Материализация духов или восемь плюс один. Глава 4

Глава 4

Как Ленка и предсказала, кажется 20 января, мне позвонила моя однокурсница, фамилию и имя которой я едва припомнила, и сообщила, что наш бывший староста, а ныне "лайт" (light) олигарх Слава Оленин решил раскошелиться, а посему приглашает  всех, кто учился с ним, помнит и любит, на Татьянин день в свой ресторан "Коммуналка".
 "Пойдешь? - спросила она - Говорят, это весьма модное заведение в стиле советского ретро. Дизайнер остроумно воспроизвел "систему коридорную на тридцать восемь комнаток...". Ну помнишь, как у Высоцкого?"
Я хотела сказать "нет", но почему-то произнесла "да".
И вот настал Татьянин день.

Я почти ни с кем в течение последних двадцати лет не виделась. Увы, никто не похорошел. Нет мы все еще были ничего, но "юность ушедшая" все же не бессмертна. Однако, прошло полчаса, мы свыклись, пригляделись и стали друг для друга прежними. Рассказывали, кто где работает, сколько детей родил, вспоминали выездные практики, археологические экспедиции. И спиртное было не причем, когда мы заново обретали друг друга. Радостное возбуждение распространялось, словно благодатный огонь в храме. Слышался звон бокалов, смех и возгласы, типа: "Ну ты, старик, брутален!", "Людочка, дай мне за тебя подержаться! - Ну, подержись, подержись!", "То есть как это ты меня не узнаешь? - А если в профиль?"...
По залу прохаживался гордый лайт олигарх Олейников, со всеми обнимался и говорил что-то прочувственное. Дошла очередь и до меня:
"Привет, Баута! А ведь мы с тобой так ни разу и не целовались,"- произнес он, и улыбнулся. Улыбка получилась покровительственно-снисходительная. Впрочем, олигархи, наверное, по-другому и не умеют.
"С какого бодуна  я должна была с тобой целоваться?"- удивилась я.

- Так я, вроде, за тобой ухаживал...
- Что-то не припомню.
- Ну я же за всеми ухаживал, значит, и за тобой.

Я рассмеялась, а Олейников сказал: "Рад, что я тебя развеселил. А то вид у тебя какой-то неприкаянный. Что-нибудь случилось?"
- Отцепись, не приедайся, - припомнила я популярное во дни нашей молодости выражение.
- Ну ты дерзкая!- лайт олигарх Олейников вполне искренне удивился такому к себе панибратскому отношению и отошел озадаченный.
Впрочем, мне было не до него. Сейчас, когда я снова окунулась в атмосферу своей студенческой жизни, мне вдруг очень захотелось увидеть Диму Елагина. Почему-то его здесь не было. Печально. Все пришли, а он - нет. Лучше бы наоборот....Я отыскала в толпе Карину Шедания. Она и Елагин учились в одной группе – искусствоведы всегда были очень дружны и я подумала, что, если мне и не суждено сегодня увидеть Димку,  то хотя бы узнаю, как его дела.
Когда-то Шедания считалась одной из самых женственных и очаровательных девиц на курсе. Волосы цвета осенней листвы, глаза, как зеленый крыжовник, личико – майская роза. Прямо фея Аптекарского огорода! К чести Карины надо сказать, что она была не только красива, но  и остроумна. Однажды она посоветовала мне готовиться к экзамену по политэкономии не по университетскому учебнику, а по политпросветовским брошюрам, которые она называла  «пособиями для пожарников». Дескать, там вся премудрость изложена доступно, емко и так просто, «как штаны пожарника». Шедания заговорила со мной, словно мы только вчера расстались – легко и непринужденно. Польстила, что я совсем не изменилась, а я ответила, что она еще больше похорошела, была просто красивой, а теперь красива во всех отношениях.

После обмена комплиментами я уж собралась с духом спросить, где Елагин, но тут Каринка воскликнула «ну, наконец-то!» и кому-то помахала рукой. Я невольно обернулась, в дверях стоял Дима Елагин. К нему  проворно подкатился официант со столиком, на котором выстроились бутылки. Я услышала, как Елагин бросил «сам разберусь». И налил себе фужер водки. Я отметила про себя, что он изменился. Не так внешне, как в  манере поведения. Невольно подумалось, что этот человек уже узнал цену себе и другим. Захотелось разглядеть его. Я подошла поближе. Его взгляд скользнул по мне, он встряхнул головой, посмотрел на меня сначала удивленно, а потом просто стоял и смотрел, что продолжалось довольно долго. Нас словно замкнуло, но какие-то люди заслонили его и наваждение развеялось. Я спросила себя, что это было? Своего рода вольтова дуга, частный случай четвертого состояния материи?  Но ответить не смогла. Однако, почему-то вспомнилась загадка кумихо.

