Крах. Часть2. Глава3

                3

Наш самолёт еле-еле выпустили. Ура, ура, ура! В Ярсе были плохие метеоусловия, сыпал нудный, мошкариный дождь. Слава богу, то, что происходит в природе, не похоже оно на заводской конвейер, нет однообразия: пока ночной погодный бог передавал управление дневному, тучи разошлись, образовалось «окно», нам разрешили вылет.
Чуток потрясло, пару раз проваливались в воздушные ямы, но ни мне, ни Елизавете Михайловне не понадобились кульки. Хотя я чаще нахожусь на уровне моря, но полёт переношу нормально. Пассажиров было восемь человек. Когда самолёт шлёпнулся в глинистую жижу, все облегчённо вздохнули. Подрулил «кукурузник» к приземистому, серому от дождя, деревянному зданию аэровокзала. Пилот открыл дверь, сбросил лесенку.  Хлестнул холодный ветер. Метрах в пяти виднелись деревянные мостки, как раз от лужи до крыльца.
- А я зонтик не взяла,- сказала Елизавета Михайловна. - Копец моей причёске. Хоть пакет целлофановый на голову надевай.
- А я всё своё с собой вожу. Только вот резиновые сапоги не помешали бы. Пижоны несчастные. Асфальт, думали, здесь есть. Как по грязи добираться будем? Крыша над головой будет? Встречать делегацию кто-то намерен? Ни красной ковровой дорожки, ни оркестра. Где хлеб и соль? Я б корочку пожевал. На пять минут задремал, так приснилось, что ем жареную картошку с луком, а такая еда откладывает в голове нехорошие впечатления. Как бы не застрять здесь.
Мне хочется заглянуть в глаза Елизаветы Михайловны. Может быть, я и ловлю умоляюще и боязливо её взгляд, но ничего в суете выгрузки прочесть не могу, решительно ничего. Смысл происходящего доходит, однако сложить его благоприятно не получается. Какая-то жгучая горечь разливается. Это не чувство вины, это ощущение наказания. Но тут Елизавета Михайловна улыбнулась доверительно-смущённо, на лбу образовалась морщинка.
- Что, уже и разочарование? Не знала, что вы к роскоши расположены.  Обижаться не надо. Кроме еды, ковровой дорожки и оркестра на что будем ещё обижаться? Нельзя быть таким нетерпеливым. Может, бумаги подпишем, так нам царский банкет сообразят.
- Ага, фрак надо было с собой захватить.
Со мной часто бывает такое: сначала настрою воздушных замков, как дурак сражаюсь с каким-нибудь препятствием, которое, казалось, стоит на пути к намеченной цели, потом от нетерпения чуть ли не рою ногами землю, потом признаю своё поражение и, в конце концов, мирюсь с происшедшим. Раз изменить ничего нельзя, то всё получилось, как бы и правильно.
- Два раза в месяц нетерпелив. В первый и последний день месяца.
- Два дня, значит, подряд,- уточнила Елизавета Михайловна.
 - Можно сказать и так. На себя обижаюсь, не на кого-то. Полезно ведь. Собрал в комок неурядицы, надул губы, пофырчал, так, никого конкретно не задевая,- вот и очистилась душа до нового накопления. Мои обиды, что пузыри воды закипающего чайника, от искренности, от неумения умалчивать. Чего ждать от этой дыры? Вообще-то, и не такое видывали.
- Осень, настоящая осень,- между тем проговорила Елизавета Михайловна, как бы, не обращая внимания, на мои слова. Пассажиры разбирали свои пакеты и сумки. Кто-то набрасывал на голову капюшон, кто-то зонтик готовил. - Только осенью знаешь, что дело к зиме идёт, и одеваешься соответственно. Мерзопакостно. Не в ту сторону нас отправили. Не на южный берег Карского моря, а на северный берег Азовского моря желательно попасть бы. Ничего. До зала ожидания добежим, а там посмотрим. Кто-то должен встретить. А насчёт, чтобы застрять здесь надолго,- не желательно.
Что удивительно, спустя минут десять, мы остались одни в сером, пропахшем рыбой и ещё чем-то кислым зале ожидания.
