Целовать Бога в губы. Книга первая. Пролог. Ника

«Вырваться из круговорота рождений и смертей и в полной мере насладиться даром бессмертия может только тот, кто способен одновременно понять процесс погружения в невежество и процесс совершенствования трансцендентного знания».
11-я мантра Шри Ишопанишад.

Роман-драматургия в пяти книгах:
Книга первая. Пролог — «Ника. Шестикрылый Серафим»
Книга вторая — «Алина Ангел Ангелина»
Книга третья — «Ксения-чужестранка и её Престолы»
Книга четвёртая — «Далеко не святой Николас»
Книга пятая. Эпилог — «Райские облака садов цветущей сакуры»

Книга первая. Пролог — «Ника. Шестикрылый Серафим»

Что если современный виртуальный эксгибиционизм — от одержимости соцсетями до вебкама и индустрии порно — это не моральное падение цивилизации, а радикальный, бессознательный акт духовного милосердия? Что если цифровой ад алгоритмов — не бездна преисподней, а глобальная алхимическая реторта, в которой человечество отчаянно пытается сжечь вековую травму иллюзовного одиночества и разделённости с Божественным Источником? Последняя, обнажённая молитва эпохи?

Эти вопросы задаёт первая книга романа. Она открывается лаконичным рассказом, чьи первые ноты могут показаться обманчиво сентиментальными. Но уже очень скоро приторность исчезает: её вытесняет жёсткий сплав объективной, субъективной и литературной реальностей, в которых заперты и герои, и сами читатели.

Сюжет стартует на борту авиалайнера, летящего в Нью-Йорк. Молодой писатель, эзотерик и философ переживает лёгкий экзистенциальный кризис, поверхностно разыскивая свои выходы и входы. Его соседом по креслу оказывается загадочный Гарри Арчар. И возможно, после этого знакомства главный герой приземляется не просто в городе своей мечты, а в мире, полностью спроецированном его собственным сознанием и вытесненным бессознательным.

Культурные коды, социально-психологические маркеры и научно-экономические модели завязываются здесь в тугой узел. Космические смыслы о вечной природе души переплетаются с гуманистическими вызовами и ментальными травмами эпохи. Квантовая психология, нейробиология, теория игр и поведенческая экономика  — включая дилемму заключённого в любви —  разворачиваются на сцене жизни, где героям предстоит пройти через свой личный ад. В неоновом огне кольцевых ламп — словно на современных кострах святой инквизиции — дотла сгорают маски ложного отожествления, испепеляя вековую травму стыда, страха и разделённости. Через это радикальное очищение плоти и духа концепция «постыдной тайны» разрушается, а освобождённая Тень рассеивается, возвращая чистую душу к её Истинному Источнику — к вечному блаженству и Абсолютной Любви.

Роман «Целовать Бога в губы» — зрелая, глубокая и стилистически безупречная интеллектуальная проза. Это чистокровный метамодерн и кросс-жанровый манифест, виртуозно балансирующий на стыке психодрамы, мистического реализма и психологического триллера.

 Роман создавался в Нью-Йорке в 2010–2016 годах и был полностью переработан в Москве в 2026-м. Прямое продолжение этого произведения — роман «Ответный поцелуй» будет опубликован в электронной доступной версии зимой 2027 г. В нём второстепенные персонажи первого произведения выйдут на авансцену, и станут главными героями, чтобы подсветить тайные смыслы и вскрыть то, что при первом чтении казалось неразгаданным.

Глава 1
Я спешил. Мне хотелось перехватить Нику по дороге из супермаркета — так, чтобы все выглядело неожиданно. Случайная встреча, способная изменить две человеческие судьбы и подарить большую любовь на всю жизнь.
Я знал: Ника смущается, когда я, заметив её издалека, начинаю улыбаться, активно жестикулировать и, чуть подпрыгивая, бегу навстречу. Но в глубине души она обожает эти мгновения счастья, когда наша разлука переходит в стадию реальной, нежной романтики. Ей нравятся мои бурные эмоции, хоть она и пытается каждый раз в шутку отчитывать меня за то, что я так открыто, при всех, проявляю чувства. Наверное, настоящая любовь действительно не должна быть напоказ.
И пока она не всерьёз ворчит, я забираю у неё пакеты. Из её хрупких, красивых ладоней — в свои мужские, сильные, прокачанные в фитнес-зале руки. Мы идём к нашему милому дому по сказочно уютным улицам нью-йоркского пригорода. Ника нежно держит меня обеими руками и пальцами, словно случайно, касается моих рельефных мышц.
Я вижу, как она на секунду прикрывает глаза, зажмурившись от яркого взаимного влечения и блаженства, переполняющего её сердце. Сердце моей девушки, моей принцессы. Она уже не может сдерживать эмоции и как-то по-особенному, тайно улыбается самой себе. Мы, молодая и прекрасная влюблённая пара, держим путь из магазина домой, а прохожие смотрят на нас, и им становится чуточку теплее от света нашей любви.
А Ника, абсолютно счастливая, прижимается ко мне на ходу и рассказывает свои невероятные истории о дружбе, верности и любви. То ли придуманные ею самой, то ли прочитанные в каких-то чужих книгах, издаваемых в параллельных вселенных.
Я спешил. Мне хотелось встретить Нику из супермаркета.
Но, дойдя до угла, я услышал шум. Сердце нехорошо забилось. Не выдержав, я рванул вперёд и побежал.
Выбежав на проспект, я увидел… Я увидел Нику.
Она лежала у корней старого, красивого дерева. Лежала нелепо, театрально, как-то слишком драматично и фальшиво. Невозможно было поверить в реальность происходящего, в то, что все это правда.
Нику только что на большой скорости сбил байкер. От мощного удара она отлетела метров на пять и сильно ударилась головой о ствол дуба. Того самого, про который она всегда говорила: «Это моё любимое дерево — я его называю Шестикрылый Серафим!». Удар о её Серафима был таким страшным, что смерть, наверное, наступила мгновенно, а на коре осталась вмятина.
Вокруг уже суетились люди: вызывали полицию, скорую, ринулись к мотоциклисту и оказывали ему первую помощь. Рядом с Никой почему-то никого не было. Словно прохожие инстинктивно сторонились её, отходили странно, крадучись и виновато сутулясь.
Я приблизился через силу, неуверенно, и опустился перед ней на колени, будто прося прощения за всю эту жестокую несправедливость. Приподнял её голову и заглянул в лицо — уже бледное, но всё ещё самое прекрасное и родное.
Моей ладони стало тепло и влажно от крови, но я всё держал и держал её голову. Упрямо, с особой нежностью всматривался в её глаза. Мне хотелось запечатлеть этот образ на всю жизнь: я знал, что Ники больше нет, а время рано или поздно начнёт стирать файлы памяти, где хранились воспоминания о ней и нашей любви. Я просто хотел запомнить эти огромные синие глаза, широко раскрытые навстречу бездонному осеннему нью-йоркскому небу.
В тот миг глаза Ники были прекраснее этого неба цвета Бога. В них, как в бесконечных далях, расправив шесть крыльев и сияя духовным светом, чётко виднелся Шестикрылый Серафим. Я понял: Ника уходит, и Серафим сопровождает её. Теперь она принадлежала другому миру — миру вечности, а мне осталась реальность, где за одно мгновение погасли все добродетели. Я должен был принять её смерть, благословить и отпустить. Пусть не прямо сейчас, но должен...
Так я запомнил Нику и то, как она покинула этот мир. Меня.
Но на самом деле моё сознание просто отказывается принимать правду. Всё случилось совсем иначе.
Она уехала. Подруга уговорила её отправиться на один из океанских островов, чтобы поработать хостес в отеле. Даже не поработать, а скорее отдохнуть на побережье, щедро обласканном солнцем и покрытом белым серебристым песком, где над бирюзовыми волнами грациозно нависают пальмы. Настоящий рай на Земле.
Поэтому Ника и согласилась, как бы я её ни отговаривал. Она отпраздновала со мной и друзьями свой двадцать первый день рождения, а на следующий день улетела на пару недель. И только потом, по возвращении, её подруга рассказала мне правду о смерти Ники. Историю, которую я не могу принять. Не могу запомнить. Не могу знать.
Историю о том, как быстро рай на Земле превращается в чистилище.
По прилёте у девчат отобрали все документы. Как раз в это время на остров приехали развлекаться члены местного наркокартеля. Звери, а не люди. Нику, её подругу и других девушек-хостес насиловали. Всей бандой.
И больше всех досталось Нике. Она была самой красивой и самой несговорчивой, сопротивлялась до последнего. Поэтому над ней издевались с особой, извращённой жестокостью, иногда сразу по пять или семь человек, избивая и мучая. К утру следующего дня эти ублюдки запинали мою Нику до полусмерти. Отвезли на катере подальше от берега, привязали камень и сбросили — ещё живую — в океан.
Незадолго до этого, словно предчувствуя скорый уход, Ника успела шепнуть подруге, чтобы та передала мне: она любит меня и носит под сердцем нашего ребёнка.
Нет. Не было этого. Не хочу это слушать, думать и помнить! Я ничего об этом не знаю…
 
А когда её подружка закончила свой рассказ, я увидел, как мои руки превратились в могучие клешни, созданные для того, чтобы с лёгкостью перекусывать железные фонарные столбы.
— Это ты, сука, уговорила её лететь туда! На смерть! — прошипел я.
Правой клешнёй я обхватил хрупкое горло девчонки и приподнял над полом. Она повисла в воздухе, лицо её посинело и перекосилось, она нелепо дрыгала ногами и хрипела:
— Про-о-о-сти!..
Она описалась от ужаса. Я жестоко улыбнулся ей прямо в глаза и…
В этот миг я услышал голос в своём сердце.
Услышал приказ, которому невозможно было ослушаться. Приказ отпустить её.
Силы гнева оставили меня в одно мгновение. Я разжал пальцы, хотя мне так хотелось сомкнуть клешню и увидеть, как голова этой дурёхи покатится по полу, оставляя алый кровавый след. Но я отпустил её и взял с неё слово: всего, что она рассказала, никогда не было. И быть не могло. Я ведь сам видел, как погибла моя Ника. Её сбил байкер, почти на моих глазах. И умерла она мгновенно.
С тех пор прошли дни, а может, и месяцы. И я всё прихожу к этому дереву — её дереву, её Шестикрылому Серафиму. Прихожу каждый месяц, строго в тот день, когда оборвалась жизнь Ники. Обнимаю ствол. Говорю с ним. И в память о любимой повязываю на ветви две ленточки.
Почему две? Не знаю, откуда взялась эта уверенность, но я точно знаю: у нас должна была родиться дочка. Будь Ника жива, у нас бы обязательно росла девочка. маленькая прекрасная Принцесса. Мы бы её обожали. Баловали, играли с ней, расчёсывали волосы и укладывали спать. А на ночь я рассказывал бы ей сказки. Я ведь сказочник, я знаю их великое множество. И дочку нашу мы назвали бы Надей, Наденькой, Надеждой.
Но не случилось... И нет больше надежды.
 
