раздались тревожные крики.
Молодую симпатичную девушку, по-видимому, укачало, и, перегнувшись через борт, она рыгала в чистую воду. Потом выпрямилась, глаза ее слезились от неприятной вынужденной процедуры. Смотря перед собой тупым взглядом, она открыла рот, из которого очень дурно пахло:
– Никогда мы не будем братьями
Ни по Родине, ни по матери.
Духа нет у вас быть свободными.
 Нам не стать с вами даже сводными.
 Вы себя окрестили «старшими».
Нам бы младшими, да не вашими.
Вас так много, а, жаль, безликие.
Вы огромные, мы – великие.
У девушки вновь начались спазмы.
– Ах ты, сучка перекрашенная, – возмутилась пожилая женщина.
– Почему? Это натуральный цвет моих волос.
Внутри началось беспорядочные, хаотичное движение, шум, гам. Некоторые спешно стали переодеваться, натягивая через голову вышиванки. И, облачившись в национальное, стали выкрикивать:
– Слава Украине! Героям слава!
Каждый раз выкрики звучали все громче и громче и скоро стали пронзительными, истошными. Со стороны они напоминали немецкие «Sieg Heil!» и «Heil Hitler!!», переводимые как «Да здравствует Победа!» и «Да здравствует Гитлер!».

Лохи и каталы
Под общий кипишь, пока народ находился в прострации, в отсеке РСФСР начался раздел собственности с непонятными для большинства словами «ваучерная приватизация».
Молодые лейтенанты Чубайс, Прохоров, Потанин, Хлопонин, а также все, примкнувшие к ним и примкнувшие не к ним, под бдительным взором американских специалистов исследовательского центра и государственных учреждений, получали консультации, советы и рекомендации, как и в какой последовательности проводить этот процесс.
Многие в России знали, что в аппарате А. Чубайса всегда работали американские «эксперты». А когда эта братва получила доступ ко всей информации, касавшейся российской экономики и финансов, она просто захлебнулась от слюны при виде такого сладкого и ничем не защищенного пирога.
Сложилась целая цепочка кукловодов: Саммерс (бывший министр финансов США) руководил Шлейфером, Шлейфер (американский финансист русского происхождения) – Чубайсом, а Чубайс (основатель клуба экономистов «Перестройка») – Ельциным. У Саммерса и Ельцина цели были, разумеется, преимущественно политические, а вот середина цепочки Шлейфер – Чубайс руководствовалась честолюбивыми и шкурными интересами.
Вице-премьер страны «боцман» Егор Гайдар внимательно следил за движением процесса приватизации, вовремя включая зеленый свет на пути его следования. Всей команде «реформаторов» очень нравится выглядеть в глазах окружения, широкой общественности вундеркиндами, кудесниками экономических трансформаций, трудоголиками, человеками-компьютерами, а были они обыкновенными мошенниками и ворами при власти.
Как бы ни старался потом Чубайс и люди из его команды скрыть роль иностранных советников и консультантов в приватизационном процессе в России, утаить правду им не удалось.
Срочно подсчитали стоимость движимого и недвижимого имущества страны с недрами, лесами, полями и реками. Полученную сумму, с очень большим остатком, поделили поименно на все население страны и выдали ваучеры из расчета один в одни руки, обозначив номинальную стоимость в 10 тысяч рублей.
– Граждане. Практически каждому из вас досталось по две машины класса «Волга», – с улыбкой кота Базилио потирал руки Чубайс.
Вся эта клоунада по разделу, напоминала сказку о лисе, делившей сыр. О словах Балаганова «по справедливости» вообще не вспомнили, им ближе был Попандопула из «Свадьбы в Малиновке» при дележке вещей: «Это тебе, это тоже тебе, это всегда тебе. Я себя не обделил?..» В итоге сумму остатка, доставшуюся им при дележке, разглашать не стали, а с радостным удивлением «Неужели это всё мое?» кинулись поздравлять друг друга. Денежки с глаз спрятали в надежном месте, создав свой «ОНЕКСИМ» банк.
Начало было положено. Нужно было еще успеть произвести делёж крупнейших предприятий страны, которые тоже были оценены определенным количеством акций. Каждый работник приватизированного предприятия в обмен на ваучер получал свой пакет.
