Церковь на холме

Душа — собеседник мозга, его визави, а может, голограмма его, а может, то место, куда мозг складывает не возможные им воспроизвести эмоции.


В окно, пронизав насквозь белую занавеску, косо воткнулся столбик солнечного света, качалась невесомая кисея пыли в воздухе комнаты, хрипло, неохотно, с запинкой крикнул петух у соседей, в кровати, нагретой за ночь, хорошо, вставать ужасно не хочется.
Ржаво скрипнула толстая белая дверь, вошла бабушка. «Проснулся? Вставай, соня, времени много уже», — сказала она и добавила, разметая по сторонам занавески: «Завтрак на столе».

Потом мы, наша ребячья ватага, бесцельно прохлаждались по окрестностям, бродили в березовой аллее, глазели на зеленую речку с моста, играли на лавке у клуба засаленными и рваными картами в дурака, болтали, сочиняли.

Был такой день лета, когда небо накрашено сочным, темно-голубым совершенно равномерно, на всю его необъятную даль, белым клочком ваты облако, высокое, в одиночестве висело на нем, жарко и совсем безветренно.

В карты надоело, болтать тоже, мы сидим на лавке у забора молча, в густом аромате куста смородины, растущего по другую сторону, веточки его, усыпанные черными глянцевыми шариками ягод, торчат наружу, и мы рвем их горстями и лопаем.
Мне захотелось что-то сказать вдруг, но я осёкся, на холме, далеко, сквозь зеленые кудри листвы, буро мелькнуло.

Скоро всем наскучило так просто сидеть, и ребята разошлись по домам, а я, мучимый любопытством, пошел туда, в сторону холма.
Дорога крутым подъемом долго и нудно забирала крючком, и когда уже желание идти дальше пропало, вдруг споткнулась, рассыпалась о вершину холма, о погост на нем, спрятанный под густым ковром деревьев, о старые, скошенные временем кресты и плиты гранита во мху. Между могил петлял ручеек тропинки, он поднимался вверх к истоку, к щербатой, темно-кирпичной, старой и разрушенной церкви, я потек по нему, разглядывая старинные надписи на могилах.

2-я часть, в церкви.



Когда-то оштукатуренные стены во многих местах оголились плешами, обнажив мясо кирпича, словно с храма содрали кожу. Колокольня без колоколов и без луковки купола, наверх поднимается узкая, винтом лесенка.

Крыша в месте наоса обрушилась, громоздясь теперь на земле бордовой горкой, поросшей кустами, на щербатых, будто больных оспой, закопченных стенах лики святых совсем не видны, они покрылись слоем пыли и жирной черной сажи.
Я забрался на самый вершок кирпичной горки и долго стоял там, над головой замерло бездонное, умытое небо, было удивительно тихо и умиротворенно.

Пора домой уже, оранжевое солнце покатилось к горизонту, надо идти и мне, только подумав и сделав шаг, чтобы спуститься, взгляд мой уловил что-то в углу, за кустарником и высокой, в рост, крапивой, что-то, не похожее на все вокруг, я спрыгнул вниз, долго возился, обламывая упругие ветви и борясь со жгучей крапивой, пока не открылось мне это...

Из самого угла на меня кротко смотрела Мадонна со Спасителем на руках, посреди черных и разбитых стен она, обнявшая младенца, была нетронута и светилась светлым пятном.

Я замер, пораженный этим, и долго не мог оторвать взгляда от ее черт, она же, без упрёка, просто и добро, смотрела на меня.