И я стою у Серафима, шепчу ему свои горькие сказки и обнимаю холодный ствол.
Трогаю древесину, глажу шершавую кору и вдыхаю пьянящий, терпко-горький древесный аромат. Кончиками пальцев я всё ищу и ищу на дереве вмятину — то самое место, о которое Ника ударилась головой. Но не могу найти. Словно никогда не было ни этой вмятины, ни самой Ники, ни нашей любви. Словно вообще ничего не было.
Так и стоим мы у дороги. Я и дерево.
И мои горячие слёзы отчаяния, слёзы пустой жизни без любви, капают на корни Шестикрылого Серафима..
 
Глава 2
Лечу над Атлантическим океаном. Подо мной — многокилометровая бездна воздушного пространства.
Я сижу в удобном кресле авиалайнера и в перерывах между дрёмой и самолётной едой вспоминаю прошлую жизнь, перелистывая страницы черновиков. Буквально накануне отлёта я дописал первую главу нового романа. Она родилась в родительском доме, куда я заехал попрощаться с мамой, папой, со всеми близкими людьми и родными местами.
Я чувствовал, что улетаю навсегда. Билет в один конец. И родители это тоже понимали. Уходить из этого мира они будут без меня, я даже не провожу их в последний путь до погоста. Вся эта грустная, жестокая неизбежность придавала неповторимый, острый вкус нашим последним беседам.
Поэтому новый роман для меня — больше чем просто труд писателя. Я создаю новое место для своего обитания. Наполняю его персонажами — прекрасными и не очень. Сам с ними общаюсь, сам вступаю в контакт, живу среди них. А что мне ещё остаётся? Всё самое ценное, что было в моей жизни, я оставляю позади.
Современный мир позволяет расширять границы существования. Реальное становится иллюзорным, вымышленным. А задуманное — превращается в повседневный, порой даже скучный быт.
Вот, например, в моём рассказе Ника погибла. И некоторые читатели, возмущённые этим фактом, теперь требуют вернуть её к жизни. Иначе, как они сами утверждают, я и сам «больше не жилец». Надеюсь, я не подцепил от них синдром Трумана, и старый добрый бред преследования не овладел моим разумом. В конце концов я решил: «Да пусть все заживут счастливой жизнью, насколько это возможно!» — и стал разворачивать рассказ в полноценный роман. Создаю новую литературную реальность, хотя из своей собственной — я сейчас улетаю.
 
Признаться, я и не планировал покидать Родину, но какая-то неведомая сила влечёт, уводит, уносит меня с привычных берегов. А может, это мой Город зовёт меня обратно?
Я люблю его, и это взаимно. Я бывал в нём, жил им, но однажды уехал, бросил — а он теперь без меня тоскует.
Я смертельно отравлен его обаянием. Возможно, выбора уже и нет: с этим Городом или без него — мои дни сочтены.
Он чувствует свою добычу и тянет к себе, пульсируя сладостными ядовитыми эманациями. Он знает о моём болезненном, извращённом влечении к нему. Это мой Город. И я уже лечу в его удушающие объятия.
А что делать? Все мы находимся в беспрестанных поисках счастья, порой предавая на этом пути самых любимых.
Вот и я ищу его. Всех бросаю, от всех улетаю, всех упрямо предаю — и почему-то испытываю от собственной жестокости странное наслаждение.
Возможно, причина моего побега в том, что дома я не был по-настоящему живым.
Успешен?
Да. Успешен, но глубоко несчастен. И сейчас я верю, что на новом месте обрету то, что ищу.
Или, наоборот, осознаю, что как раз там, среди родных, и был мой личный рай, а я его не разглядел, не оценил и потерял самое ценное.
Такие масштабные — и не очень — мысли посещают только на большой высоте. И я им не сопротивляюсь. Они приходят и растворяются в полусне, в моём полном безразличии к собственной жизни.
А в салоне лайнера тихо.
 
Все пассажиры, закончив свои дела, как-то разом примолкли. Слышались лишь приглушённый гул двигателей да тихие разговоры стюардесс.
— Молодой человек, у вас всё хорошо? Как вы себя чувствуете?
Это была одна из бортпроводниц — невысокая, стройная шатенка с большими зелёными глазами, которые смотрели на меня с искренним участием. Хрупкая девушка наклонилась так близко, в её голосе было столько заботы и тепла, что я едва не поцеловал её чуть припухлые от филлеров губы. Вовремя взяв себя в руки и не позволив лишнего, я лишь ответил:
— Спасибо за заботу! Всё хорошо.
— Скоро начнём разносить обед. У вас отмечено вегетарианское меню. Вам какой салат принести: фруктовый или овощной?
— Фруктовый, пожалуйста, и воду без газа, и всё — больше ничего не надо. И немного сыра, если возможно. Небольшую нарезку…
— С мёдом и орешками?
— Да, с мёдом и орешками. Спасибо.
Стюардесса отошла к соседней пассажирке и, поговорив с ней минуту, двинулась дальше по проходу.
Этой попутчицей оказалась прекрасная в своей святой старости бабушка. Она сидела через проход от меня и без устали вязала спицами замысловатые кружевные узоры. Я присмотрелся. А может, это и не бабушка вовсе, а моё Время? Оно ведь всегда рядом, всегда присматривает за мной и плетёт мою будущую судьбу. Каждое движение её спиц, каждая нить и петелька — это мои сегодняшние поступки, желания и мотивы. И вот они уже сплетаются в большое кружевное одеяло моей грядущей жизни, которое накрывает меня своей неотвратимостью.
Я укрылся пледом, устроился в кресле поудобнее и погрузился в лёгкое забытьё, сотканное из обрывков снов и воспоминаний.
Глава 3
Воспоминания... А что я вообще помню из своей жизни? Память хитра. Теперь уже и не разберёшь, что было в действительности, а что придумано моим же сознанием и выдаётся за чистую монету реально прожитых дней.
Родился, учился в школе, занимался спортом. Успел поработать на заводе, откуда меня призвали в армию. Год срочной службы и год по контракту. Уже контрактником я попал в военную разведку, воевал в штурмовой бригаде. С войны привёз две лёгкие контузии и горсть медалей-орденов. Всего отслужил ровно семьсот двадцать дней и ночей. Как говорили у нас в шутку — семьсот двадцать дней в сапогах. Хотя сапог мы, конечно, не носили, у нас была удобная обувь — тактические ботинки.
Я вернулся домой, но так и не смог приспособиться к мирной жизни. Впрочем, возвращаться на фронт тоже не хотел. И раз я не нашёл в своём сердце места ни войне, ни миру, то решил, что буду искать Бога.
 
Эта идея — встретить Его лично — завладела мной целиком. Мне стал интересен только Он. Нет, не религии, церкви, секты или духовные практики, а именно Бог. Бог как Личность. Как самый близкий, сокровенный и совершенный друг. Покровитель. Защитник. Хозяин и опора. Или даже как мой возлюбленный — почему бы и нет?
Я с головой ушёл в эту новую, неизведанную реальность, и она полностью поглотила меня на несколько лет. Я запоем читал философию и священные писания, ходил в храмы, ездил по святым дхамам и местам силы. Общался со святыми и ряжеными, жил в христианских монастырях и восточных ашрамах. Изучал молитвы, мантры, тантры, астрологию, нумерологию, мистические практики и магию. Я пытался постичь всё, что только возможно, лишь бы отыскать Его.
Не нашёл. Не встретил.
Крайним моим пристанищем стали индуизм и Святые Гималаи. Там, на севере Индии, в районе Бадарикашрама, я жил в горных пещерах. Под руководством мудрецов изучал и практиковал духовное знание в надежде войти в самадхи через слияние санкхьи и йоги, и тем самым встретить, увидеть Бога лично.
У меня самадхи не случилось. И Бога я не увидел. Зато разглядел собственное сердце, переполненное желанием найти в этом мире счастье и удачу.
Святые старцы посоветовали мне спуститься обратно в мир и следовать своей судьбе. Они сказали, что в определённый час Господь исполнит мою сокровенную мечту: прольёт Свою милость, явится моему взору и лично откроет путь Божественной Любви. На прощание они благословили меня, наделив некоторыми мистическими способностями, позволили разделить остатки их трапезы и отпустили с миром.
 
Так я «спустился с небес на землю» и вернулся домой. Я окончательно понял, что религиозные саны не для меня. Монах-отшельник или йог-аскет из меня тоже не выйдет. Не моё всё это. На этом мои поиски Бога прекратились.
После своего духовного экстрима я наконец выдохнул и стал жить обычной жизнью современного человека. Главное — ко мне вернулся вкус к бытию, тот самый вкус, который я когда-то утратил на войне.
Я теперь легко вписался в мирские будни. Более того, превратился в успешного человека, везунчика и баловня судьбы. Всё хорошее и ценное, что есть в лучшем из миров, теперь давалось мне на удивление легко.
С первого раза я поступил в престижный университет на вечернее отделение. Благополучно окончил его по международной программе «двойной диплом», получив сразу два высших образования: отечественного вуза и американского. Ради последнего я прошёл годовую стажировку в Нью-Йорке. И это был мой первый визит в Город.
Вечерами я учился, а днём работал. Пробовал себя в девелопменте, на фондовых рынках, но больше всего удача сопутствовала мне в шоу-бизнесе. У меня отлично получалось организовывать под ключ выступления зарубежных звёзд на самых крупных площадках страны. Да и со многими отечественными исполнителями сложились добрые, а порой и дружеские отношения.
Мне нравилось общаться со знаменитостями — работа приносила отличный доход и красиво упаковывала мой имидж. Так у меня появились статусные друзья и высокопоставленные покровители. А престиж, сами понимаете, штука тонкая. Это как раз то скромное обаяние буржуазии, которое позволяет легко и непринуждённо открывать любые двери сильных мира сего и получать только то, чего ты желаешь.
Девушки тоже были ко мне благосклонны, но, к моему сожалению, вкуса настоящей взаимной любви я так и не познал. А вот боль разочарований — увы, случалась. Строить глубокие отношения не получалось, поэтому я довольствовался поверхностной романтикой и качественным сексом.
Возможно, духовные искания и безудержная плотская жизнь — вещи несовместимые. Вскоре высшие сферы бытия стали для меня недоступны, а следом — и неинтересны. Я быстро о них почти забыл.
Все эти медитации, самадхи, нирваны, йоги, покаяния, посты и церковные службы — всё, что раньше неистово привлекало, вдруг в одночасье стало далёким и ненужным. Да, ко мне вернулся вкус к материальной, мирской жизни, но трансцендентные расы я утратил.
А ведь прежде я был уверен: точно так же, как женщине нужен мужчина, чтобы реализоваться в качестве жены и матери, так и мужчине необходим Бог, чтобы стать мужчиной настоящим. Раньше я принимал это как истину, а теперь от собственных прежних умозаключений становилось смешно. Зачем тебе духовные терзания, если в твоей жизни и так всё прекрасно? Когда нет вопросов, исчезают и ответы. Нет больше груза личных реализаций, тяжёлого бремени духовного опыта, неимоверного гнёта мыслей о смысле жизни, индивидуальной свободе и ответственности за неё. Меньше знаешь — меньше носишь в себе эту неудобную для окружающих ношу осмысленного бытия.
 
