Дождь - вода небесная

Третьи сутки сыплет и сыплет дождь. Небо сошло на землю, заволокло её душным облачным туманом. Дождь шуршит по крыше, третьи сутки кто-то постукивает ногтями о карниз окна — это капли: тук-тук-тук...
    Вера Юрьевна проводила мужа в часть, и день завертелся в привычном однообразном ритме: младшего — в детсад, старшего — в школу, стирка, уборка. В магазин привезли дыни, в очереди — встречи и разговоры с другими офицерскими жёнами. Жена комбата зовёт к себе, предлагает роскошную импортную кофточку: брат, моряк торгового флота, прислал, а кофточка мала. Вера Юрьевна примеривает — в самый раз. Покупает. Дома любуется перед зеркалом. Только зачем? Для кого здесь, в небольшом посёлке, наряды?
    В полдень приходит старик Толбухин — местный житель, рыбак и великий философ. Он приносит свежей плотвы, угощается крепким, специально для него заваренным чайком.
    — Житуха! — говорит он, чмокая тонкими губами, держа сахар за щекой. — Изморщинила, выбелила, сделала дурака чуть поумней — теперь бы в самый раз изначала в дорогу. Ан нет, Вера Юрьевна, пора умнику на погост. Несправедливо, несправедливо. Всё одно что точил пилу, ладил, полировал ручки, а как довёл — бросай на помойку. Несправедливо...
    — Отчего так мрачно? Вы ещё поживёте долго, — улыбается она.
    Он смотрит на залитые дождём стёкла, переводит взгляд на сетку с дынями, закуривает папироску. Руки у него загорелые, сплошь в трещинках морщин, как кожа дынь.
    — Занепогодило-то как, — говорит Вера Юрьевна.
    — Дождь — вода небесная, — вздыхает старик. — У вас кофта больно красивая.
    — Купила сегодня...
    Осенний день быстро и незаметно впадает в сумерки, загораются ближние и дальние огни посёлка. Муж вернётся поздно: сегодня у них собрание. И вот уже улеглись дети. Тишина. На экране телевизора — привокзальное безлюдье, Анна Каренина, пасмурный перрон, женщина падает под колёса...
    Потом выступает молодая щекастая доярка, даёт интервью журналисту.
    Она «безмерно счастлива», что её выбрали депутатом поселкового Совета.
Анна Каренина и безмерно счастливая доярка...
    На столе, на жестяном подносе, желтеет дыня — красивая, с золотистым бочком. Другую съели дети. Вере Юрьевне хочется её написать, уж не маслом, хотя бы акварелью. Как давно она не брала в руки кисти, не ощущала чудесного запаха масла, красок, скипидарного духа разбавителя. В чулане, в сундуке, пылятся холсты, альбомы, этюдник с палитрой. «Завтра поставлю натюрморт с дыней и попишу, — думает она. — Сегодня лень, устала».
    Дождь всё сыплет и сыплет, постукивают о карниз капли. Тогда тоже был дождь. И дыня...
 
    Тогда она жила в Ленинграде и преподавала в вечерней художественной школе на Таврической улице. У неё занимались люди разных возрастов, и влюбился в рыжую некрасивую Веру Юрьевну восемнадцатилетний Никита Велицкий. Почему именно он? Может, она больше других уделяла ему внимания, чаще присаживалась к его мольберту, но ведь Никита был самым одарённым её учеником.
    Однажды он задержался дольше всех, дописывая натюрморт с дыней. У неё были ключи от студии, они вышли из школы вместе. И незаметно Никита проводил её до самого дома на улице Плеханова.
    С тех пор это часто повторялось.
    — Почему ты меня провожаешь? — как-то спросила она, будто не догадывалась почему.
    — Если вам неприятно — не буду.
    — Нет, отчего же...
    Ей нравились его провожания. Странное чувство юноши к тридцатилетней учительнице ещё можно объяснить — это случается. Необъяснимо другое: она стала думать о нём. Она называла себя дурой, ненормальной, а сама, идя на занятия, начала подкрашивать ресницы, чего никогда не делала, чаще смотреться в зеркало. Она считала своё лицо неинтересным, блёклым, но бывало — от хорошего ли настроения, от удавшейся ли работы, — оно казалось даже красивым, и тогда становилось обидно, что её никто не видит.
    «Дождь — вода небесная», — вспомнила Вера Юрьевна слова старика Толбухина. «Тук-тук-тук», — капало за тяжёлой голубой занавеской, монотонно, ровно, как часы...
    Тогда тоже шёл дождь, но не такой, а шальной, тёплый, пляшущий в лужах с пузырями. Она и Никита стояли у входа в школу, ожидая, когда утихнет дождь. А он и не собирался утихать. У обоих не было ни зонтов, ни плащей.
    — Пойдём, — весело предложила она.
    — Пойдёмте.