Мы болтали о всякой чепухе с Ниной Гарус с кафедры славян. К нам подошел Паша Королев и пригласил меня танцевать. С Пашкой мы учились в одной группе, он был старше всех, и, кажется,  единственный, кто успел обзавестись женой, а через год и ребенком. Он был красив, высок и, что немаловажно, считался любимым студентом "деда"  - Андрея Феофановича Аничкина - почетного академика всех возможных академий и всемирно признанного эксперта по истории культуры России 19 века.
 Играла медленная музыка, под которую либо обнимаются, либо разговаривают. Мы разговаривали. Вспомнили,  как я морально убила старика Феофаныча фразой из своей курсовой, что только революция 1917 года освободила русского крестьянина от векового рабства.
  Отсмеявшись, мой партнер сказал: "А знаешь, Баута, теперь уже можно сознаться - я в тебя был влюблен".
 "Шутишь? Чтоб я не заметила, что в меня кто-то был влюблен? Я же не дубина стоеросовая."
 "Нет, правда," - ответил Паша буднично.

 "А я тогда была влюблена в Диму Елагина,- зачем-то в ответ  сделала и я никому не нужное признание, - Ты, кажется с ним вместе работаешь?"
 "Ну, да. Димка нынче возглавляет кафедру истории искусства, а я пока старший препод кафедры истории России.".

Танец закончился, и я вернулась к своим "подругам" за стол. Вскоре подошла официантка, чтобы сменить посуду.  Обращаясь только ко мне, она почти пропела:
 "Делайте выбор, делайте выбор!" - глаза официантки были странные - один черный, другой крапчатый - золотисто-каре-зеленый, словно узор в калейдоскопе.
 "Что ?» - переспросила я.
"Десерт: пирожное, мороженное...мороженное, пирожное".
Я было открыла рот для ответа "конечно мороженное", но официантка удалилась, подмигнув мне разноцветным глазом.
 "Пьяная, что-ли?" - сказала Нинка.
И тут снова появился Пашка, взял за руку и привел (вот, глупость-то!) прямо к Елагину со словами "сейчас объяснился Бауте в любви, а она говорит, что все университетские годы только о тебе и мечтала."
У меня бухнуло сердце, а Елагин, крутанувшись на ноге, воскликнул:
 "Твою мать! А где ж ты была пять лет назад?"
Цифра меня удивила, но это уже потом. Не спрашивать же, почему пять, а не двадцать пять. Я что-то промямлила, дескать
"Димочка, ты  был такой красивый, прямо как...",- я хотела сказать ахматовский "сероглазый король", но не успела.
Елагин резко перебил:
 "Вечно мне говорят, что я похож то на Немцова, то на Газманова, то на кого-то там еще, сейчас не упомню".
Я стояла дура дурой и, не зная, как выйти из разговора, задала вопрос из серии "в огороде бузина..":
 "Занимаются ли у вас на кафедре символизмом?"
 "Каким символизмом? Русским, зарубежным?"
 "Меня Сомов интересует", - назвала я первую вспомнившуюся фамилию художника и, кажется, попала в точку.
 "Это тебе в Третьяковку надо", - раздражение в его голосе не убывало. Дальнейшие слова были произнесены тем же нервическим тоном:
 "Ты мне тоже нравилась. А сейчас, извини, я смущен, я пойду..."