И сколько бы отцы церквей и гуру древних традиций ни склоняли нас к религиям и дхармам, сколько бы ни сеяли эзотерические зёрна в наши сердца — всё напрасно.
Мы вроде бы даже пытаемся их услышать, но в жизнь обязательно приходит сибирь-зима нашего эгоизма. Она приносит с собой лёд-морозы безразличия к собственной душе и вновь заметает не видно не зги-метелями равнодушия любые святые учения — местные или заморские, белые, чёрные или шафрановые.
Нам становится фиолетово.
Мы неистово живём одними лишь потребностями этого бренного тела. На гостеприимных столах снова обильно выставляются алкоголь и далеко не постная еда. В потайном кармане всегда найдётся что-то запрещённое, а весёлые, слегка пьяные подружки, готовые к приключениям, почти безвозмездно показывают все чудеса местной камасутры.
Так весело и непринуждённо проходят наши вечера и ночи.
А по утрам мы, пошатываясь, бредём неведомо куда с тяжёлым сердцем и не менее тяжёлой головой. Нам даже немного стыдно за вчерашнее, и мы планируем начать добрую, здоровую, а может, чуточку религиозную жизнь. Но едва приведя себя в порядок, снова бежим зарабатывать на хлеб насущный, смутно припоминая ночное застолье, которое закончилось под утро то ли в караоке-баре, то ли в стриптиз-клубе. Мы уже не помним, как ловили такси посреди улицы, хотя живём в доме, который располагается в соседнем дворе. Как чуть более трезвые приятели запихивали нас в салон и напутствовали водителя: «Командир, довези его до дома, чтоб всё нормально было». И «командир» за хорошие чаевые любезно довозил, а потом и дотаскивал наше почти безжизненное тело до квартиры.
Да какие уж тут духовные практики и терзания о душе? Мы думаем о земном: где и как достать денег, денег и ещё раз денег. А ещё о том, чтобы на этот раз после случайного секса по пьяни нас снова пронесло с венерическими темами.
Наши мысли далеки от вечного. Мы полностью поглощены телесной концепцией своего бытия. И всё бы ничего. Но жизнь проносится мимо на огромной скорости…
И вот она — старуха Смерть: «Здрасьте — до свидания!».
 
Блеснёт при свете солнца или луны лезвие её косы — вжик! — и мы уже видим себя на столе патологоанатома. В полном смятении, раздражении и недоумении. Всё, чем мы привыкли себя считать, ради чего трудились не покладая рук, внезапно оборачивается прахом. В роковую минуту ни близкие, ни накопленные богатства, ни высокий статус, ни крутые связи не способны помочь или спасти. Лишь добрые, светлые дела из этой — теперь уже прошлой — жизни остаются нашими единственными надёжными друзьями и опорой.
А много ли у нас таких дел? Мы не знаем. Да и не нам судить. Но в затяжные мгновения ухода мы всё узнаем. Нас освобождают от старой оболочки и дают иную, которая в точности соответствует нашему текущему уровню сознания. Таков незыблемый вселенский закон: каждый родившийся обречён умереть, чтобы затем родиться вновь.
Сансара, чтоб её, сансара! Бесконечный круговорот тел, вырваться из которого почти невозможно.
И пусть Смерть не входит в наши планы, зато она всегда планирует нас. С самого момента зачатия мы числимся в её списках и календарях. Она не пропустит, не забудет и не ошибётся — у каждого будет свой черёд.
Я всегда помню об этом, и кажется, будто после войны меня уже сложно напугать. Но это ложь. Как ни готовься к финалу, ты никогда не будешь к нему готов. И когда перехватит дыхание, навсегда остановится сердце, а леденящий страх удушьем охватит сознание, пока по телу бежит последняя судорога — только тогда понимаешь, каким шоком и неожиданностью это стало.
Хотя на самом деле смерть — это просто сон вечного бытия.
И сон накрывает меня всё сильнее. Я лечу над Атлантикой, и грежу о новой своей жизни. Эти видения сладки и неторопливы. Они, точно прекрасные кружева моей будущей судьбы, нежно укрывают меня и блаженно убаюкивают.
Глава 4
Я дремлю, укрывшись пледом. Мне тепло и уютно. Справа, где-то далеко за иллюминатором, внизу проплывает Гренландия.
Вдруг нас ощутимо тряхнуло. Воздушная яма. Самолёт на мгновение просел в разреженном пространстве, заставив обшивку глухо отозваться.
Я окончательно проснулся от лёгкого, ритмичного движения в узком проходе — бортпроводницы как раз начали разносить прохладительные напитки. Почему-то на запредельной высоте в десять тысяч метров обычный томатный сок кажется единственной вещью, способной вернуть человеку подлинный вкус к жизни. Солоноватый, густой, ледяной, он пробуждает онемевшие рецепторы. Я сделал короткий, жадный глоток из своего стаканчика и внимательно осмотрелся по сторонам.
Мой непосредственный сосед по ряду полностью проигнорировал тележку с обслуживанием. Это был мужчина совершенно неопределённого, ускользающего возраста. Вроде бы на первый взгляд средних лет, но в резких складках у губ и, главное, в пугающе глубоком, застывшем взгляде читалась бесконечная, ветхая старость — будто он застал зарождение этой цивилизации. При всём этом он оставался удивительно крепким, широкоплечим и по-мужски моложавым. В его породистой внешности безошибочно угадывалась харизма фактурного актёра из старых чёрно-белых фильмов: симпатичный, ухоженный, но одетый с намеренной, почти философской небрежностью. Старомодные роговые очки в толстой оправе, простая клетчатая рубашка из плотного хлопка.
Он не обращал ни малейшего внимания на лёгкую суету вокруг и монотонно, как заведённый механизм, стучал по клавишам потёртого ноутбука. Это была одна из тех неубиваемых, культовых моделей прошлых лет, какими обычно пользуются профессиональные текстовики, хакеры или принципиальные консерваторы. От соседа едва уловимо, но отчётливо пахло не дорогим мужским парфюмом, а чем-то совершенно чуждым для стерильного, герметичного салона авиалайнера: сухим благородным сандалом, нагретой полуденным солнцем землёй и едва заметным дымом, словно от старого, давно потухшего кострища.
Его сухая, отрешённая механическая сосредоточенность почему-то начала меня внутренне раздражать. Захотелось во что бы то ни стало нарушить это демонстративное одиночество посреди забитого людьми самолёта. В конце концов, в Нью-Йорк не летают для того, чтобы просто угрюмо молчать. К тому же мне подсознательно показалось, что он стучит по своей клавиатуре слишком громко — будто намеренно провоцирует меня, невербально приглашая к первому знакомству.
— Говорят, на этой безумной высоте наши вкусовые рецепторы притупляются как минимум на треть, — я слегка качнул пластиковым стаканом с красным соком в его сторону, нарушая тишину. — Теряете ровно тридцать процентов чистого удовольствия.
Мужчина на мгновение занёс крупные пальцы над клавиатурой, замер и, даже не взглянув в мою сторону, неторопливо ответил:
— Я привык компенсировать абсолютно все потери, которые так любезно предоставляет мне эта жизнь, стопроцентной концентрацией на своей работе, молодой человек, — буркнул он.
Голос у него был удивительный — низкий, слегка рокочущий, словно раскаты далёкого, давно ушедшего за горизонт летнего грома.
— Николас Мваники, писатель и драматург, — представился я, вежливо протягивая руку.
— Гарри Арчар, режиссёр театра и кино, — спокойно ответил он.
Мы пожали друг другу руки. Рукопожатие у него было сухим, железным и каким-то неестественно холодным — словно он только что зашёл в герметичный самолёт с морозной зимней улицы, а не сидел последние несколько часов в тёплом, душном салоне. Но, так или иначе, хрупкое примирение состоялось.
Гарри понимающе улыбнулся:
— Мы не ищем никого, кроме человека.
Я улыбнулся в ответ и развёл руками, давая понять, что не совсем улавливаю контекст. Новый знакомый откинулся на спинку кресла и продолжил:
— У Станислава Лема в «Солярисе» Снаут говорит: — «Мы не ищем никого, кроме человека. Нам не нужны другие миры. Нам нужно наше отражение. Мы не знаем, что делать с другими мирами. С нас довольно и одного, мы и так в нём задыхаемся. Мы хотим найти свой собственный, идеализированный образ».
— А, — отозвался я, поудобнее устраиваясь в кресле. — Здесь мне всё же ближе Тарковский. В его экранизации акцент смещается с космической духовной безнадёжности на глубокую гуманистическую потребность. Помните, как там! «Мы вовсе не хотим завоёвывать никакой космос. Мы хотим расширить Землю до его границ. Нам не нужно других миров. Нам нужно зеркало. Мы в глупом положении человека, рвущегося к цели, которой он боится и которая ему не нужна. Человеку нужен человек».
Я сделал небольшую паузу и ещё раз повторил:
— Человеку нужен человек! — подытожил я.
— Лем, к слову, Тарковского за это возненавидел, — парировал Гарри.
—  За немного изменённую трактовку?
—  Да!

— Интересно. Я и не знал. Но ведь Снаут... он, кажется, кибернетик?

— Да!