На наше счастье к крыльцу подъехал Уазик. В болоньевой куртке, в болотных сапогах из него вышел парень. Незамутнёнными белёсыми глазами, упрятанными под мощным лбом, он посмотрел на крыльцо, окна. В парне было что-то медвежье. Волосы на голове походили на медвежью гриву.
- За нами,- сказала Елизавета Михайловна. - Пошли.
Увы, это оказалось неправдой. Мужчина приехал встретить друга, а тот почему-то не прилетел.
- В загул подался! - выругался мужчина. - Вот сучок драный. Встречу я тебя в другой раз. Рыбалку из-за него пропустил. Там никто не шарохался, когда вылетали? - обратился он к нам.
- Нет,- чуть ли не хором пропели мы с Елизаветой Михайловной.
- А вы чего ждёте? Счас закроют на замок богадельню и до вторника…
- Должны были встретить, но не встретили.
От мужчины несло перегаром. Чтобы перебить запах, он суёт в рот сигарету, несколько раз щёлкает зажигалкой. Затягивается. Дым проникает в лёгкие, доставляя обладателю подлинное наслаждение. Протягивает пачку мне.
- Я здесь всех встречаю. Что-то указаний не поступало. Командированные, как понимаю? В конце недели. Понятно! - Глаз цепко ещё раз прошёлся по нашим лицам. - Лучше б на своей постели пару дней перебились, а потом летели. Гостиницы нет, но есть квартира для приезжих. Люкс, так сказать, местного пошиба. Залезайте в машину, довезу.
- С бассейном, с рестораном, с обслугой пансион? - это я опять пошутил не к месту, чтобы разрядить обстановку.
Странное чувство, схожее с прострацией: будто изъяли нас из настоящего времени и перенесли во времена оны, невероятно далёкие, по крайней мере, лет на тридцать назад. И непохоже было это чувство на всё, чем жил раньше, будто стал другим.
Любопытно оказаться в прошлом. Походить по залам музея, неторопливо в витринах экспонаты рассматривать. Тепло, светло, тихо. В этом настоящем-прошлом, где мы были пару минут назад, в зале ожидания, было сумрачно и холодно. Слезливые стёкла, ошкрябанные метелями, толком свет не пропускали, и кожух круглой печки-голландки не источал тепло, к нашему прилёту печку не истопили. Полный некомфорт. В самолёте особого тепла не было, но там хоть не свистел ветер.
Ясное дело, не такие уж и важные мы особы, нас запросто выставят на улицу, а дверь на замок закроют.
- Грязевых бассейнов у нас хватает,- коротко и негромко засмеялся шофёр. - Ресторана нет. Магазин один, через пару часов закроют. Отовариться надо – завезу попутно. Контора не работает.  У нас в пятницу половина посёлка на рыбалку уехали.
- Попали,- сказала Елизавета Михайловна, её голова работала с безжалостной ясностью. - Ладно, определимся с ночлегом. Вы нас отвозите на квартиру, покажите по дороге магазин. Потом, осмотревшись на месте, определим, что и как. Согласны, Глеб Сергеевич?
- Мне-то чего соглашаться, я – пристёгнутый. Лишь бы вас устраивало.
- Вроде из постояльцев у Демидыча никого нет. Видел его сегодня. Трезвый,- водитель отбросил окурок в сторону.
- Точно,- радостно сказала Елизавета Михайловна. - Демидыч, Истомин должен нас встретить. Кто он, что он – не важно. О нашем приезде он предупреждён, должен встретить.
- На чём хрыч вас встретит?  На багажник своего велика посадит? Барин поселковый. Ишь, ты, Истомин!  Истомины, значит, лентяи, лежебоки. Наш - фитюлька, никакой не туз. У него, что и есть, я говорю, так старый велосипед. Внук на нём катается. Сто лет тому коню от роду. Честно сказать, хорошо Демидыч пристроился,- в голосе шофёра явно проскальзывали завистливые нотки. Губы расплылись в розоватый кисель, а глаза заволокла маслянистая плёнка, когда он покосился на Елизавету Михайловну. Вроде бы смотрел с бесстрастным видом, а как бы и нет. Схожее выражение, не раз отмечал, такое бывает у Зубова, когда тот разбирает достоинства женщин. Шофёр – бабник. Вон, и ухо оттопырил, как любопытный щенок. Показалось, что шофёр, однако, подосадовал на себя за неуместную болтливость. - Демидычу деньги платят, в тепле, старый хрыч, обитает. Держи язык на замке,- вот и всё его занятие: ничего не вижу, ничего не слышу. Если и встретит, то у крыльца. Думаю, хоромы приготовил, печь протопил. - Шофёр поторопился перевести речь на другое, коротко буркнул,- с этой погодой одни накладки. Нет бы, зима как зима была, лето – так тепло, а то весна в осень переходит. Ни тепла, ни…
Ветер пронизывал. Шофёр не торопился залезать в машину. Озирался по сторонам, будто его друг откуда-нибудь из-за угла вот-вот вывернется. А может, поморозить нас решил, чтобы сахаром поездка не показалось. Что-то водитель мне показался подозрительным.
