Крах. Часть2. Глава2

                2

Все мы хороши, все. Всё во мне напряглось, всё сжалось в одну точку, и эта точка стала мною. Про разум в эту минуту говорить не приходится, помутнел он. Пленённый собственными представлениями, я чрезмерным напряжением воли скрывал своё волнение. И нетерпение. Скорее бы разрядилась неопределённость. Чувствую, как дрожат у меня ноздри, грудь задышала нервно, толчками. Стараюсь смотреть мимо Елизаветы Михайловны. Трудно, очень трудно притворяться безразличным.  Сделаться обычным не получалось.
- Значит, если сегодня не улетим, то полетим завтра? - стараясь говорить спокойно, спросил я. Нетерпение нарастало, нетерпение подчиняло. Ни спокойных мыслей, ни рассуждений ни о чём уже не было и в помине, а в голове стучало одно: «Когда, когда?»
Что-то саднит и саднит, вроде как потерять не потерял и найти не нашёл.
Но прежде чем «когда» дополнить расшифровкой, я понимал, что, вероятно, надо сказать или спросить что-нибудь подготавливающее, что осторожно подтолкнёт к началу. Торопиться рано. Начинать нельзя. Но нетерпение было таким сильным, так охватило меня, что оно прорвалось вопросом:
- А если и завтра, то же самое?
- Не переживайте, не может боженька отвернуться от нас. Улетим сегодня.
«От нас». Два коротких слова, словно мячик, подпрыгнули высоко и упали, закатились в норку. Тишина замерла, может, я оглох на минуту. Я почувствовал, что ничего говорить не надо, а если и говорить, то что-то особенное. А особенное говорится, когда не только предчувствие обомнётся, а и слова не словами сделаются, а шарами на бильярдном столе, в какую лузу ни выцеливай, промаха не будет.
Два слова, как заворожённый пропастью, я готов был броситься вниз. Поднял глаза. Двумя словами Елизавета Михайловна разоблачила себя. Разоблачила ненужно, нерасчётливо.
Что за этими словами последует? Боязнь устремиться в «никуда» удерживает от опрометчивых выводов. Промежуточные события не задерживаются в голове. Я привязан к жизни, я готов мириться с несовершенством мира, понимаю, что до крайнего отчаяния не дойду, что не исчерпан ещё весь перечень запаса сил. Неискоренимы несправедливости, но в какой-то момент всегда будет протянута спасительная соломинка, и я как утопающий, уцеплюсь за неё.
Мужчина и женщина сталкиваются друг с другом вроде бы случайно. Это только так кажется. Всё не случайно. Всё в отместку. Всегда третий, невидимый, принявший облик судьи, утешителя, оплакивателя ждёт, чтобы вмешаться, подать свою убийственную реплику, показать зубы. Всегда чьи-то глаза следят за происходящим. Может быть, смотрят они куда-то в сторону, может быть, вскидывает их кто-то мимолётно, но очень пытливо. Всегда кто-то попеняет, что надо быть зубастее, нигде своего не упускать. И не понять, что человеку неприятно. Какая-то намекающая многозначительность обескураживает. Смелые, весёлые, охочие все мы, пока беда не коснётся.
Слышу, обычно, то, что готов услышать. Всё остальное проносится мимо, не доходя до сознания и ничем не трогая ни одного чувства. Тень мелькнула какого-то объяснения. Я готов был ловить эту тень до окончания века. «Надо узнать. Но как узнать? Легче язык проглотить, чем спросить».
Перемену в отношениях женщина первой чувствует. «Влюбился», «разлюбил» - это без ошибки понимается. Во взгляде высматривается что-то пытливое, то, что является предтечей поступка или пытливостью затаённой муки.
Если честно сказать, как только Елизавета Михайловна появилась на нашем участке, я сразу понял: вот моя женщина. Тысячелетний опыт подсказал. Этот опыт порой коробит, нельзя безбашенно отдаваться в руки судьбы, но, в конце концов, смиряться приходится, что получилось, всё на пользу.