— Ммм... «Солярис»... написан, потом экранизирован... середина двадцатого века, — задумчиво протянул я. — Мир ещё аналоговый, цифра его не завоевала. А наука уже почти стала богом, подмяв под себя духовность. И вот цвет цивилизации кричит: «Мы все задыхаемся, дайте нам точку опоры!» И следом исступлённо ищет ответы на наши вечные «Кто виноват?» и «Что делать?». Я правильно понимаю этот посыл? Духовность или гуманизм... Что же в итоге выберет человечество? — так, кажется, думали великие умы прошлого века.
Сосед повернулся ко мне вполоборота. Его низкий, рокочущий голос на секунду затих, словно он взвешивал мои слова на каких-то своих внутренних аптекарских весах, а затем прозвучал с мягкой, задумчивой интонацией:
— Зеркала, говорите... А вы что сами выбираете, Николас: духовность или гуманизм?
Я решил не открываться случайному попутчику, не рассказывать о своих духовных поисках и о том, как моя жизнь постепенно скатывается в гедонизм. Вместо этого я просто поддержал светский разговор двух интеллигентных людей от искусства:
— Да. Нам нужны зеркала. Человечество их всегда искало. Я выбираю гуманизм. Гёте, Шопенгауэр, Лев Толстой... Великие мыслители заложили прочный фундамент, создали гуманистическую философию нашей сегодняшней жизни. Наверное, ключевым временем для современной цивилизации стал Ренессанс. Можно сказать, революция во имя всех людей! Великая эпоха! Микеланджело, Леонардо, Рафаэль... Они освободили человека из мрака средневековых догм. Они воспели красоту человеческого тела и разума!
Гарри понимающе, чуть грустно улыбнулся и покачал головой:
— Красота человеческого разума... Это прекрасный фасад, Николас. Но за ним скрывается странный, пугающий парадокс. Вы правы, мыслители веками возводили этот фундамент из самых чистых, благородных побуждений. Они искренне хотели спасти человека, дать ему свободу. Но посмотрите, что происходит, когда эти идеальные теории спускаются из тишины кабинетов на грешную землю. Маркс и Энгельс ведь тоже писали о справедливости, о всеобщем равенстве и освобождении человека труда. А во что это вылилось на практике, когда их идеи попытались втиснуть в реальность? Век двадцатый ответил на это чередой кровавых революций и двух мировых войн.
Он перевёл взгляд на иллюминатор, за которым расстилался бесконечный океан облаков, и продолжил тише, без всякого вызова, скорее с горечью:
— Самые просвещённые нации, взращенные на классической философии и великой музыке, вдруг породили итальянский фашизм и германский национал-социализм. Гуманистическая цивилизация, читавшая Гёте, пришла к концлагерям и геноциду. Разум, освобождённый от догм, создал конвейеры смерти. Даже вашего духовного ориентира, Льва Толстого, который проповедовал чистейшее христианское непротивление злу, официальная церковь в итоге отлучила. Хотя, если быть точным, Церковь тогда просто констатировала факт: «Граф Толстой больше не с нами, он сам так решил».
Гарри на секунду задумался, вздохнул и закончил свою мысль:
— Мыслители закладывают верный вектор, пишут гениальные книги, но человечество умудряется любую святую идею превратить в насилие. Откуда в нас это? Как вы думаете, где и как сломался этот прекрасный механизм?
— Не знаю, я полностью за ахимсу! — честно признался я, завороженный этой мягкой, но сокрушительной логикой. — А сами как считаете? Не эпоху, мою любимую, Возрождения. во всём этом винить?
Гарри посмотрел на меня с едва заметной, почти сочувственной усмешкой:
— Ой ли, Николас? Как раз именно в ней всё и завязалось в этот тугой узел.
— Да ладно вам, Гарри... — я невольно улыбнулся. — Ренессанс? Эпоха расцвета искусств, торжества гуманизма и свободы? При чем же здесь цивилизационные современные катастрофы?
— Эпоха Возрождения во Флоренции... — Гарри чуть подался вперёд, и его голос обрёл особую, гипнотическую глубину. — Понимаете, в тишине роскошных мастерских Медичи была совершена та самая роковая, едва заметная метафизическая ошибка. Человек заглянул внутрь себя, увидел искру своего гения, титаническую силу искусства и... перепутал себя с Богом.
Поддался этому сладкому экстазу самоотождествления. Антропоцентризм гордо провозгласил: «Человек — мера всех вещей!». И маятник качнулся. Если человек — мера всего, значит, над ним больше нет высшего судьи.
Искусство перестало быть молитвой, оно перестало быть зеркалом, отражающим божественное. Оно стало самолюбованием. Они совершили подмену, Николас. Освободив человека от внешних догм, они забыли дать ему внутренний духовный компас.
И когда этот «абсолютно свободный» человек Ренессанса спустя века дорвался до власти и технологий, он устроил то, что мы расхлёбываем сегодня.
— Да, возможно, они трагически ошиблись, но они же были очень искренними, — возразил я. — Давайте отмотаем плёнку ещё назад. Что было до Возрождения? Средневековая церковь, которая превратила учение чистой любви, глубокого внутреннего очищения — в инструмент страха, рабства и невежества.
Понятно, что как следствие этого человеческий дух, естественно, взбунтовался. Но вместо того, чтобы вернуться к чистому источнику — к изначальным наставлениям Господа Иисуса Христа, к теоцентризму, — интеллектуалы того времени совершили откат к античному язычеству.
— Вот вам Лем с Тарковским, их зеркала и гуманизм! — хмыкнул Гарри. — Человеку нужен человек! Человек — мера всех вещей! Вроде бы, а что в этом не так?!
Да плохо то, что они объявили человеческий эгоизм священным.
И Ренессанс провозгласил: «Мы можем построить рай на Земле своими силами, без тотального подчинения Богу». Религия осталась, но она стала фасадной, декоративной.
Рафаэль писал Мадонн, но это были уже не святые лики, а красивые, чувственные земные женщины. Фокус сместился. Изменился мотив. Вместо прославления Истинного Творца искусство стало прославлять человеческий гений.
Цивилизация перешла из тьмы невежества и страха в эпоху вседозволенности и сладострастия. Сексуальные революции, наркотики, хиппи... Страсть всегда ненасытна. Она характеризуется разочарованием. Она раз за разом выжигает человека и бросает его снова во тьму невежества.
— Знаете, Гарри, я смотрю на стюардесс, на этот безупречный сервис, на мягкий свет диодов... — я обвёл взглядом салон. — Человек всё-таки гениален. Мы проложили в небе безупречную прямую линию. Летим со скоростью девятьсот километров в час на высоте десять или одиннадцати тысяч метров, почти опережая само время, и делаем это с абсолютным комфортом. Приборы ведут нас строго по вектору, сквозь облака и тьму, к чётко заданной цели. Это ли не триумф разума? Разве можно назвать это невежеством? Посмотрите, какой прогресс: наука, медицина, гаджеты, этот самолёт, в конце концов!
Гарри горько ухмыльнулся:
— Вот именно, Николас. Прямая линия. Стрела, выпущенная из лука, которая не может остановиться. Это ведь траектория от титанов Возрождения к современному обществу потребления.
Пятьсот лет назад во Флоренции цивилизацию поставили на эти рельсы, задали вектор, и с тех пор мы несёмся по прямой, не имея возможности свернуть.
Сначала они сказали: «Человек прекрасен и свободен». Потом наука добавила: «Человек — это просто высокоразвитое животное, подчини себе природу». И капитализм уже резюмировал: «Смысл наших жизней — потребить как можно больше товаров и получить максимум удовольствия».
И вот мы прилетели. Точнее, вышли на запредельную высоту. Добро пожаловать в цифровой ад XXI века.
Как этот авиалайнер летит по приборам, так и наше человечество точно так же слепо летит по алгоритмам соцсетей, которые высчитывают низменные инстинкты, чтобы продать нам очередную порцию суррогатного счастья.
Вот мы и стали рабами своего безупречного, прямолинейного комфорта. В глазах создателей этих алгоритмов мы больше не искры Божьи, Николас. Мы просто трафик.
Гарри горько ухмыльнулся, но в его глазах не было веселья.
— Гаджеты и алгоритмы — это лишь декорации, Николас, — тихо, словно доверяя тайну, продолжил он. — Человеческая душа заперта в золотой клетке этой комфортабельной биомашины. Она нерождённая и вечная, изначальная и неуничтожимая, неизмеримая, неизменная и всегда существующая… Но сейчас ей просто снятся чужие, навязанные сны. Она грезит в этой неволе, пока сытое, капризное тело увлечённо выбирает себе очередное наслаждение. Мы до автоматизма отточили умение перебирать варианты: между тридцатью сортами изысканного сыра, между сотнями моделей смартфонов, между бесконечными пикселями на экранах. Наши тела — это просто одежда для души. А мы кормим плоть, потакаем прихотям, но вечная искра внутри нас остаётся на голодном пайке. Ей чужды эти материальные сновидения. Вам кажется, что этот самолёт несёт нас вперёд, в будущее? Иллюзия. Мы никуда не летим, Николас. Мы намертво застряли в этой точке, просто вокруг нас очень быстро меняются декорации. Мы абсолютно неподвижны. Это время и пространство пролетают мимо нас.
Гарри хотел было что-то добавить, но я плавно поднял обе ладони, прося дать мне тоже сказать:
— Я лично мало что знаю насчёт нашей с вами неподвижности, Гарри. Но... да, вы правильно подметили. Соглашусь. В эпоху Возрождения как раз сакральное искусство и превратилось в эстетическое. Это точно! Средневековая икона не принадлежала этому миру. У неё не было объёма, правильной перспективы. Она не пыталась ублажить глаз. Она была окном в трансцендентное. Да! Всего скорее так оно и есть. Как вы и сказали. Художник Возрождения закрыл это окно. Он сказал: «Давайте сделаем Бога осязаемым!»...
— И они изобрели линейную перспективу, добавили объём, анатомическую точность, — подхватил Гарри, и его взгляд на мгновение оживился. — Мадонна Рафаэля — это уже потрясающе красивая, но земная женщина.
— Именно! Но это же не грех, а просто, как вы и сказали, смена фокуса!  — вторил я Гарри.
— Да, но в этот момент произошло опасное: дух был принесён в жертву форме. Искусство стало симулировать реальность, чтобы вызывать ментальный и чувственный восторг. — Гарри кивнул, его режиссёрский азарт явно проснулся:
— Смотрите...Сначала был тонкий интеллект и эстетика Ренессанса. Потом — грубый рационализм и прагматизм Просвещения. А затем девятнадцатый и двадцатый века совершили техническую революцию — подарили нам фотографию и кинематограф.
Гарри задумался, а я вопросил:
— И...?
—  А что И, —  улыбнулся мой сосед: — Вот искусство и перестало быть штучным, оно стало массовым, тиражируемым. Красота превратилась в товар на журнальных обложках и киноэкранах. Мы, режиссёры, и вы, литераторы, десятилетиями учим людей потреблять чужие тела взглядом. А интернет и смартфоны просто довели это до абсолюта. И вот вам логичный финал этой эволюции — чистая физиология, порносайты и вебкам. А теперь в моду входят роботы-ассистенты, и вы отлично понимаете, Николас, в чём именно они будут «ассистировать» людям. Человеку больше не нужен человек.
— Ого как вы шагнули. От божественного в бездну сладострастия. Респект. Чувствую я побеждён! —  почти восхитился я.
— Вот именно, давайте посмотрим вместе на этот путь, — предложил Гарри. — От прекрасного обнажённого тела на полотнах Микеланджело до красивых, начитанных, личностно развитых людей, которые сегодня утром посетили в церковь, днём почитали модную книгу или мировых классиков, сходили в спа или фитнес хаус, а вечером записывают своё очередное порновидео или показывают шоу на вебкаме. И у художников Ренессанса, и у современных моделей эротики мотив остался прежним: эксплуатация визуального образа ради удовольствия и монетизации своего тела. Просто современные технологии сделали эту эксплуатацию тотальной и мгновенной.
—  И при том, когда эти прекрасные люди, модели от порно или вебкам индустрии, в прямом смысле этого слова —  прекрасные! Я на это акцентирую! —  я поднял указательный палец вверх. —  Так вот. Когда эти люди выходя в общество, например, крутой мега молл с бутиками, кафе, аттракционами  и кинозалами, к ним подходят люди — мужья, жёны, подростки, и просят совместное фото, селфи. Их признают звёздами, успешными и уважаемыми людьми..
— То есть вы считаете, что современный информационный эксгибиционизм — это просто предельная стадия гуманизма? — Гарри с интересом прищурился. — Человек настолько зациклился на себе, что теперь выставляет напоказ всё, вплоть до самых интимных зон, требуя: «Посмотрите на меня! Подтвердите, что я существую!»?
— Точно так, — кивнул я. — И это приветствуется современным обществом. Оно же у нас —  общество потребления, где каждый выживает и заявляет о себе как может. Я это без сарказма говорю сейчас вам!
В конце концов, творцы эпохи Возрождения тоже неплохо продавали свой талант и красоту человеческой натуры. Я не ханжа. Кто как умеет, тот так и добывает свой успех, своё законное право на жизнь.
Вот мы с вами летим в Нью-Йорк, в США. А ведь в Декларации независимости США 1776 года чётко записано, что неотъемлемыми правами человека являются жизнь, свобода и стремление к счастью. И если это стремление не нарушает закон и чужие границы, то каждый волен идти к своему счастью собственной дорогой.
— А я не согласен. Это не стрела, не мост и не прямая дорога. Это пропасть...
—  Вы сейчас о порно или всё таки о вебкаме?... —  я уже почти рассмеялся, но сдерживался как мог.
—  Да при чём здесь порно, я вообще... — Гарри повернулся уже почти всем корпусом. Он стал сказаться немного раздражённым. Посмотрел на меня в упор. Его взгляд стал пугающе, неестественно пронзительным, словно он смотрел не на меня, а сквозь — туда, в сердце, ещё глубже — в самую душу.
Мне теперь стало не смешно!
— К идеальной, стерильной симуляции жизни, — тихо, но веско продолжил он. Вот я о чём! — Современное искусство больше не будит душу, оно её убаюкивает. Оно создаёт бесконечные виртуальные зеркала, в которых человек видит лишь свои искажённые пороки и пытается раз за разом ими наслаждаться.
А мы, люди культуры, мы все превратились в дизайнеров интерьера для тюрьмы, в которой добровольно заперлось человечество. И вы, и я, мы все —  со своими талантами просто помогаем делать стены этой камеры чуть более мягкими. Мы уводим людей от Истины, хотя сами при этом можем громче всех утверждать, что именно Она — то единственное, что имеет значение.
Между нами повисла тяжёлая, почти мхатовская пауза.
Чтобы не ссориться и немного снизить градус этого внезапного метафизического напряжения, я поспешил перевести разговор на более приземлённые рельсы:
— Жёстко вы нас всех припечатали, Гарри. Наш милый интернетный вуайеризм наизнанку, когда люди выставляют каждый свой шаг на всеобщее обозрение?
— Намного глубже, дорогой мой сосед, — Гарри посмотрел на меня с искренним, почти пугающим состраданием, какое бывает разве что у умудрённого опытом врача, знающего неизлечимый диагноз своего пациента и сказал почти шёпотом:
— Настоящий ад — это не место, где тебя жгут материальным пламенем. Костры святой инквизиции давно уже потухли. Это состояние, где твоя душа полностью диссоциирует с реальностью. Это неогностический кошмар, где материя и дух окончательно разделены, а человек заперт в иллюзорном мире чистой симуляции.
Ложное материальное «Я» окончательно возобладало над истинным «Я» духовным. Посмотрите вокруг. Современная культура создала безупречные, математически выверенные дофаминовые петли. Алгоритмы знают ту самую микросекунду, в которую человеку станет скучно, пусто или одиноко, и тут же подбрасывают ему суррогат эмоции.
Мы больше не проживаем жизнь — мы потребляем пиксели. Мы добровольно отдали свою свободу в рабство кодам и мерцающим экранам, которые ежесекундно дробят наше сознание на мелкие, бессмысленные клипы.
Гарри сделал короткую паузу. В этот момент мне показалось, что мерный, басовитый гул турбин самолёта внезапно стал тише, словно уступая место его глубокому, почти гипнотическому голосу:
— В этом новом цифровом рабстве нет места покою и умиротворению. Помните ведические гимны — шанти, шанти, шанти... мир, покой, благодать. А ведь Бог говорит с нами только в тишине.
Когда ум постоянно бомбардируется шумом, вспышками, лайками и чужими искусственными жизнями, торжество духа становится попросту невозможным.
Человек теряет связь и со своим разумом, и со своим внутренним центром.
В этот момент стирается даже память предков — тот древний, подсознательный стержень, который веками удерживал нас от падения в бездну.
Наступает духовная смерть при абсолютно живом, функционирующем теле.
А ведь в этом теле заперта вечная душа! Каково ей там, в этой темноте?
И самое жуткое: современный цифровой ад устроен так, что каждый кто в нём —  считает себя абсолютно счастливым. Ему тепло, ему весело, его мозг непрерывно накачивают гормонами дешёвого удовольствия. Это ад очень комфортный, сладострастный, но совершенно без надежды на спасение. Потому его никто не хочет покидать.
Гарри замолчал. Задумался. Закрыл глаза, как будто спит. А его слова легли камнем на мою душу, на моё сердце. Мой внутренний гуманист и писатель, привыкший искать во всём оправдание, стал, мягко говоря, дезориентированным. Я сделал ещё один глоток томатного сока, пытаясь обрести почву под ногами на высоте десяти тысяч метров, и покачал головой:
— Знаете, Гарри, ваша картина мира монументальна, но уж слишком беспросветна. Вы судите человечество строго, как суровый средневековый инквизитор. Но ведь этот «цифровой эксгибиционизм», как вы его назвали, — это просто наше новое, пускай и неуклюжее, стремление к близости!
Люди одиноки в огромных мегаполисах, и интернет для них — способ докричаться до другого человека. Да, через дофаминовые петли, да, через лайки, но это суррогат любви, которую они отчаянно ищут.
И если эти технологии, эти смартфоны и экраны дают кому-то иллюзию тепла, спасают от ледяного одиночества в пустой квартире — разве мы имеем право их осуждать? Это тоже часть нашего стремления к счастью, на которое мы все имеем право.
—  Право на что? —  Гарри открыл глаза и посмотрел на меня.
—  Право на человеческую слабость, как на духовную силу, которая обретается через упование на Бога, —  продолжил я. — Апостол Павел. «Ибо не то делаю, что хочу, а что не ненавижу, то и делаю!». 
И Бога мы не отвергаем. Может мы ещё не предаёмся Ему, но мы уже близки к этому шагу.
И душу свою тоже не предаём.
Да! Реально! Человек слаб, человек запутался, он хочет, чтобы его заметили, подтвердили его существование. Пусть даже через пиксели. Мы просто приспосабливаемся к новой реальности.
И наша память предков никуда не делась — она трансформировалась в коллективный разум Сети.
Мы не рабы этого цифрового ада, Гарри, мы просто исследователи, которые забрели в неизведанные дебри собственного ума или безумия. Возможно мы как души совсем недавно пришли в этот материальный мир, и ещё не знаем что здесь и почём! Но мы обязательно найдём выход, как находили всегда!
Я замолчал. Как то выдохся что ли. Гарри медленно повернулся обратно к своему ноутбуку. Он не стал спорить. Его пальцы снова зависли над клавиатурой, готовые продолжить свой монотонный, ритмичный стук.
Мне показалось что он расстроился из-за нашего с ним разговора. И мне это не понравилось. Это же «вагонные споры», пустые разговоры  двух вынужденных попутчиков. Захотелось пойти на примирение и немного разрядить обстановку:
— Гарри, да не расстраивайтесь вы так! Я вот, чтобы избежать всяких разных мрачных мыслей, просто пишу. О чистом и возвышенном. И... как бы, сам себя помещаю в это созданное мной, литературное пространство. Ментально живу в нём..
— Да? — отозвался сосед.
В его тоне отчётливо читалось, что к окончательному перемирию он пока не готов, но всё же..
Он на мгновение оторвался от клавиатуры:
— Так над чем вы сейчас работаете? О чём пишете?
Я с готовностью ответил:
— Пишу роман. Это будет мир абсолютной тишины и духовной аскезы. Пространство, где нет места пошлости, грязи и спешке современности. Центром этого вымышленного мира станет величественная усадьба — как маленький дворец, сияющий белый мрамор, утопающий в тенистых вековых садах. Там обязательно будет уединённый флигель для глубоких размышлений и творчества, и уединённая беседка для занятий йогой. В большом доме станут собираться гости, будут проводиться праздники — высокоинтеллектуальные беседы за столами, ломящимися от изысканных, освящённых яств. Всё пространство вокруг — глубоко медитативное, не осквернённое суетой. И, конечно, вода... Огромный зеркальный бассейн, в котором неподвижно отражается небо. В этом мире не будет грубой физической близости. Живущие там женщины — прекрасные, недосягаемые Музы. Чистые девы, сотканные из света, добра и сострадания. Они общаются эманациями чувств, поэзией, совместным созерцанием красоты. Они излечивают наши уставшие тела и сознание просто своим прикосновением. Это будет мир, который вернёт человеку человека через созерцание Абсолютного Блага. Через самое высшее — через Summum Bonum...
Рассказывая всё это, я замер, поймав себя на том, что впал в какую-то странную прострацию, заворожённый собственным задуманным.
Гарри лишь молча смотрел на меня почти в упор сквозь стёкла своих старомодных очков. В этом взгляде не было ни капли восхищения — только бесконечная, пугающая вековая мудрость, от которой становилось не по себе. А я этого всего просто не замечал.
Тут я невольно зажмурил глаза, сладко потянулся в кресле и случайно, словно озвучивая самую сокровенную, глубоко запрятанную мысль, добавил:
— А вот бы взять и воплотить всё это не на страницах романа, а сотворить как настоящую, осязаемую реальность...
— Есть такое желание? — спросил Гарри.
В его голосе прозвучали тонкие, едва уловимые провокационные нотки, от которых у меня внутри что-то встрепенулось.
— Да. А почему бы и нет? — ответил я, мгновенно загораясь этой мыслью. — В романах ты ведь создаёшь по-настоящему живых героев, их быт, их сложную жизнь, глубокие переживания... И на самом деле, знаете, было бы здорово пожить самому в этом сотворённом мире! Пообщаться с ними лицом к лицу, узнать их поближе. Я ведь их всех люблю, всем сердцем! И прекрасных в своём несовершенстве отрицательных, и жутко положительных персонажей — всех без исключения. Но упаси бог становиться для них каким-то грозным, карающим божеством. Нет! Мне просто хочется разделить их земные и неземные судьбы. И со стороны посмотреть, как оно всё в итоге сложится — и с ними, и со мной.
— Вот смотрите, Гарри, — продолжал я, всё сильнее увлекаясь этой внезапной игрой. — Мы же с вами — идеальный творческий тандем. Я — писатель, вы — режиссёр. Вы точно могли бы помочь мне материализовать и создать в реальности этот мой мир...
Я заговорщически улыбнулся, давая понять, что это всего лишь шутка. Но в глубине души мне в этот момент сладко замечталось о возможной театральной постановке, о том, как моя будущая пьеса по этому роману когда-нибудь оживёт на знаменитых подмостках Бродвея.
— Если искренне хотите, могу и помочь! — ответил, рассмеявшись, Гарри. Он охотно поддержал мой шутливый тон. — Давайте переписывать космические коды вместе и создавать небольшие личные реальности. Только чур помнить базовые, незыблемые правила Вселенной — канонические пять факторов любого действия. Чтобы наш замысел материализовался, нужны: место, действия, исполнитель, инструменты или органы чувств и.. усилия. Всё это у вас вроде бы имеется в наличии. Но существует пятый, самый главный фактор — санкция Всевышнего. Без воли Бога вселенский софт не взломать, не переписать и не переделать.
Я удивлённо приподнял брови, поражённый тем, как изящно мой попутчик перевернул нашу изначальную тему про зеркала, и не удержался от задорного восклицания:
— А, вот оно что! Выходит, человеку нужен не человек, а Бог!
Гарри на секунду замер, а затем снова негромко рассмеялся:
— Давайте прямо сейчас проверим вашу безумную теорию на практике. Спросим у Системы. Отправлю запрос продюсерам... Нет, постойте. Это решает только Генеральный! Система доложит Ему и ответит нам, положена ли вам персональная песочница и дадут ли нам бюджет на этот грандиозный спектакль. Сами понимаете: роли, декорации и прочее, и прочее, и прочее...
В эту секунду я почувствовал мощный, лавинообразный прилив вдохновения! В своём писательском воображении я уже видел нас сообщниками, заговорщиками, тайными поджигателями этой вселенной! И одновременно — тонкими, крутыми шутниками, замахнувшимися на великое дело.
Я подсел к соседу ещё ближе, демонстрируя готовность — пусть и немного артистично — поддержать его в этой необычной игре. В глубине души я понимал: мечтая о бродвейской постановке, я запросил у Вселенной слишком много, и Гарри сейчас просто вежливо, через иронию, возвращает меня на землю. Что ж, я не стану портить момент и подыграю его юмору.
Гарри с абсолютно серьёзным, даже торжественным видом уставился в экран своего устройства.
Я мельком, из чистого любопытства заглянул через его плечо и искренне удивился. На матово-сером дисплее старого ноутбука не было ни привычных операционных окон, ни цветных заставок, ни бегущих строчек кода. Экран казался полностью выключенным, глубоким, словно монолитный кусок застывшего чёрного базальта.
Но стоило длинным, сильным пальцам Гарри коснуться клавиш, как в самой глубине матрицы, прямо под толстым защитным стеклом, бесшумно и мгновенно проявился чёткий блок монохромного текста. Этот шрифт не печатался привычным образом слева направо — он просто возник целиком, в одно мгновение, будто скрытые чернила проступили сквозь белую ткань. Это был сухой, лаконичный, похожий на строгий математический отчёт язык, а в самом конце текста ярко и чётко горело одно-единственное выражение на древнем языке полубогов. Санскритское изречение  ;;;;;;; —  «Татхасту» — «Да будет так».
То есть — Разрешено. Санкционировано.
В ту же секунду от пластикового корпуса закрывающегося ноутбука потянуло ровным, притягательным, до боли родным и одновременно пугающе живым, осязаемым теплом. Гарри мягко захлопнул крышку устройства и медленно перевёл на меня пристальный, свинцово-тяжёлый взгляд поверх роговых очков. Последние смешинки из его глаз мгновенно и бесследно исчезли.
— А ведь ваша фамилия на кенийском языке кикуйю в буквальном переводе означает «Творец», — тихо, но с какой-то пугающей, тектонической силой произнёс он, заглядывая мне прямо в душу. — Писатель Николас Мваники... Создатель собственного мира, отчаянно пытающийся дотянуться до Бога. Что ж, сотворяйте, Николас. Верховный проект полностью согласовал, Система официально выдала вам санкцию.
Что-то мгновенно изменилось между нами. Может, той мимолётной искры тепла и дружбы, которую я только что ощущал, и не было вовсе — может, мне всё это просто показалось в полудрёме. Но холодного, глухого отчуждения до этого момента не было точно, и вот теперь я почувствовал его отчётливо, почти физически. От соседа повеяло бескрайним космическим одиночеством.
Гарри медленно повернулся к иллюминатору, и его тихий, вибрирующий шёпот прозвучал как великое откровение, обращённое к тем личностям и сюжетам, которых я ещё только собирался пригласить на страницы своего романа:
— Творите, Мастер... Создавайте свой собственный рай. Рай Тришанку...
Я уточнил его мысль:
— Вы сейчас о мудреце Вишвамитре?
— Да. О нём самом. Хорошо, что вы знаете эту историю. Он ведь вознамерился переписать Божественный код и возвести альтернативную реальность наперекор Творцу. В этом, Николас, и кроется великая тайна нашего общего само изгнания. Зачем, по-вашему, чистые души когда-то покинули вечный, сияющий Божественный мир? Им просто захотелось примерить на себя роль независимых демиургов. Появилось слепое желание самим стать богами, без конца материализуя свои, пусть и временные, но такие милые сердцу миры и мирки...
— И, возможно, когда ты бессмертен — узнать, что такое смерть? Пусть хотя бы иллюзорная, но всё же смерть? — добавил я от себя.
— Не исключено, — согласился Гарри и продолжил ещё тише: — Чтобы исполнить желания этих, скажу так, «странных» душ, Милосердный Господь и соткал для нас всех эту осязаемую Иллюзию. Он дал нам хрупкие тела, как скафандры для погружения в материю, и наделил абсолютной свободой — строить свои обособленные реальности внутри Его Единого Замысла. И, конечно же, нести за всё это личную ответственность.
— Причина и следствие, — понимающе поддакнул я. — Действия и их последствия. Карма, будь она неладна. Да даже если и вполне ладная...
Гарри мягко прижал ладонь к стеклу иллюминатора, за которым расстилалась бездонная, холодная синяя пустота стратосферы. Его голос снова опустился почти до шёпота:
— Ну что... Оттуда всем нам дано добро. И я лично, так и быть, присмотрю за вашим грядущим творением. Ну надо же... Подкинули вы мне внеплановую работёнку, Николас... И я ведь повёлся как мальчишка. Тоже заигрался. И мне на это уже указали. Теперь придётся вручную монтировать дополнительные декорации под ваш текстовый сюжет. Так что вы уж будьте любезны, Мастер, сыграйте свою роль максимально честно. Напишите эту пьесу до самого конца, как бы оно у вас там в итоге ни случилось. А Маргариту-то для романа заказываете? Что вы молчите? Две? Хорошо, пусть будет две!
Я не успел ничего ответить, немного растерянно переваривая эти его странные слова, как Гарри внезапно повернулся в проход и окликнул проходящую мимо бортпроводницу:
— Девушка, будьте любезны, а коктейли нам можно? Да? Тогда принесите, пожалуйста, две «Маргариты» — мне и моему новому приятелю.
Бортпроводница ушла выполнять заказ Гарри, а он тихо и горько улыбнулся мне...
В этот самый миг нас вновь ощутимо, до хруста в стыках обшивки, тряхнуло. Очередная глубокая воздушная яма. Авиалайнер словно провалился вниз на добрую сотню метров.
Я резко открыл глаза, глубоко вдыхая воздух. Гул двигателей ровно вибрировал в ушах.
Под моим дорожным пледом было тепло и уютно. Я поспешно откинул лёгкую ткань и посмотрел в иллюминатор. Справа, где-то далеко за двойным защитным стеклом, всё так же безмолвно проплывали бескрайние, ослепительно-белые ледяные щиты далёкой Гренландии. В узком проходе салона слышалось привычное, мирное движение — бортпроводницы только-только начинали разносить пассажирам прохладительные напитки.
Я медленно повернул голову влево. Подсознательно я был готов увидеть абсолютно пустое кресло и окончательно поверить, что весь этот разговор мне просто-напросто приснился в полудрёме.
Но не тут-то было. Странный сосед преспокойно сидел на своём законном месте. Потёртый ноутбук был плотно закрыт. Гарри Арчар — или кем он там являлся на самом деле — просто безмятежно дремал, плотно закутавшись в свою неприметную дорожную куртку. На его лице застыла мягкая, какая-то удивительно чистая, отеческая улыбка.
Я некоторое время смотрел на него, пытаясь осознать, где начинается и заканчивается моя реальность. Зевнул. Мысленно махнул на всё рукой и лишь удобнее устроился в глубоком кресле. Весь остаток долгого пути я снова тихо дремал, пил горячий чай и бездумно смотрел фильмы на маленьком экране. С соседом не общался. Я просто летел... и уж точно не навстречу своему собственному, только что сотворённому миру. Я летел в Нью-Йорк!
Глава 5
Оставшийся перелёт прошёл легко, а вот в самом аэропорту по прилёте начались сложности. Нас задержали с высадкой часа на два. Поскольку на борту находился отец известного в Штатах беглеца и диссидента Сноудена, в терминале прибытия ощущалась нервозность, которую усердно нагнетали пресса и сотрудники спецслужб.
Я благополучно прошёл паспортный контроль, получил все необходимые отметки в миграционной карте и отправился к выходу. Сейчас возьму такси и поеду к новому месту жительства. О нём я знал немного, поскольку комнату для меня арендовала одна знакомая — прекрасная девушка по имени Лана.
До недавнего времени я работал промоутером, занимался организацией концертов мировых звёзд, так что в шоу-бизнесе у меня остались надёжные связи. Лана, моя коллега и приятельница, сама предложила помощь с жильём в Нью-Йорке. Те, кто в теме, знают: без личных связей и понимания местной специфики найти здесь хорошую и недорогую комнату самостоятельно практически невозможно.
Она рассказала, что есть отличный коттедж, который арендуют парни-модели из мира высокой моды. Одна из комнат в доме пустовала, и они искали жильца, но строго по рекомендации. Лана вызвалась за меня поручиться. Что ж, спасибо. В своё время я не раз спасал и саму Лану, и её роскошную кардашьяновскую попу от кучи проблем во время проведения масштабных концертов. Так что её поручительство — вполне заслуженный для меня «шерсти клок».
 