 "Делайте выбор, делайте выбор!" - это странная официантка вывезла столик с десертом.
Мне не захотелось оставаться больше в этой "Коммуналке", да и дома ждали. Будильник на допотопном серванте (предметы интерьера выглядели подлинными) показывал 21.30. Я незаметно, не прощаясь, вышла в раздевалку, стала рыться в сумочке в поисках номерка и тут услышала голос Королева:
 "Баута, стоять!"
 "Паша, мне пора. Дочка звонила, волнуется."
 "Ну ладно, пойдем, я тебя до метро провожу.  Зима, скользко".
 "Тоже уходите?" - спросил, как из-под земли появившийся в гардеробе, Елагин.
Мы все трое выложили номерки на прилавок.
От стены отделился тонкий, в черной паре господин (другого слова подобрать не могу) с бледным, словно в гриме лицом, и взглянул на номерки:
 "Занятно! Восемь, один, девять", - задумчиво произнес он.
 "Что ж тут занятного?" - удивился Пашка.
 "Да вот: восемь плюс один - девять и еще девять. Девять, как известно, магическое число. Я, видите ли, каббалист. А как им не стать, когда вокруг тебя ряды цифр,  - и он   картинно махнул в сторону пронумерованных вешалок, - Смотрю, какой номер выпадает человеку, а это не просто номер, это судьба."
Не успел он закончить, как в раздевалку вбежали два друга. В прошлом, как я их знала, студенты-раздолбаи, а ныне уважаемые доценты кафедры археологии. У обоих ребят были чудные  фамилии  – Лихошерстов и Поросенкин. На курсе их называли не иначе как «Ваше Лихошерство» и «Амикошон». Взяв Елагина под руки,  они потянули его назад в зал с возгласами, что есть повод выпить.
 "Молодой человек, вы "судьбу" забыли!" - крикнул Пашка вслед Елагину и, догнав, отдал номерок с цифрой один.   

Королев помог мне одеть купленный неделю назад в Корее, похожий на восточный халат,  пуховик, сам влез в куртку, набросил капюшон и мы вышли на улицу. Дул свежий, с привкусом ванили, ветер.
"Странный какой-то этот гардеробщик. Может, наркоман?" - предположил мой спутник.
  Я не ответила. За последний месяц я много встречала подобных людей-духов и прекрасно поняла намек: мне нужно выбрать между единицей и девяткой. Хорошо, что до метро далеко, и я успела задать Пашке несколько вопросов:
 "Дима Елагин очень изменился.  Почему? - начала я с места в карьер, -  Раньше был милый, улыбчивый, обаятельный, а сейчас какой-то резкий и нелюбезный."
 "А что он тебе такого сказал?"
 "Сказал "твою мать, где ты была пять лет назад?". Что это за веха такая - пять лет?" - я понимала, что, скорее всего, спрашиваю о том, что меня не касается, но гардеробщик дал мне понять, между кем и кем я должна сделать выбор.
 "Ты разве не знаешь? Пять лет назад Димка развелся с первой женой, стал выпивать, сел однажды не очень трезвым за руль и попал в аварию.  Его опель Астра столкнулся с автобусом. Опель, естественно, всмятку, а Елагин почти полгода лежал, еле выжил. Университетские, конечно, его в больничке навещали, но постепенно нас всех вытеснила одна его аспирантка. Она и полы в палате мыла и такие бульоны ему варила, что он, из великой благодарности и большой любви, просто не мог на  ней не жениться. А как восстановился, неожиданно для нас, начал делать карьеру - докторскую защитил, профессора получил, стал завкафедрой".
 "А характер, - помолчав, добавил Королев - у него, действительно, изменился."
И тут я кое-что вспомнила, но Королеву об этом решила не сообщать и перевела разговор в шутливое русло: 
 "А тебя аспирантки берут под покровительство?"
 "Скорее я их. Если девица хорошенькая, то почему нет?"
 "Так и думала - "его превосходительство любил домашних птиц...", - съехидничала я ,- Ладно, спасибо, дальше не провожай, а то без тебя десерт съедят".
Распрощавшись с Пашей, я нырнула в метро "Новокузнецкая".
Вагон был почти пуст. Устроилась на сидении и всю  неблизкую дорогу до дома  вспоминала прошлое. Память подобна ленте Мебиуса.Человек, идущий по этой фигуре, вернется к началу своего пути, но только в зеркальном отражении самого себя.

Что меня связывало с Пашкой? Мы были добрыми приятелями и никогда, ни словом и ни полсловом он не давал  понять, что в меня влюблен. Правда, какие-то мелочи заставили сейчас задуматься. Однажды профессор Аничкин повел нас в Манеж на выставку русского костюма. В тот день на мне были новые туфли, которые так натерли ноги, что я уже реально думала, что сниму их сейчас  к едрене фене, и пойду от метро до музея босиком. Пашка заметил, что я все больше и больше отстаю, подошел с вопросом, чего я плетусь, а узнав причину, сказал:
 "Подожди, я сейчас !". На короткое время он исчез, а потом вернулся с коробкой пластыря.