Нахмурился из-за того, что потерял конец мысли, что именно хотел сказать, на языке крутится, но никак смыслом не полнится. Одно понимание из меня вынули, а другим не наделили. Вернее, в переходный период не до отзывчивости, не до душевной лирики.
Вроде не сплю. Где нахожусь,- не понимаю. Не в зале ожидания. В ловушку попал. Хочется мне убежать, изо всех сил напрягся, но тело не подчиняется. Сам со стороны вижу себя. Гляжу со злорадным блеском в глазах.
Чего не отнять у меня, так понимания, что всякий человек свой цвет имеет. Настоящее не может быть уничтожено ненастоящим. Не окрашен человек, не негр, китаец, белый или цветной он, а внутренне, по ощущению, это понимается. По тому, как человек к человеку относится. По тому, как плачет и по чему плачет. Всего больнее, когда не навзрыд, не захлёбываясь слезами человек горе переживает, а когда слезинки катятся по щекам и вытереть их некому.
Слава богу, причины плакать нет, я обладаю правом сопровождать женщину. Она предоставила это право. Я её данник. Мне всё равно, как меня назовут. И вообще-то, обиды ни на что у меня нет.
Я понимаю, просто так не сморгнуть обиду. И не уменьшиться до таких размеров, чтобы беда или обида пролетели надо мной. И смешно наблюдать, как человек, поучая, пыжится, ничего собой не представляя. То ли сам себя убеждаю, то ли соотношу себя с кем-то.
Я вдруг обнаружил, что мне теперь будет больно тратить своё смятение, мучительно полное, разбавлять его неловкими разговорами.
А причём мысли о слёзах? Свои грехи человек слезами выплакивает. Может, нет никаких грехов? Может, грехи – это выдумка? Может, и души никакой нет? И чего это всё время уповать на высший суд. Да любой суд состоит не из марсиан, там заседают такие же мученики.
Что-то торкнуло в ту сторону груди, в которой находится сердце. Будто кто-то предупредил, что если я, сукин сын, продолжу чушь нести, то напоминание другим будет. И не словесным. Одним пониманием не отделаюсь. Почувствую что-то.
А ведь чувствовать отвык. Отвык или разучился? И все эти «а я?», «а мне?»,- они непрошибаемы, терпения не хватит доказать. Наглости прибавилось, может, смелости и самонадеянности, может, всего вместе.
Благо ведь это, когда всё легко и просто. Тогда можно думать своё и хотеть своего. Пускай, ничего значительного в этом своём нет, в этом-то и прелесть, оно моё, оно собственное, оно приносит мир и покой, и маленькую незаметную радость, похожую на дрожащую утреннюю росинку на кончике травинки. Целый мир отражается в капельке.
Возразить некому. Всё примерно, а пора бы уже знать в точности. Да и стал бы я возражать, потому что пока не приготовился отвечать. Если и есть у меня задняя мысль, то она неотстоявшаяся, не хочу её высказывать раньше времени. Время подойдёт, мысль станет понятной без слов, когда действовать начну.
Попав под влияние тишины, побыв как бы в обществе всезнающего времени, мне становится грустно. Странно проходит жизнь: заурядно и безынтересно: а всё из-за моей совершенной несносности. Из-за кратковременных пустяков готов в позу стать, обижаюсь на придирки. Никак не выработаю основополагающую задачу. Чего хочу? Спасение в одном – смене темы думанья. Каждый, наверное, испытывает ощущение, что место, в котором он живёт, не то, что он похоронен в нём, что лучше устроить жизнь было бы в Москве или Париже. «Лучше» - в отдалении даже не в хорошо, а в никак переходит.
Неожиданно мысль проскакивает, чтобы все доброжелатели убирались подобру-поздорову. Что бы ни сказал, всё против меня обернётся. Каждое слово обдумают и оценят. Уличив самого себя во всех пороках, понимаю, что надо сию минуту непременно поставить крест на прошлом и начать новую жизнь, простую, понятную, без разных там рассусоливаний и завихрений.