Кстати, фигура у Ланы действительно потрясающая. Я частенько отпускал ей комплименты по поводу её выдающихся форм. Может, за эти двусмысленные, но приятные женскому уху похвалы она мне и помогла. А может, всё дело в одной случайности.
Эта случайность произошла год назад, когда я купил два концерта у компании Ланы, представлявшей в нашей стране интересы мировых поп- и рок-звёзд. Моим туром стали легендарные Deep Purple. Дым над водой и всё такое… Не знаю, про какой именно дым у них поётся, но мне довелось пустить его вместе с ними, и «табачок» в этих самокрутках, скажу я вам, был достаточно крепким.
А дело было так. Я выкупил права на проведение двух выступлений Deep Purple и полностью взял на себя организацию. Шоу оказалось триумфальным как по финансовым результатам, так и по уровню менеджмента. Зрители и артисты остались в полном восторге, особенно на втором выступлении. Крытый современный стадион, одна из лучших ледовых арен в Европе, идеальный звук, потрясающий свет, двадцать шесть тысяч зрителей и легендарные патриархи рока на сцене. Что может быть лучше живого исполнения, мощных гитарных риффов, ударных соло и культового вокала, пришедшего к нам из далёких семидесятых! Это действо завораживало.
Бывает же: в том проекте всё сложилось более чем успешно. За два вечера я заработал свыше ста тысяч долларов чистыми. Довольные и уставшие, мы с музыкантами приехали в отель. Хорошо поужинали, после чего артисты разошлись по номерам, а я остался внизу. Так, на всякий случай — дежурил в холле.
К полуночи в лобби-бар подтянулись фанаты: солидные дядечки за пятьдесят и шестьдесят с сыновьями и внуками. Они пришли с гитарами, в джинсах-клёш и с лентами в волосах — в холле сразу повеяло духом рок-н-ролла. Поклонники расположились на диванах, заказали алкоголь и принялись шумно обсуждать прошедший концерт, свою молодость и жизнь.
Незаметно люди разных возрастов и социальных статусов — бизнесмены, политики, рабочие и просто байкеры без дома и профессии — за полчаса стали лучшими старинными приятелями. Кто-то скинул обувь, на полу расстелили любезно предоставленный директором гостиницы ковёр, все чинно на него уселись, и тихо зазвучали первые аккорды акустической гитары.
И тут… в лобби-бар спустились наши мировые легенды. Ян Гиллан и вся команда Deep Purple явились взору фанатов. Компания поклонников была небольшой, не более двадцати человек, и артисты органично в неё влились. Кто-то разлил по стаканам виски, а в воздухе поплыл густой аромат и дурманящий дым полуночных разговоров. Дружеское, почти родственное общение, наполненное живой музыкой, продолжалось до самого утра. За огромными витражными стёклами холла стояла глубокая ночь и моросил холодный осенний дождь, а мы уютно тонули в теплоте воспоминаний о молодости ушедшей эпохи и её музыке рассвета, того, что стало уже легендой и никогда не вернётся в этот мир.
 