    Её лишь смущало, что намокнут волосы, испортится её укладка. Тогда он, словно угадав, остановился, вынул коробку с красками из полиэтиленового мешка, надорвал одну сторону.
    — Покройте голову, — сказал, подавая получившийся капюшон.
    — Спасибо.
    У её старинной парадной, где обычно расставались, она впервые пригласила его зайти. Обсохнуть, переждать дождь.
    Они пили кофе, он рассматривал развешанные по стенам масляные этюды, акварели, рисунки. Заметил на серванте пачку сигарет:
    — Вы курите?
    — Нет.
    — А вы замужем?
    — Нет.
    — Почему?
    — Никто не берёт. Старая и некрасивая.
    — Вы красивая...
    Вообще у неё были варианты. Один ухажёр — пожилой и очень носатый, инженер-экономист. Ужасный экономист. У него и сентенции экономические: что «наука зарабатывать без науки тратить — беда...», «в этой жизни расчётливая скромность лучше нерасчётливого достатка...» В этой жизни. В какой ещё? В загробной?
Ещё имел виды на неё художник с телевидения. Хороший человек, умница, добряк, но, как равновесна природа, любил заложить за воротник. У того — свой афоризм, уже питейный: «Великая разница между пьющим токарем и художником. Что для первого помеха, для второго — инструмент...»
    Без этого инструмента она его и не видела.
    Самым серьёзным вариантом был капитан Борис Борисович Сушкевич, оканчивающий военную академию, после чего ему надлежало вернуться в свою часть под Архангельском. Этот — дядя правильный, спокойный, ровный. Он и относился к ней ровно — как она говорила, «нитонисёшно». Когда Сушкевич предложил ей поехать с ним в качестве жены, она сказала:
    — Сушкевич, а если я к тебе равнодушна?
    — Тогда не поезжай, — невозмутимо ответил он. Капитан был необидчив, пропускал мимо ушей любые насмешки.
    — Хорошо, Сушкевич, я подумаю...
    Конечно, капитаны на дороге не валяются, тем более такие правильные и необидчивые. И она склонялась к мысли выйти за него и уехать в Архангельскую область, где, наверное, придётся ей преподавать рисунок в обычной средней школе.
    И вдруг Никита Велицкий...
    Она вспомнила, как он и Сушкевич встретились у неё дома.
    — Знакомься, Сушкевич, это мой самый одарённый ученик.
    — Очень приятно...
    Никита листал альбом репродукций. Он был раскрыт на картине Пукирева «Неравный брак».
    — Кажется, сей старикан увёл у автора эту драгоценную девушку, — блеснул Сушкевич.
    — Сушкевич, откуда ты такой эрудит? — удивилась Вера Юрьевна.
    — С кем поведёшься.
    — Если девушку можно увести, она не драгоценная, она ничего не стоит, —сказал Никита.
    — А как вам абстракционисты, молодой человек? — поинтересовался Сушкевич.
    — Ничего. Любопытно порой.
    — Не скатитесь в болото этих леваков.
    — Не скачусь. Я не круглый...
    «Дурак», — мысленно добавила Вера Юрьевна и, чуя напряжённость неравных своих гостей, предложила к столу кофе.
    Потом, когда Никита ушёл, Сушкевич заметил:
    — Задиристый твой самый одарённый ученик.
  «Ах, Сушкевич, Сушкевич, — подумала она, — тебе бы его ум и душу, а ему — твой возраст...»
    Когда Никита узнал, что она собирается выйти замуж за капитана и уехать с ним, он страшно расстроился, чуть не плакал. Они даже сели на лавочку в Таврическом саду.
    — Я всё равно буду всегда любить вас, — сказал он упрямо.
    — Глупый, милый Никита. Выбрось это из головы.
  — У меня не в голове...
    «Где он теперь? Прошло десять лет. Сколько ему? Двадцать восемь. А мне в декабре сорок», — думала Вера Юрьевна, слушая дождь.
    Она опять надела новую кофточку, покрутилась у зеркала. В дверях звякнул замок, в прихожей захрустела плащ-палатка, заскрипели хромовые сапоги.
    — Шеф-повар, кушать желаю страшно!
    Так он всегда говорил, приходя. Почему «шеф-повар»? Почему «кушать»?
    — Хочешь анекдотик? Сегодня поведали.
    — Если короткий.
    — Короче не бывает. Лежат в канаве два кирных мужичка. «Ты меня уважаешь?» — спрашивает один. — «Я тобой горжусь, Федя», — отвечает другой. — Сушкевич захохотал.
    — Тише, дети спят...
    Он ужинал на кухне, с аппетитом ел жареную плотву с картошкой.
    Дождь тоскливо шумел и шумел за окном, а бодрый Сушкевич рассказывал о собрании, о предстоящем приезде высокого начальства.
    Потом попросил дыньки. С аппетитом съел несколько ломтей. И не заметил новую импортную кофточку на жене.