Разговор должен проходить без свидетелей. Так я же и будто бы стою один. Замкнутое пространство двоих третьего не выносит. Кто второй, кто третий? Где та, вторая, которая может предложить саму себя? Двое часто ошибаются в том, чего они хотят друг от друга, и в том, что они получат на самом деле. Вечная дилемма: уйти, чтобы остаться. Слабость проявить можно, но крах, потерпеть поражение - нельзя. Степень поражения, черту падения, за которой – пустота, каждый определяет сам. Надо кончать эту бодягу.
Столь чёткие и уверенные размышления подействовали ободряюще. Мне представляется, что теперь буду поступать, только сообразуясь с головой. Нужно описать своё состояние и предложить что-то.
Что-то мелькнуло на задворках разума. Конечно, я обманываю себя, когда думаю, что никого не повторяю. Конечно, все мы разочаровываемся, конечно, хочется жаловаться. А смысл, какой?
Вчера утро было дурацким, сегодня день, по инерции, такой же. Хочу высказать что-то путное, но боюсь испортить минуту. Мне до неприличия повезло. Всё славно, всё замечательно. Минуту назад ругать себя хотелось, а теперь испытываю полное удовлетворение. Присутствую и в прошедшем, и в будущем мне место зарезервировано.
Собственно, всё не имеет большого смысла. Кто-то любит быть в курсе всего, кому-то – плевать на всё. Если человек не в курсе происходящего, много ли от него можно узнать?
Язык задубел от неловкости. Зубоскальством и не пахнет. Не на скамейке в аэропорту надо знакомство продолжать, не в праздной болтовне.
Это кто болтает? Хорош болтун. Десяток слов еле-еле выдавил из себя. Голова кружится от сумбурных мыслей. Никак не проходит оцепенение. Почему-то подумалось, что минуты стали особыми. Они больше никогда не повторятся. На ощупь ищу что-то, с безмолвным собеседником разговариваю.
От кого должна идти инициатива? Девяносто девять человек на это спокойно скажут, что от мужчины. Я же тот, поперечный, который будет ждать знака от женщины. Более того, эгоизм поперечного человека имеет базисом любовь. Так что, у девяноста девяти человек терпение ослаблено? Женское дело ждать, а мужику добиваться? Как-то так выходит, но я не западаю на тех. кто выше меня ростом. Конечно, я не завидую тем счастливчикам, которые стоя могут приклонить голову на грудь женщины.
Непринуждённостью очаровывала меня Елизавета Михайловна, а тут вдруг раздражение появилось. Молчит она. Хотя бы слово произнесла.
Елизавета Михайловна совершенно другая женщина, не похожая на ту, какую я знал на строительной площадке,- в ней проснулась какая-то чувственность, незнакомая мне доселе. Это немного расстраивало и подавляло. Всё как-то бестревожно и бездумно. Безучастно гляжу в окно, которое отгородило от меня ту жизнь, тоска по которой всё ещё живёт.
Я готов со всем соглашаться. Как угодно, пускай, Елизавета Михайловна судит-рядит, о цветах, о материи, я не отличу ситец от какого-то креп-жоржета, о том, как лучше сделать начинку для пирожков, о том, что мы плохо работаем – во всём я буду с ней согласен. И не потому, чтобы доставить ей приятность, и поэтому тоже, а из какого-то радостного безволия. Это будет нас сближать. Это позволит перейти грань. Это особое приятие сформирует. Елизавета Михайловна стала для меня необходимой как человек, встреченный на необитаемом острове. Был страх одиночества, он сменился какой-то гордостью: как же, напротив меня сидит женщина. Смирение возникло, готов довольствоваться малым, готов этому радоваться всей душой. Только почему-то малое безволие переходило в растущее желание быть единственным обладателем этой женщины. Тщеславие корни пускало.