Но всё это произошло три месяца спустя.
А тогда, в разгар раскалённого лета, мне нужно было срочно запускать рекламную кампанию. Полного подписанного контракта на руках ещё не было: к основным документам прилагался только технический райдер, а бытовой при интернет-пересылке просто забыли прикрепить.
Я набрал Лану в пятницу, в самом конце рабочего дня. Честно говоря, офисные часы закончились и Лана уже выходила из своей конторы, закрывала на ключ двери. Все нормальные люди в это время либо ехали домой, либо пробивались сквозь пробки за город, на пикники. Я же безбожно отвлекал Лану от заслуженного отдыха, поэтому разговор начал с извинений.
Канючу в трубку: контракт, мол, получил, а бытового райдера нет. Не дошёл. Забыли, видимо, прикрепить. А документ на этих артистов раздут аж на шестьдесят восемь страниц, и по жёсткости условий он едва ли уступает самому контракту. Там досконально прописано, кого чем поить, как кормить и куда селить. Как должны быть подготовлены номера в отеле и гримёрки, сколько и чего обязано стоять на сцене и за кулисами. К примеру, артистам требуется сто пятьдесят сухих, подогретых до шестидесяти градусов махровых полотенец среднего размера и сто килограммов колотого льда для напитков, причём лёд должен храниться в строго определённой холодильной ёмкости. И ещё тысяча и одна мелочь на этих проклятых страницах. От таких требований крыша может поехать, но у меня она не ехала — файла-то на руках не было.
 