В другой раз Королев спас меня от обязательных занятий физкультурой. Он, как мастер спорта,  сам вел секцию спортивной стрельбы, куда меня и записал, прихватив за компанию и мою лучшую на тот момент университетскую подружку. Нас так тогда и прозвали - "королевские стрелки". Прикольно было лежать на мешках, набитых песком, и целиться в десятку.
И еще один эпизод... Как-то наша группа получала в библиотеке учебники. Я, будучи девушкой субтильной, с ужасом смотрела на два пакета, набитых толстыми томами, не представляя, как я попру всю эту тяжесть до дома, хоть и жила в пятнадцати минутах ходьбы от  факультета. Уж и забыла, я попросила или сам Королев вызвался помочь, но точно помню, что мы вместе явились ко мне домой и бабушка кормила нас обедом.
Потом он ушел, а бабушка удивила меня, сказав " ты очень нравишься этому молодому человеку".
 "Да ты что, бабуль, он же женат!" - отмахнулась я от ее слов.
Бабушка рассердилась и безапелляционно заявила:
 "Ну и держись от него подальше!"
А потом я вышла замуж за  парня с другого факультета и с этого времени мои сокурсники перестали меня интересовать. Оставалось несколько месяцев до получения диплома. Я полагала, что все, что нужно, я от университета получила - муж, профессия...Чего же боле?
С Королевым мы, естественно, пересекались, но он перестал со мной разговаривать. Вообще. Я обижалась, но через пять минут забывала.
Прошло несколько лет, и я случайно встретила его на улице. Мы столкнулись нос к носу, я обрадовалась, захотела расспросить об университетской жизни, но он пресек мои восклицания: "Извини, я спешу. Обещал почитать дочке книжку перед сном, а мы ее рано укладываем". И был таков.

У Анненского есть замечательные стихи:
 "Среди миров в мерцании светил
  Одной звезды я повторяю имя
  Не потому, чтоб я ее любил
  А потому, что мне темно с другими".

Пашка - душка, влюбчивая натура,ему со всеми его пассиями светло. И vice versa, что по латыни  значит " наоборот". Вот и сдается мне, что сегодняшний обладатель номерка девять если не счастлив, то доволен, живет в мире с собой, в отличие от того, кому в гардеробе выпал номер один.

Итак о Елагине...
В самые первые дни нашей  учебы на факультете желающие записались на трехдневную экскурсию "по местам" русских народных промыслов. В одном городишке нас поселили в большую избу-гостиницу с русской печкой, лавками, длинным струганным столом. И еда предлагалась соответствующая - щи, квас, расстегайчики, блинчики. И стоило это "русское народное гостеприимство"   не грош, а целый алтын. Нас водили по мастерским, рассказывали, показывали и даже, за отдельную плату, разрешали самим раскрасить поднос, тарелку или глиняную игрушку. Остальное время мы гуляли, устраивали танцы, просто общались. Помню, осень была замечательная  -  вечера теплые, на небе звезды.  Именно тогда между кем-то и кем-то зарождались дружба, симпатии. И вот уже первые парочки уходили по тропинке и скрывались за деревьями...