Будто обо что-то укололся. Еле уловимая боль, даже не боль, а как бы прикосновение раскалённого уголька.
Интересно, а вот если бы, кто-то попытался покуситься на мою женщину, встал бы я на четвереньки и стал бы, отгоняя, клацкать зубами, подобно собаки? Вот же дурость в голову пришла.
На свете нет ничего больше радостного безволия. По своей сути нелепого и удивительного. Король – всегда король, даже если он предан слугами. И это удивление, освободившись от груза прошлого, стремительно набухает, набирает скорость и рушит всё на своём пути. Я же чувствую, что теряю силы.
Люди, в большинстве, не приспособлены для внезапных перемен, не пригодны для сумерек. Человеку, как и растению нужен свет, нужно солнце. А когда ощущение света и тепла целиком зависит от кого-то, когда этот кто-то хочет полностью подчинить, подчинить так, чтобы любой растворился в толпе себе подобных, то какие бы ты ни выдвигал условия, все они будут употреблены против тебя.
Мне показалось, что первые мгновения чувства, может и не такие безоблачные, но они коснулись нас. Этой ночью у каждого был свой особый сон. В нём каждый взвешивал и решал. Грусть растёт, её что-то навевает.
Каждый хочет быть непохожим на других, и этим в чём-то каждый унижает каждого, доказывая, что все посредственности, что только я – хороший. Я, я, я. Я приготовился смотреть и слушать.
Мне хочется, чтобы Елизавета Михайловна рассказала свой сон. Мне кажется, что нам снился один сон. Я не помню, что мне снилось. Так бывает, когда сразу два сна смотрю. Свой сон - чёрно-белый, и вкрапления перебивают мой сон цветными картинками из сна моего «я». Когда одно накладывается на другое, пересказ будет подобен сказки про белого бычка.
Как бы привстаю, и не только я сам, а и тот, кто внутри меня сидит. Полностью выпрямиться не решаюсь. Замираю в странной позе: спина скрючена, голова опущена. Вот-вот земной поклон начну бить.
- Почему?
Сбивает с толку молчание Елизаветы Михайловны. Одобряет ли она меня, порицает ли…К чему относится это «почему», не знаю. Вернее, долго объяснять. Человек строит жизнь собственными руками. Оправдания и извинения бессмысленны. Примириться надо к одному обязательному условию: жить нужно, не привлекая к себе внимания. Целью не будешь. Надо держать себя в руках, набраться терпения, утишить самолюбие. Это, правда, голая логика. А ведь какой-то амур давно пустил стрелу. Просто так, ни в кого не целясь. И вот она почему-то меня выбрала, вонзилась в спину. Я не хочу умирать. Никогда в жизни так безжалостно не понимал, как страшно быть мёртвым. Не умирать, а быть мёртвым.
- Господи! Боже! Пускай у всех будет хорошо. Избави меня от зла, даруй мне добро. Скажи, что это со мной происходит? Пожалуйста, тебе ведь не трудно. Почему у меня всё так обратно получается? Хочу, чтобы хорошо, а выходит плохо. Верни меня в то время, чтобы всё по-старому было.
Тот, второй я, с усердием хочет обмануть меня и возбуждается. Его возбуждение приливной волной всплескивает, муторно делается. Заклятье, что ли, на мне лежит?
Большинство людей имеет склонность приписывать своё бездействие и собственные ошибки другим. Перед лицом приближающейся опасности хочется закрыть глаза, зажать уши. Нет опасности, не существует она. Наперёд ничего нельзя знать. Какое мне дело до большинства людей? Если опасность, случись что – сразу сообщат кому нужно, дурные вести не запаздывают.
Стою жду, и сижу жду. То терпеливо, то нетерпеливо, смотря по тому, какие мысли приходили на ум.