И я принялся умолять:
— Ланочка, солнышко, выручи! Вышли райдер, а то впереди выходные, вылетят два дня, а так хочется выйти в рекламу как можно раньше!
Она, ругая меня, вернулась в офис, заново запустила компьютеры, дослала мне файлы и раздражённо фыркнула в трубку, что задержалась на десять минут. После чего сбросила вызов.
Если быть до конца честным, я и сам не знаю, что на меня тогда нашло. Зачем я умолял прислать этот бытовой райдер прямо сейчас? Его вполне можно было получить позже, в понедельник. Но в тот душный летний вечер я почему-то проявил дотошность до абсурда, повёл себя как заправский душнила, чем и выбесил коллегу.
Лана прервала связь, а меня от коротких телефонных гудков будто обдало горячим паром. Я отчётливо понял: она на меня дико зла.
И вот наша прекрасная Лана, повиливая роскошной попой, вся такая модная, яркая и с грандиозными планами на выходные, подходит к подземному переходу метро.
А в этом переходе, внизу, как раз притаился её любимый магазинчик, где она обычно покупала вкусняшки себе на вечер. Получив заветные лакомства, она всегда возвращалась к себе, уставшая, молодая, красивая женщина, почти ещё девчонка, которая просто обожала побаловать себя на ночь.
 
И вот она подходит к спуску, собирается шагнуть на ступени, как вдруг под землёй раздаётся глухой хлопок, и снизу, прямо ей в лицо, бьёт едкий дым. От ужаса Лана так и присела на гранитные плиты.
Ещё минута — и из подземки на неё, словно в фильмах-катастрофах, начинают выползать окровавленные, оглушённые и обгоревшие люди.
Теракт.
В тот день под землёй мало кто выжил. И если бы я не задержал Лану на те десять минут, она стала бы ещё одной жертвой этой трагедии. Эпицентр взрыва пришёлся как раз на её любимый кондитерский магазинчик. Теперь на его месте в переходе обустроен небольшой мемориал. Прохожие несут туда горящие свечи и живые цветы. Там висит траурный список погибших, но Ланы в нём нет. И слава Богу!
Она осталась жива и здорова. В тот же вечер позвонила мне, навзрыд плакала в трубку и без конца благодарила. После этого случая мы стали чуть ли не лучшими друзьями. Наверное, именно поэтому она так участливо отнеслась к моим поискам и сосватала мне этот нью-йоркский вариант жилья — нечто действительно редкое и атмосферное.
Как Лана сама выразилась: «Это лучший вариант из всего хорошего!»
И мне очень хотелось верить в её слова, но знаменитое «Не верю!» Станиславского так и крутилось в голове. Потому что мне, гетеросексуалу с боевым прошлым, предстояло делить крышу с парнями-геями из мира моды. Как всё это обернётся, я даже не представлял. Подобного опыта в моей жизни ещё не было.
Но…
Кто не был — тот будет, кто был — не забудет. Символично, что ровно через семьсот двадцать дней заканчивается моя американская виза. Получается, я снова «в сапогах».
Точнее, в супермодных итальянских сапожках. Осень на дворе, так что без них никуда. Подобные личные «бархатные тяги» просто обязаны быть в гардеробе мужчины, претендующего на лёгкую брутальность.
 