Что ни тепла, ни чего другого не ожидалось, как бы в подтверждение, метнулось белыми мухами. Запуржило. Метельная кутерьма завилась роем. Под ногами зачавкала серая кашица. И не остатки минувшей зимы вытряхивались с неба, а как бы шла примерка будущей зимы.
Из слов шофёра должны мы были получить начальную информацию, в таком посёлке всё всем известно, что намечалось строиться, кем, когда, из его слов должно было сложиться нечто существенное, какая-то истина, от которой по необходимости можно было бы оттолкнуться. Но мне не хотелось делать никаких усилий, чтобы расставить слова для ответа в нужном порядке, а водила ничего не прояснил.
Обычно говорят, что дождь в дорогу – хороший знак. Это когда домой едешь. Почему-то подумалось, шофёр знал, что должна прилететь женщина, раз с Демидычем перекинулся словом, тот эту новость никак бы не утаил. Не ожидал только, что сопровождающий будет. Подивился про себя, Елизавета Михайловна продуманной оказалась.
Я испытал острое желание схамить шофёру, так, без причины, но превозмог.
Логике подчиняться надо. На каждое сказанное Елизаветой Михайловной предложение, готов был наложить музыку, распростереть руки и начать дирижировать. Магазин – это хорошо, тёплая квартира – ещё лучше. Два дня ничегонеделания – великолепно. Убаюкивающе шепчу заклинания, с придыхом, так, чтобы моё состояние женщина поняла, молчу. Ответ имеет огромное значение. Кто говорит «да», тот становится обязанным.
Не знаю почему, но и наступившее молчание Елизаветы Михайловны и вибрирующая в воздухе интонация слов - всё проникновенность рождали. Не бывает ничего из ничего, всему своё начало, свой срок.
Бог его знает, с чего Ярс назвали Ярсом. Оно конечно, надо всегда поинтересоваться местом, куда лыжи навострил. В каких-то справочниках есть информация.
Пара улиц унылых одноэтажных домишек, все на одно лицо, да и лица мне показались хмурыми. Некоторые облицованы вагонкой – впрямую, в косую. Два-три покрашены зеленью. Низкие крыши, кровли дощатые, кое-где мох на них виден. Обогнали месивших грязь, тащившихся пассажиров. Шофёр никого не подобрал. Машина ехала медленно, так разглядеть всё было время. Редко где что-то вроде огорода. Зелёными кущами и не пахнет. Даже заборами дома не огорожены. Покосившиеся сараюшки на задворках. А люди живут, привыкли к этому. Чем они тут заняты? Рыбу ловят? Отделение совхоза, что ли? И какая им разница, что я думаю по тому или иному поводу. И так как я человек своих особых правил, то частности и условности мне ни к чему. Что вижу, о том и думаю. Думаю, что в этой дыре можно застрять надолго. Думаю, что в межсезонье, когда льют дожди или пуржит, когда тоска навалится, все пьют, наверное. Мне-то всё равно. Могу до отпуска здесь просидеть. Рыбу ловить буду. Щуки голодные после зимы. Голодные не только щуки, но и мужики-рыбаки.
Мысль то туда торкнется, то сюда. И никаких ответных протестующих жестов. Ладонь даже не трепыхнётся. Губы, правда, шевельнулись. Прояснить некоторые вещи хочется, но я ещё как бы не в себе. Через какое-то время вернётся обычная чёткость суждений. Тем не менее, стараюсь размышлять как можно трезво, нащупать точку опоры. От чего начать отсчёт? Хорошо, что наступила пора белых ночей. Хорошо, что не грохнулись где-то на пол пути.