Один смешной лохматый, чем-то  похожий на Франкенштейна, тип с грубым голосом, красной физиономией и нескоординированной походкой почему-то, едва познакомившись, спросил меня:
 "А не хочешь в полночь на кладбище прогуляться?"
Не знаю, от чего, видимо, от великого ума, но я согласилась.
Самое интересное, что ни страх, ни мистические чувства в тот раз меня не посетили. С часок мы посидели на скамеечке за оградкой какой-то могилки и вернулись в гостиницу. О чем мы там беседовали, я уж и не припомню. На следующее утро за завтраком Гриша Жилин (так звали моего ночного проводника) рассказывал  сокурсникам о наших с ним бдениях на кладбище. Я это поняла сразу, как только пришла в столовую, ибо вся компания, которую развлекал Жилин, посмотрела на меня с большим любопытством. Тогда-то я и обратила внимание на симпатичного мальчика со странным, слегка восточным разрезом серых глаз и темными, вразлет бровями. С этого дня и до последнего дня нашего совместного обучения, он уже не уходил из моего поля зрения. Я невольно отмечала, пришел ли он на лекцию, с какой девушкой сел, прикидывала. нравится она ему или нет. Не могу сказать, что он был "мой север, юг, мой запад и восток". У меня случались свои увлечения, нравилась наша компания, которая сложилась в первую же археологическую экспедицию на Белое озеро. Но моя симпатия, а может, и больше, чем симпатия, к Димке оставалась неизменной. Тем более, что за все студенческие годы, он меня не разочаровал, то есть подружкой не обзавелся. Дима ровно, по-приятельски общался со всеми однокурсницами - красотками и серыми мышками, отличницами и троечницами.
При встречах в коридоре мы здоровались, иногда я ловила в его взгляде что-то такое, что сразу поднимало мне настроение. Но он никогда не заговаривал со мной, не подходил. Только один раз... Помнится, мы с маменькой после второго курса отдыхали на Куршской косе. Вот, сидим мы в кафе, по сложившейся традиции переругиваемся... Тут я   вижу, как входит группа искусствоведов и Дима Елагин  с ними. Мои сокурснички располагаются за соседним столиком и делают вид, что меня не знают. Я собралась сделать то же самое, но тут Димка встал и подошел ко мне. Несколько общих фраз было произнесено, хотя и на том спасибо. Вот, собственно, и все обо мне и о Елагине. Вроде, и говорить-то нечего.

Но что странно - за те двадцать лет, что мы не встречались, совершенно посторонние люди сообщали мне новости из его жизни и каждый раз от услышанного оставалось устойчивое послевкусие - легкое сожаление об утраченной возможности. Правда,тут же мой здравый смысл приходил на помощь и говорил, что это все иллюзии - уж нам ли, выпускникам истфака не знать, что история не терпит сослагательного наклонения.Что это были за новости? Как правило, речь шла о событиях для Елагина судьбоносных.

Девица из редакции, где я работала и с которой мы порой гоняли чаи, как-то, между прочим, сообщила, что завтра идет на свадьбу своей близкой подруги. Та выходит замуж за аспиранта  кафедры истории искусств. Я спросила за кого, дескать, альма матер и мне не чужая. А в ответ услышала: "За Диму Елагина". Далее невесте и жениху были пропеты дифирамбы:  и красивы, и умны и т.п. - словом, «отпадная» пара. Прошло еще года три и уже  другая знакомая, на этот раз, из Третьяковки, поведала, что приглашена на крестины сына четы Елагиных.
А когда мы с мужем были в длительной командировке в Индии - новый привет. Жена одного из сотрудников нашего посольства, оказывается, в детстве дружила с родной сестрой Елагина, Дашей и часто ходила к ним в гости. Елагинская квартира была большая, со старинной мебелью, книг было много и цветов, а в коридоре стоял сундук. На нем маленький Дима разыгрывал со своими солдатиками битвы былых времен.

А вот и то, о чем я не стала рассказывать Королеву. Дима, я вспомнила, «твою мать, где была пять лет назад». Накануне того дня мне снился странный сон - я хочу открыть окно,но мешает ваза.Она изысканно красива. Декор в стиле арт нуво - двуслойный матово-зеленый хрусталь, по периметру узор - змея в зарослях клевера.Я пытаюсь переставить вазу с подоконника на шкаф, встаю на цыпочки, тянусь, но ваза выскальзывает из рук и ... падает. Просыпаюсь с сильным сердцебиением,пальцы еще чувствуют полированную холодную поверхность стекла, а мне очень обидно, что я разбила драгоценную вещь, которая досталась от... На этой мысли я окончательно возвращаюсь в реальность,и понимаю, что ваза мне ни от кого не досталась. Мало того, ее вообще не существует. И получается, я разбила то, чего не было.

Утром я отправилась в Институт археологии, чтобы собрать материал для статьи о «черных копателях».Перед интервью я зашла в буфет. Взяла чай с коржиком, огляделась в поисках свободного места, и увидела распивающих кофе «Ваше Лихошерство» и «Амикошона». Подошла к ним, думала, обрадуются. Но обычно веселая парочка в этот раз выглядела серьезно, даже печально. Причина выяснилась сразу после обмена приветствиями – оказывается, сегодня утром Елагин попал в больницу, больше они пока ничего не знали, но собирались к нему поехать. Мне стало не по себе. Очевидно, заметив испуг на моем лице, Амикошон сказал:
«Да ладно, может все не так уж страшно. Хочешь, поедем с нами?»
Я покачала головой:
«Не могу, у меня сейчас назначено интервью с вашим руководством.» Хотела добавить, мол, передавайте Елагину от меня привет, но потом подумала, что все это ни к чему, и промолчала.
Короче, я не поехала, и  Дима Елагин так и не вошел в мою жизнь. А что произошло с ним в "последующих сериях", я узнала только сегодня - Королев позаботился.