Жизнь путаная штука, она бесцеремонна, это и озлобляет. Она всё выворачивает наизнанку, высмеивает всякую логику, всякий точный расчёт. Если раньше общее дело сплачивало, то теперь каждый борется сам за себя, в одиночку – и против всех. Опять свалил всё в кучу. Какое может быть общее дело, если в любом деле каждый решает свою задачу: кто-то ради денег трудится, кто-то – уважение зарабатывает, кто-то – за компанию, а кто-то -  скрежеща зубами, иначе нельзя.
Я верен каким-то своим бредням. Это и есть самое страшное, от этого все беды. Не могу бросить, не умею. Исповедоваться бы, покаяться, и дело с концом.
Нет, но если хвост замаран? Вот именно потому, что хвост замаран, в голову и лезет всякий бред.
Чего переживать о замаранном хвосте, кто пережил двадцатник, вкусил прелести комсомольской стройки, чистеньким не останется. Играю роль скептика. Чем рискованней привожу аргументы, тем больше начинаю верить в скрытые возможности.
Только неразумием можно расстроить происки жизни. На логике строить расчёт, на бессмыслице, это дело вкуса, кому что нравится. Мне бессмыслица больше нравится. Жизнь в общем, абстрактная, на своей шкуре никогда не испытывала, что значит дойти до предела и оказаться на грани: или - или.  У жизни вроде, как и нет предела, это жизнь человека рамками рождения и смерти ограничена. Интересно, какая жизнь после смерти? Несёт меня, несёт. Негодование многих объединяет. Нет справедливости. Каждый из нас может получить лишь то, что удастся вырвать из глотки сильных мира сего. А у них хватка и глотки стальные.
Жуть…Жуть…
Смотрю перед собой, как будто всё решено, словно не вполне сознавая, что именно происходит. Предвкушающе замираю. Не задаю никаких вопросов, меня не интересует, почему едем, куда летим, что будет потом. Мне гораздо было бы приятнее сидеть в одиночестве, сейчас любые расспросы были бы в тягость. Нагрешил,- так едва ли найдётся на свете хоть один человек, который слушал бы рассказ о чужих грехах без мурашек на спине. Не он ведь кается. Да и я не намерен каяться. Не в чем. Во всём парадокс. Был молод – считал свою молодость недостатком. Лишь позднее открыл, что молодость – это счастье. Ну, не абсолютное, скорее, относительное.
Ситуация пикантная. Слово пришло на память какое-то туманное – пикантная, но оно суть ожидания оправдывает. Это слово касается сути женщины.
Ладно, может быть, я – хороший человек. Стараюсь всё делать, как лучше. Вижу, как кто-то сморщил нос: делай, коли нравится, хотя лучше ничего не делать, и не придётся щеголять своей особенностью. Что, отталкиваться надо от этого утверждения? Говорят, надо быть хорошим мужиком, так ведь хорошим мужиком не сразу можно стать. Когда-нибудь. В постели мужик хороший, опытный мужик, бесподобный любовник, который упоён своей ролью,- так в другом он далеко не мужик, а если мужика баловать, то он никогда мужиком не станет. Мужик не должен выгоду искать. Выгода не в том, что я, допустим, первым склюю брошенное зерно. Позора в этом нет.
Ахинею несу. Особым зрением вижу, как уничтожающим взглядом меня окинули. Выделываться мне нельзя, я как облупленный на виду.
Не знаю причины, по которой начинает веять ледяным дыханием ощущение, что я всеми покинут. Всё вдруг оцепенело. В конце концов, каждый существует сам по себе: сам рождаешься, сам умираешь. А то, что делают, говорят, обвиняют, спорят, чем живут другие, всё это ничто. Тот квадратный метр пола, на котором нахожусь, мчит вечность времени и пространства, мчит в особое одиночество. Мимо всех, не задевая никого. Что я – голь перекатная, примириться с этим надо. Чутьё подсказывает,- пусть говорят, что хотят,- нет впереди никакой опасности, если и есть, то не страшнее она особого одиночества. И не от женщины опасность исходит.
Есть у меня глаза, есть, чтобы примечать то, что надо примечать. Лишь не зевать надо. И не просто гляделки мои глаза. Понимать глаза другого человека более-менее научился: человек ртом лжёт, а глазами соврать труднее.