Мысли один круг замкнули, вернулись на исходные позиции. Что ни говори, а много бы отдал, чтобы оказаться на десяток лет сзади, но вернуться со знаниями, которые теперь у меня есть. Зная и про «перестройку», и про ваучеры, и про распад страны, и про то, что деньги попросту уворует государство у нас, можно было бы подготовиться. Домишко купить в тёплых краях.
Что, в конце концов, я конкретно имею против чего-то? Воспоминания о чём-то светлом, о моментах любви, о взглядах, о прикосновениях,- всё это заполняет душу, хранится глубоко внутри. Беспокойство – оно есть, но пережить его можно. Не по себе от шофёра,- так мне с ним детей не крестить. Ведь мы часто ценим человека не за то, что есть он на самом деле, а за то, как он подаёт себя. За оболочку, за должность, за умение соответствовать. Не казаться хорошим надо, а надо быть хорошим.
Я отметил пытливое, вежливое любопытство в глазах шофера, маслянистую липучесть его глаз. Тревожнее они становились. Глаза, не умеющие ни на секунду задержаться на человеке, они, как и цвета не имеют. Начальство здешнее возит, а начальник в таких местах – бог. За принадлежность к касте особо отмеченных, за одно это шофёру следовало вмазать.
Труда не составляло понять, что сейчас он взвешивает все «за» и «против», все свои возможности, прикидывает пользу от нас, верняк, так сказать, запишет в свой блокнотик очередную победу или строчка чистой останется. И нетерпеливое недовольство пробивалось, и как бы недоумение.
Шофёр перешагнул в себе через что-то, облегчённо откинулся назад. Решение было принято.
Глупо бить человека, который помощь предложил. Ведь он не чванился, независимо от внешних обстоятельств, независимо от настроения, просто как его язык поворачивался, обращался то на «ты», то на «вы», без всякого официоза. С этим бычарой я не справлюсь. Нет пока причины лезть в драку.
Меня как бы потешил тон и желание шофёра приударить. Зная немного Елизавету Михайловну, я предполагал её реакцию. А там чем чёрт не шутит: для каждой случайной встречи своя приманка. Есть такие мужики, подход к любой бабе найдут.
Скорее бы довёз, что ли. Почему-то хотелось поскорее избавиться от шофёра. Втиснуться между ним и Елизаветой Михайловной. Мне надо было проникнуться ситуацией.
- Вы меня ещё не знаете,- не раз с непреклонной убеждённостью говорила нам Елизавета Михайловна, для острастки сжимала кулачок, когда мы чем-то выводили её из себя. На стройплощадке все мы были своими. Там и времени для узнавания было больше. В командировке особое время, спрессованное, что ли.
«Вы меня ещё не знаете!»
Хмыкнул. Как ни поворачивай женщину, она обязательно выставит на божий свет особенную чудинку, другой покажется. Меняется. И время тут ни при чём.
«Нашей сестре поплакать слаще сахара». Кто это так высказался относительно женских слёз?
Случается, взгляд на чём-то постороннем задержится. И дурацкая мысль придёт в голову: «Я это вижу в первый и последний раз. Я никогда это не увижу». И начнёт мысль швырять из стороны в сторону. Какое мне, спрашивается дело, до сарая, до одинокого прохожего, до собаки, перебегавшей улицу? А вот же, никак не смириться с тем, что прожитое мгновение, запечатлевшись, сзади, оказывается. Оно ведь и могло не быть, а было. Уметь перешагивать через всё надо. Перешагнул,- того, как бы, и нет. Подведи черту, взнуздывал себя раньше, взнуздай и теперь. Раз посчитал, что вырос из прошлого, зажил новой жизнью, то нечего примеривать старые одежды, режь скорее пуповину, пусти душу пастись на подножный корм.
В ранней молодости свойственна людям чувствительность, с годами она вытекает из нас, пробка, наверное, плохо притёртой оказалась. А потом, после временной подвижки, что-то снова начинает припоминаться, снова в тугой клубок, без начала и конца, замышленное собирается.
Пришла пора новое время узнать? Вот это чуть ли и не бросало в озноб, не повергало в панику. Что говорить, о чём говорить, какие слова отыскать в загашнике, тон, ещё соответствующий подобрать надо. Если и вести разговор, то только в льстивом плане, сулящем кое-какие выгоды и милости. Каким хотят меня видеть, таким и предстану.