Моя шестнадцатилетняя дочка часто говорит "мы дети не любим, когда..." . Я отвечаю : "Ты уже не "деть". Она возражает,  "нет, я ребенок".  Когда я поступила в университет, мне исполнилось столько же лет, сколько ей сейчас. Я была маленькая, стеснительная, да и Димка был такой же. Девочка могла только нравиться, к другим шагам мы были еще не готовы. Наверное, это Грин и называл "несбывшимся".

 "Милочка, вас здесь не продует? - услышала я  надтреснутый голосок, - вам же не на суахили и не на идише, а на чисто русском наречии объявили, что поезд устал, дальше идти не хочет и просит всех его оставить!"
Я уставилась на маленькую сухонькую старушонку с гарусным ридикюлем и в меховом капоре, из-под которого выглядывала тощая рыжая косичка. Потом, с трудом переварив фразу, сказала "спасибо" и вышла из вагона. Старушка засеменила рядом, ворча под нос: "Люди совершенно не умеют поддерживать разговор, твердят мне всякий раз одно и то же: "Спасибо. Не ваше дело. Бабуля, не нарушайте режим." Очевидно, числят за городскую сумасшедшую. Удивительно шаблонная ментальность - не за что зацепиться. Правда, бывают и исключения, - назойливо продолжала она дребезжать.- Намедни один старый поэт принял меня за привидение Лили Брик и взялся пенять, что я, де, сгубила Маяковского".
«А на самом деле вы кто?», – спросила я.
«Для тебя, важно, не кто я, а кем я кажусь именно тебе. И именно сегодня. Завтра все может измениться. А вообще, деточка, «все мы немножко лошади, каждый из нас по-своему лошадь».
 Не желая далее раздражать старушенцию стереотипностью своего мышления, я поспешила вперед, но бабулька оказалась шустрой и, схватив меня за рукав,тоном заговорщицы прошептала:
"Ваза со змеей в зарослях клевера продается в антикварном салоне на Кузнецком...".
Несмотря на середину зимы, на улице было слякотно, промозгло - правильно песик Ося нас жалел. Хотелось побыстрее домой. Тем печальнее и нелепее смотрелась одинокая фигура человека, привалившегося к цветочной тумбе, из которой торчала осыпавшаяся елка.
  Я сразу узнала его. Бомжедух Христофор  что-то выковыривал своей алюминиевой ложкой  из консервной банки.
 "Вот, прану принимаю, нам, духам без этого никак невозможно, иначе не воспаришь. - сообщил он мне - Я за ней в Марьину рощу езжу. Там магазинчик есть в подвале.По пятницам тринадцатого скидки и подарки - чай с корнем мандрагоры или сушеные скарабеи к пиву. Если что, могу проводить."
" Раньше-то мы ее, то есть прану, из сосулек вкушали, - продолжал Христофор, -  В них собирались энергии космоса. Но теперь экология не та. Как верно заметил ученый муж Михайло наш, Ломоносов: " Широко простирает химия руки свои в дела человеческие..." Короче, травануться можно. И вообще, ты с сосулями поосторожнее – они чаще, чем кирпичи на голову падают. И дочке своей Дуньке скажи, а то некоторые ходят, глаз к небесам не поднимают ".
 "Какая она тебе Дунька, ее Лушей зовут ", - возразила я.
 "А внешне вылитая Дунька Буженинова, - покачал головой  Христофор , -  Ты не думай, она же, на самом деле, красавица была и, к тому же, остроумна, артистична... Ну ладно, что-то я много говорю. Видать, праны перебрал. Теперь твоя очередь рассказывать. Помнишь детскую считалочку  "царь - портной,...отвечай кто такой!"

Рассудочного выбора я так и не сделала, но  имя выговорилось сразу. Небо раздвинулось и в нем для меня засияли невидимые для других звезды.


Рецензии
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.