Глаза Елизаветы Михайловны не врут, но что-то скрывают. Сидит, одна бровь чуть выше другой, руки как-то виновато опущены. Пара свежих морщинок у глаз, наверное, седые волоски есть в причёске. Но взгляд не загнанный. Побита она жизнью, не скажу, чтобы затравлена. Мох на болоте скрывает топь, ряска на пруду прячет под собой застоявшуюся, протухшую воду. И человек под одеждой прячет душу, чтобы не расклевали её голодные вороны. И хорошо, что нет противного душка. От солёной жизни только веселее становишься. В пляс, конечно, не пойду. Пляс – это только видимость. Но и пляс жизнь поддерживает. Не будешь поддерживать в себе жизнь, руки опустишь,- заживо сгниёшь.
Не хочу похваляться весёлостью и прочей ерундой. Но и распускать слюни не в моих правилах.
Вглядываюсь в пространство перед собой, как в зеркало. Что-то должно отображать меня как труса, не отображать, а изобличать, так как нарушил одно из немногих обещаний, что давал себе сам: не врать ни при каких обстоятельствах. Не вру, но и не говорю правду. Но ведь подсознательно ощущаю, что готов на всё.
У Елизаветы Михайловны удивительное лицо, вроде бы такое спокойное, но и взволнованное.
От тошноты, навалившейся внезапно, подступившей к горлу, сразу не избавиться. Хотя, тошнота не повод поразмышлять о собственной несвободе, которая всё неутомимей сковывает по рукам и ногам. Противное чувство, будто ползущего клопа разглядел или двухголовую мокрицу. Стало невыносимо находиться в душном зале. Скорей бы объявили вылет. Тут уж не обойтись без ностальгических картинок прошлого. Всё ведь начинается со словечка «раньше». Проходит немало времени, прежде чем непоколебимое решение уступает место другому решению.
Жизнь требует полного внимания. Взгляд, отвлёкшийся хоть на минуту, теряет ориентацию. Понятно, связь событий нарушается, и не объяснить уже тот или иной поступок.
Последнее время всё складывается крайне неприятно, да и вообще – неприятных событий хоть отбавляй. Что за проклятая жизнь, никогда не знаешь, что может случиться в следующие четверть часа, и будет ли иметь значение то, что считал важным за минуту до этого. Не понять, какой страх больше, какой хуже, кого или за кого боишься. Прекрасной показалась возможность уехать в командировку. Вчера так показалось, а сегодня маетно что-то.
Каждому, наверное, однажды бывает плохо, как мне. А раз так, то почему бы и не произнести заклинание: «Пусть всё будет как у всех». Три раза повторить.
Озноб какой-то настиг. Какая-то беспощадная мысль вот-вот завертит. От неё вся прошлая жизнь кажется безоблачной, сверкающей. Все трудности в прошлом – пустяки, но умиление собой как возникло, так и прошло. Глупой показалась просьба о том, чтобы всё было как у всех. Это выходит, что я недоволен. Правильно, раз прошу, то чем-то недоволен. А всё-таки, для чего-то я нужен. Может, для постели, может, быт облегчить. Ни того, ни другого не даю, так медного гроша не стою. Ценник на грудь повесь. Раз не знаю своего предназначения, то и помалкивать надо в тряпочку.
Не помню, когда возникло чувство отлучённости от других. А было оно жалким, смутным, но занозистым. Не желаю судить себя. Время счищает многолетнюю грязь, наросшую на душе. Лишь бы казаться хорошим. Лишь бы быть свойским. Лишь бы обо мне не думали плохо. А разве в правде одного человека будут разбираться? В лучшем случае обсмеют, потому что никакая правда не перевесит мнение многих. И не лучше ли для спокойствия подниматься выше личной правды? Об этом житейский опыт говорит.