Дальнейшая схема получения контрольного пакета акций была проста. Рабочим задерживали зарплату или месяцами не выдавали вообще. Рентабельность производства уходила в минус, соответственно и стоимость акций падала. Будучи акционерами, рабочие не знали, что делать со своими активами. Зато лейтенанты знали, что делать, и стали призывать:
– Нет денег на еду? Так продайте нам свои акции. Получите хоть какие-то мани-мани.
И быстренько организовали по всей стране офисы по скупке. Но для того, чтобы выкупить такую массу активов, нужны были очень большие деньги, а где их взять? Гайдар решил и эту проблему.
Минфин разместил на счетах шести крупнейших банков, в том числе и «ОНЕКСИМ», временно свободные валютные средства федерального бюджета. Эти банки в свою очередь прокредитовали Правительство РФ на эту же сумму и в залог получили доверительное управление крупнейшими российскими предприятиями.
Так в результате ваучерных сделок в руках немногих людей «олигархов», оказался контрольный пакет акций крупнейших предприятий России и семьдесят процентов промышленности страны.
Термин «олигархи» первоначально начал использовать в Древней Греции философ Аристотель, который употреблял термин «олигархия» в значении «власть богатых», противопоставляя её аристократии.
Тринадцать лодок причалили к своим берегам и с любопытством ожидали гибель когда-то родного большого корабля, рядом с которым осталась стоять только одна лодка Белоруссии.

Большому кораблю или еще не вечер
Перевернутого вверх днищем корабля увидеть не удалось никому. Ожидавших своими глазами лицезреть это историческое событие и готовых произнести слово «Аминь» ожидало разочарование.
Обессиленный Борис Николаевич уже еле стоял на ногах. Одной рукой он держался за штурвал, а второй отбивался от желающих порулить. Его внимание привлек знакомый молодой человек, одетый в кимоно, который в поте лица отрабатывал в стойке приемы активной защиты.
– Володя! – крикнул он. – Помоги! Тут, понимаешь ли, кое кому болевой прием сделать надо. Ты видишь, как на меня наседают. Я уже устал отбиваться. Хочу уйти спокойно.
– Иду! – сказал молодой человек. Вытер рукавом кимоно испарину на лбу. И вежливо, в ненавязчивой форме несколькими приемами «обратных узлов», «рычагов на локти и коленные суставы» охладил пыл у желающих ухватиться за штурвал.
– Если кто-то что-то еще не понял, могу вместо болевого сделать удушающий, – уточнил он.
Подошел к навигационной панели, осенил себя крестным знамением и со словами «Спаси и Сохрани» уверенно взялся за штурвал. Корабль содрогнулся всем корпусом, освободившись от балласта. Крен стал выравниваться. Оставляя за собой грязный шлейф поднятого со дна ила, корабль отошел от опасной мели, развернулся, и все увидели совершенно свежую, яркую надпись на борту – «РОССИЯ».
На востоке всходило солнце. По стране шагал Новый 2000 год.
Семьдесят четыре года существовал СССР, и вдруг произошла трансформация. Россия вернула своё прежнее название 1917 года. Но это была уже другая страна со своими бедными и богатыми.
Я закрыл глаза и наугад ткнул в список олигархов в рейтинге 200 богатейших бизнесменов России по версии Forbes.
Михаил Прохоров. Декларация о доходах перед президентскими выборами. Согласно представленным сведениям, за последние четыре года бывший лидер «Правого дела» заработал 115,253 млрд рублей. Эти средства Прохоров получил в виде зарплат в ГМК «Норильский никель» и группе «Онэксим», вознаграждений в ОАО «Международный аэропорт Шереметьево» и ООО «Русский пионер».
Владимир Потанин. Состояние на 2016 год оценивается в 12,1 млрд долларов. Больше всех в российском правительстве в 2017 году заработал вице-премьер Александр Хлопонин. Согласно сведениям о доходах, расходах и имуществе, опубликованным на сайте правительства, его доход составил 2,912 млрд рублей.
Таким образом, ЕЖЕДНЕВНЫЙ доход Хлопонина составил
7,98 млн рублей.
Выписка о размере средней пенсии в России 2017 год – 13,7 тысяч рублей.
Хлопонин в ДЕНЬ зарабатывает столько, сколько за этот же период получают 17280 пенсионеров вместе взятых.
И тут хочется очень громко крикнуть на всю Россию:
– Слава советскому Труду!