Обо всём вроде помню, всё имею в виду, всё предусмотрел, всё учёл, а такое ощущение, что просчитался в главном, упустил, забыл, мчусь в преисподнюю. Что-то мелкое, вчера ещё нестоящее, сегодня искало выход. Оно было и во вчерашнем дне, и в позавчерашнем, и в идущем дне оно есть, наверное, оно и частью дня будущего будет – все это как бы принадлежит всем, но от меня исходит. Для других это мелкое вроде невесомости, оттолкнулся, и плыви без верха и без низа вне времени. То вспоминаются события в мельчайших деталях, то дни нелепо пропадают, а тут морось дождя всё скрыла.
Смотрю, а сам не знаю, зачем смотрю. Не понимаю. Мне нужно время, чтобы привыкнуть. Я ни за что не отвечаю. Я даже и не охранник, не расписывался ни в одном документе. Я просто хороший человек, который сопровождать согласился. На два шага всегда сзади.
Хорошо, когда есть хорошие люди. Чем плох водила, раз взялся подвезти до гостиницы? Чем плох я? Родился – живи. И знать больше ничего не надо. Только вот одни рано родятся, другие позже. Деревья зимой не растут, а человек растёт. Трава разом из земли пробивается, почему бы и человечеству, всем людям, разом чем-то не озаботиться? Да хоть тем, чтобы люди одного знака похожими в один месяц рождались. А в этом ли суть? Суть в пользе друг для друга. А ещё суть в том, что мне хочется взлететь, и летать высоко и кружиться. Выше туч дождя нет.
Мне захотелось, кому-то ещё захочется. Правильно, на небе грязи нет. И дождик там не мочит, лужи, которые исходом дождя являются, вниз льются, всё равно как вода из решета. Одно плохо, что на небе уединиться с женщиной негде, там и гнездо не совьёшь. Боги хоть и летали по небу, но на Олимпе предавались кутежам.
Не пропадает ощущение обмана: не сидел я в аэропорту, никуда не вылетал, и ни о какой женщине никаких мыслей не было. Во сне, что только не причудится. Но для разнообразия разумное что-то следует сделать. Например, оставить всё как есть. Ведь в нынешнем положении вовсе нет ничего необычного – хаос мыслей и непредсказуемость дальнейшего. Пытаюсь сосредоточиться. Пытаюсь предугадать возможную реакцию, как шофёра, так и Елизаветы Михайловны. На лицах их не отразилось ничего сверх того, на что надеялся. Это миф, что по лицу что-то можно распознать.
Как сказала в аэропорту Елизавета Михайловна: «Между прочим, на тебя приятно смотреть, когда ты в костюме». А я, как дурак, расплылся в улыбке, поправил даже лацкан пиджака, всем видом демонстрируя удивление, как будто и сам не заметил, откуда этот пиджак на мне оказался.
Теперь я знаю, что связывать себя надо с такой женщиной, которая поддержит, когда ты всё потеряешь, которая поверит обещанию, что я всё сделаю, чтобы всё наладилось. Рядом должна быть женщина, которая, несмотря на то, что ничего за душой у меня нет, поверит в мои мечты и примет меня. Не за что-то, а просто так. Внезапно дошло, что чем сильнее любишь кого-то, тем лучше тебе самому. Рядом должна быть женщина, которая пройдёт с тобой путь в пол века, которая не попрекнёт, не перестанет любить через те же пол века.
Я не ною. Я притерпелся. Притерпелся, да не совсем. Чувствую, как от мыслей, морщины на лбу заходили ходуном, брови пару раз дёрнулись, и губы обиженно поджались.
- Универмаг наш,- проговорил шофёр, кивнул при этом налево. - Цены московские.
Вряд ли, тысячелетие назад, когда Москва была зачуханной деревней, цены на торжищах были соразмерны ценам в тогдашнем Париже или Афинах. Цены в Ярсе жадность окучивала. И не дрожь восхищения и не почтительность от этого рождались, а пробирал озноб. Гулял порывистый ветер беспредела по стране, и слова окропляли лицо охлаждающим дождичком. Поздно, теперь ничего нет, что могло бы перечить, унять, сладить с беспределом. Он – владыка.


Рецензии