Личная правда! Смех на палке. В капле воды отражается всё солнце со всеми правдами и неправдами. Странное ощущение заставляет молчать. Будто кто-то насылает усыпляющие волны.
Ради успеха, ради сытости в желудке нужно идти на уступки, то есть ловить удачу. Если я правильно себя понимаю, то пребываю в неестественном состоянии.
Кажется, сейчас любой порыв ветра, может запросто свалить меня с ног. Я не в силах буду противостоять бури, если таковая начнётся.
Сколько слоёв содрать с человека нужно, чтобы до сущности добраться? На терпение тоже смелость нужна. Надеюсь заполучить высокое одобрение? А шиш с маслом не хочешь?
Елизавета Михайловна на меня смотрит. Может, непорядок с одеждой? Губы сжала.
- Ради бога, не смотрите на меня так. У меня поджилки начинают трястись. Осознаю, что чувствует кролик перед удавом. Быть подчинённым плохо.
Мгновение взгляд Елизаветы Михайловны добирался до сути сказанного, но, вынырнув из глубин, вспомнив что-то, веки дрогнули, кончики губ поползли вниз. Она моего тайного умысла не поняла
- Как же, жди,- кто сам себе на уме, у того поджилки не затрясутся. Слово-то, какое – подчинённый.
Наверное, Елизавете Михайловне приятно, что я молчание прервал, что помню о своём подчинённом положении. Даже с какой-то хитринкой усмехнулась польщено.
- Ждём, ждём вылет.
В иной день хочется всё бросить и уехать, куда глаза глядят. Послушаешь людей, так где-то рай земной: яблоки, мёд, ни забот, ни хлопот. Не жизнь, а сказка. Стоит тебе переступить порог сказки, как куда что девается: ни яблок, ни мёда, ни молочных рек с кисельными берегами. Те же заботы, те же хлопоты, волнение и переживания – всё то же самое.
Минуту назад про седой волос в причёске Елизаветы Михайловны подумал. Муж её виноват в преждевременном старении. Муж, понятно, деспот.
В чём-то сомневаюсь. Неуютно, противно, сомнение заставляет гулко пульсировать сердце, тревожа боль, нисколько не изгоняя её совсем. Раз сомневаюсь, то остановиться надо в размышлениях и прислушаться к своему телу, которое никогда не обманывает и которое умеет говорить своим особым языком. Я не слышу чужих голосов. Раз за разом возникают перед глазами таблички с надписями.
«Плюнь через левое плечо».
«У денежных воротил тело говорит языком обмана».
«Чур, не сглазить!»
«Полностью выкладываться нельзя».
Мир соскочил с рельсов. Всё изменилось. К лучшему, к худшему, но, пожалуй, зловещие пророчества конца не сбылись. Посмотрим, как тысячелетие проскочим. Грозят и землетрясениями, и ураганами, и извержениями вулканов. Ничего, перетопчемся. Водой от Чумака запаслись. Так и Кашпировский со своими установками защиту поставил. В конце концов, все квиты. Круг тех, кто постепенно вписывался в новые реалии, расширился.
Увы, увы, увы. Беспорядок не становится порядком, если прикрыть его одеялом. Позволить себе мечтания,- слишком большая роскошь. Надо быть начеку. Никакого смущения. Проснувшийся внутри голос совести, который подсказывает, что должно совершиться нечто, задавить надо. Совесть не должна похитить аппетит к жизни, борение совести должно забавлять, вкус к новым проявлениям терять нельзя. Опять перед моими глазами вчерашний день. Не должен думать о том, что было вчера. Зачем?
Встал, так и стой. Вот так бы стоять и стоять на месте. Каждый сделанный шаг всё ближе подводит к решению, которого принимать не хочу, которое надо оттянуть до последнего. В голову приходит, что всё время только тем и занимаюсь, что оттягиваю. Думы в голове неприятные, мучительные. Все они чего-то требуют. Я зол на вчерашнее. Зол, потому что другие этим не мучаются. Другие делают, что захотят и ничем не тревожатся. Я сам себе осложняю жизнь. Должен на что-то решиться, а колеблюсь. Посмотреть со стороны,- мужичок-здоровячок: боец! Но я не боец, утюг я.
А что такое особенное было вчера? Наспех перебираю в памяти кажущиеся грехи, совершённые за последнее время, и тайные и ставшие явными, и прихожу к выводу, что всё обстоит не так уж плохо. Предложение лететь от Елизаветы Михайловны? Оно – особенное, но я ему рад. Мужики что-то сказали? А ну-ка, а ну-ка…
Скрип открываемой двери бытовки и первое движение Зубова было, когда я зашёл -  убрать со стола пустую бутылку. Ничего удивительного, лишних разговоров никому не хочется. Тем более, если начальство не в духе.
На столе как всегда – разбросанные костяшки домино, банка, заменяющая пепельницу, пара стаканов, кучка семечек на закуску.
- Кто не успел, тот опоздал. Чего там, что за командировка,- проговорил Зубов, высматривая в кучке семечек крупное зёрнышко. - Значит, росомаха тебя в сопровождающие берёт. Летите, нам спокойнее будет. Кстати, ушами не хлопай. Используй шанс. Бабец, я скажу, приятная. - Зубов что-то знал, знал такое, что мимо моих глаз и ушей прошло. - Пару щучек и для нас привези.  Кстати, отвальную выставить должен, чтобы без приключений обошлось. Ни пуха, ни пера пожелаем…Что-то, как погляжу, смурной ходишь в последнее время. Женить тебя надо.
- А чего,- встрял Смирнов,- комсомольско-молодёжную свадьбу сыграть – не хило. Как в былые времена. Ох, и гуднули б. Ты, Глебушка, комсомолочку окрути. Что касается пойла, у меня схвачено. Достану дешевле, чем в магазине,- Смирнов поднёс к носу стакан, понюхал, покрутил его, сожалеющее крякнул.
- Выверни, Лёха, и оближи,- усмехнулся Рябов, наблюдая манипуляции.
- Я не кот, чтобы лизать. За мной не заржавеет сбегать.
- Ну, и чего? Перо в зад и в магазин. Выворачивай карманы, на один пузырь неужто не наскребём?
Зубов поднял руку, оттопырил палец. Кучка из рублей и копеек начала расти возле кучки семечек. Я положил сверху свою долю.
- Ещё и на закусь хватит.
За то, что Елизавета Михайловна не писала докладные, её в конторе, мягко сказать, недолюбливали. Контора план требует, рабочие – зарплату. И план, конечно, выполнять надо, но и зарплату вовремя выдавать нужно.
Увы, увы, увы. Своя рубашка ближе к телу. Первым делом надо своей рубашкой обзавестись. Время бежит слишком быстро. Не угнаться.
Плевать. Стой и молчи. В моём случае молчать сидя надо. Молчи, пока можешь молчать. Нужно молчать, пока можешь. Жребий какой-то брошен, какой именно, время уточнит. Есть сомнения, так в упор погляди, чтобы убедиться.
Всех женщин Зубов звал росомахами. Хотя Елизавета Михайловна в глазах мужиков была «своей», но тоже относилась к росомахам. Большинство из нас на неё поглядывали, да облизывалось. «Перезимовавшей весенней клюквой»,- тот же Зубов в минуты хорошего настроения её звал. А Зубов в женщинах разбирался.
Слабое создание человек, слабейшее место у него – язык. Чтобы оправдаться, смешивается всё в кучу.
Женское настроение, по-всему, согласуется с фазами Луны, как океанские приливы и отливы, как сроки посева растений, как каким-то непонятным образом луна способствует усилению любви. Зубов утверждал, что гром и молнии стихнут, стоит положить руки на плечи женщины, коснуться шеи и тихонько сползти ладоням вниз к грудям: тут же голова отклонится назад, тут же глаза, метавшие молнии, пелена закроет, и щека примется тереться об рукав.


Рецензии