Не мешкая, я через Лану перевёл оплату за три месяца аренды вперёд, и жильё за мной зарезервировали. По её словам, этот дом находится в районе Парк-авеню — где-то на стыке городков Хобокен, Уихокен и Юнион-Сити, в штате Нью-Джерси.
И поскольку в тех краях мне бывать не доводилось, поначалу показалось, что на этот раз придётся обитать на глухих окраинах Большого Нью-Йорка. Хотя Лана уверяла, что место фешенебельное — с выходом на набережную и парк. Стоишь на высоком берегу Гудзона, а перед тобой открываются потрясающие виды на Манхэттен. Дом отличный, просторный, почти шикарная вилла. И соседи замечательные. И сам я парень хоть куда.
Словом, всё складывалось слишком гладко. А это всегда вызывает подозрения. Где же ты притаился, подвох?
Ну не бывает в жизни так, чтобы всё было идеально. За блистательной витриной красивой реальности всегда скрывается нечто такое, о чём тебе никогда не скажут напрямую. Все знают про засаду, но упрямо помалкивают. Сволочи.
Глава 6
Я вышел из терминала и взял такси. Жёлтый кэб тронулся с места, стремительно унося меня навстречу новой жизни.
Предстоящее знакомство с будущим жильём меня почти не беспокоило. Я находился в предвкушении совсем иного рода: внутри всё горело от сладкого напряжения. Мне нестерпимо хотелось как можно скорее раствориться в этом мегаполисе. Это мой Город, и он — мой лучший друг. Мой любовник, моё счастье и моя погибель. Мой «золотой укол». Сам он — огромное, отравленное наркотическое яблоко, надкусанное самыми матёрыми проходимцами этого мира. Он рыбак, а я — рыбка, которую он вот-вот поймает в свои сети. И я этому искренне рад.
Машина набирала ход, а я замер на заднем сиденье. Вдруг появилось отчётливое, пугающее ощущение: в этот раз я умру здесь. Оставлю своё бренное тело где-то в темноте, вдали от оживлённых проспектов и ослепительных неоновых реклам. «Ну что ж, — подумал я, — таков уж этот мир сансары: из тела в тело, из оболочки в оболочку. Бесконечный цикл».
Я ясно почуял свой скорый исход, смирился и даже принял его. От этого по коже пробежал ледяной озноб. Я понял, что Город — это полноценная, живая Личность. Такая же, как я, как все мы. Я люблю его, а он давно полюбил меня. Просто тогда, я этого не оценил. Не додумкал. Недочувствовал. Пожил немного, уехал на чуть-чуть, потом прилетел - ещё пожил, и уже уехал на годы, почти навсегда, и по сути, предал его.
А он скучал. Тосковал, ждал и до последнего верил, что я вернусь. И вот я возвращаюсь. Теперь он меня никуда не отпустит. На этот раз я останусь в нём навечно, растворюсь в его бесконечности. Самое странное, что подобный расклад меня полностью устраивал. Я летел в его объятия и от понимания роковой неотвратимости собственной судьбы испытывал чистый восторг. Почти экстаз.
И тут Город появился — как-то сразу, внезапно и во всём своём завораживающем величии.
— Люблю тебя, прекрасное моё Чудовище! — не выдержав, крикнул я в пустоту салона.
Таксист испуганно оглянулся. Не поняв моих бурных эмоций, он настороженно спросил, всё ли в порядке.
— Да, всё отлично! — отозвался я.
Водитель успокоился и прибавил ходу. Мы торжественно, с рёвом мотора въехали в объятия Большого Яблока — самого прекрасного и жуткого места на Земле.
Я крикнул, и Город точно меня услышал. Мне показалось, он слегка смущённо улыбнулся окнами небоскрёбов и, распахнув гостеприимные объятия, снова принял меня в число своих жителей. Я почувствовал это каждой клеточкой тела. Но что самое крутое для меня в Нью-Йорке? Его неповторимый запах. Я просто схожу с ума, когда на уровне подсознания вдыхаю саму суть этого мегаполиса. Люблю его страстно, безнадёжно, и этот мерзавец всегда отвечает мне взаимностью, принимает под своё покровительство и щедро одаривает благами лёгкой, счастливой жизни.
Пакистанец-таксист жал на газ, а я… я отключился. Уснул или вовсе потерял сознание. Город усыпил меня, ввёл под наркоз. Неподвижный, беззащитный, я лежал на операционном столе его улиц и заворожённо наблюдал за происходящим со стороны.
Пока я находился в этом полном забытьи, Город извлёк моё ментальное тело и прямо на моих глазах перепрошил его, перекроил под собственный лад. Кто я теперь? Не знаю. Что ждёт впереди? Неизвестно. Всё это мне ещё только предстоит открыть.
Я начинаю новую жизнь. Оставаясь в прежней физической оболочке, я обрёл иную тонкую суть. Теперь я совсем незнакомый себе человек. Я — другой. Я больше не я и даже не догадываюсь, как повернётся судьба. Но, возможно, Город сам в нужный час мне всё подскажет.
А пока я точно знаю лишь одно. У меня появилось чёткое понимание и смирение. С чем? Да с тем, что планов у меня было громадьё, но Время, как обычно, вытрет о меня ноги и бесцеремонно пустит мои надежды в расход, словно дорогую шелковистую туалетную бумагу. Я снова стану свидетелем краха всех своих начинаний. Всех моих отчаянных усилий стать счастливым и успешным в этом зыбком мире иллюзий и потерь.
Но тут меня резко тряхнуло. Пробудило.
Такси сбросило скорость и замерло у обочины. Я очнулся. Приехали. Передо мной — мой новый дом. Я расплатился и вышел на прохладный воздух. Вокруг раскинулся старый пригород Нью-Йорка с его тихими улочками, усадьбами, вековыми деревьями и невысокими белыми заборами.
Кэб бесшумно отъехал и растворился в вечерней дымке. На Город опускались сумерки. От соития угасающего света и наступающей темноты рождался лёгкий туман, пропитанный ароматами секса и опасных предвкушений. Воздух становился влажным, насыщаясь энергией ночных развлечений и беззаботной жизни. Словно подыгрывая этой атмосфере, один за другим зажигались газовые фонари, превращая улицу в по-настоящему волшебное место.
А я всё стоял перед калиткой ограды и не решался нажать на звонок, сделать этот шаг в воды незнакомой реальности. Какое волшебство ждёт меня за дверью? Доброе или злое? Скорее всего, как всегда в жизни, всего понемногу.
По спине пробежал холодок. Тело крупно передёрнуло. Стряхивая это наваждение и инстинктивно ища тепла, я наконец утопил пальцем кнопку вызова.
 
— Эй, кто там? — прощебетал из тумана звонкий голосок.
— Это Николас, писатель, — крикнул я с лёгкой неуверенностью. — Я по поводу аренды комнаты. От Ланы.
— Ой, он приехал! Приехал! — раздалось за забором, и я услышал торопливые шаги. — Кать, давай за мной, не отставай! Я одна его боюсь!
— Да чего его бояться? На фото он красавчик, да ещё и писатель, а мы любим читать, — кто-то весело подсмеивался надо мной в полумраке внутреннего двора. — Сказки на ночь нам точно не повредят. И чур, мне он читает первой!
Калитка открылась.
Передо мной стояли две потрясающие девушки — стройные, эффектные, одетые в шёлковые халатики, которые едва ли можно было назвать домашней одеждой. Скорее, это были элементы сценического костюма.
Это Нью-Йорк, детка! Дома здесь иногда ходят так, словно подиум переехал прямо в гостиную, а на улицу наряжаются как гопники из глухой провинции. Шучу, конечно. Но в данном случае реальность явно превосходила любые мои ожидания. Где же обещанные Ланой тихие парни из индустрии моды?..
— Ну, так кто у нас первый на очереди за сказками? — попытался я с ходу включить уверенного мачо, хотя внутри всё сжалось от предчувствия грандиозного подвоха.
— Ну, за мной, — отозвалась эффектная блондинка, окинув меня профессионально-оценивающим взглядом.
— Или за мной, — улыбнулась не менее очаровательная брюнетка.
— Главное, девчонки, не за обеими сразу. Мой творческий потенциал требует мягкого вхождения в рабочий график, — парировал я, стараясь держать лицо.
— О, да он у нас шутник или пошляк? — спросила блондинка.
— Я думаю — неисправимый романтик! — ответила ей брюнетка.
Я поспешил улыбнуться в ответ, и мы наконец нормально поздоровались.
 
Меня пригласили внутрь.
Калитка за мной со скрипом захлопнулась, и я отчётливо понял: мосты сожжены, я очутился в совершенно ином измерении. В Гималаях святые мудрецы говорили мне: если хочешь изменить судьбу — смени страну проживания. Что ж, это напутствие оказалось пророческим.
Мы двинулись по небольшому дворику. В сумерках он показался мне довольно запущенным; под ногами путались ветки и какой-то садовый хлам. Я споткнулся в темноте, но чудом удержал равновесие.
Мы поднялись по крыльцу и через массивную дверь вошли в просторный холл. Он заливал глаза ярким праздничным светом и поражал роскошной отделкой из белого мрамора.
При этом сиянии я наконец смог по-настоящему рассмотреть своих спутниц. Мы познакомились — Катя и Ника. Блондинка и брюнетка, они идеально дополняли друг друга. Общаясь с ними, можно было забыться и подумать, что говоришь с одним человеком. Так они гармонично смотрелись, когда были вместе. Обе были очень хороши собой, но в их красоте сквозило что-то особое, почти кукольное. Безупречный, слишком яркий для домашней обстановки макияж и струящийся шёлк халатиков создавали ощущение, будто они только что сошли со сцены. Или готовились на неё выйти.
Катя — светленькая, высокая, худенькая, гибкая и грациозная, как балерина. Пшеничные пряди были уложены в супермодную причёску. Она стояла в кроп-топе, и, что примечательно, грудь у неё была совсем крошечной — сквозь тонкую ткань отчётливо проступали соски. Красивые блондинки с маленькой грудью — моя самая большая слабость, западаю на таких в одно мгновение. Она выглядела как девочка, но её харизма выдавала молодую женщину, которой по возрасту — около тридцати лет.
Ника оказалась чуть ниже подруги — ладная, фигуристая, с тёмными густыми волосами, заплетёнными в тугую косу. Округлые бёдра, тонкая талия и пышная грудь — всё, как говорится, было при ней. На таких я тоже легко ведусь, но отношения с девушками подобного типа у меня всегда развиваются постепенно. И хотя она старалась показать себя очень взрослой, ей то точно, больше двадцати лет я бы не дал.
Каждая по-своему идеальна, они выглядели как живое воплощение мужских фантазий. А их ангельские улыбки предназначались сейчас мне, и только мне.
Мы пересекли холл, миновали веранду с зимним садом и стали подниматься по лестнице на третий этаж, где располагалось моё будущее жильё. Вот и мансарда, а за ней — отведённая мне территория.
 
Да это же целая квартира-студия! Здесь было уютно и удобно, всё необходимое под рукой. Очень просторное помещение, мини-кухня, туалет и душ. Автономность личного пространства меня искренне порадовала.
В углу у стены расположился массивный старинный письменный стол. Я мысленно улыбнулся, представив, как его затаскивали на третий этаж. Наверное, поднимали лебёдкой через огромное витражное окно, откуда открывался поистине сказочный вид на сияющий Манхэттен. Остальная обстановка — широкая кровать, глубокое кресло и забитый книгами стеллаж — мгновенно заставила меня почувствовать себя заправским нью-йоркским литератором. По крайней мере, атмосфера этому очень способствовала.
— Ну как, нравится комната? — прервала мои мысли Катя.
Я интуитивно почувствовал, что именно она держит здесь всё в своих руках.
— Да, мансарда потрясающая! И если вы не против, давайте перейдём на «ты», — ответил я, а затем озвучил главный вопрос, который не давал мне покоя: — Девушки, а когда я смогу познакомиться с остальными жильцами? Насколько я знаю от Ланы, здесь должны обитать парни из индустрии моды.
Катя и Ника переглянулись и заговорщически перемигнулись.
— Хорошо, Николас, давай на «ты», — продолжила Катя, качнув головой. — Только Лана тебя немного дезинформировала. Здесь живут исключительно девушки, всего восемь человек. Остальные девчонки приходят к нам в гости или, точнее сказать, по делам. А мужчины в этом доме вообще под строжайшим запретом. Ты — единственное исключение.
Я мысленно присвистнул. Вот так сюрприз от Ланы. Я попал в закрытый женский пансион.
— Сегодня все, кто есть, находятся в своих комнатах — заняты работой, — добавила Ника, мягко коснувшись дверного косяка. — А завтра под вечер мы соберёмся в холле всей нашей женской компанией. И ты тоже приглашён. Запланирован праздничный ужин: мы познакомимся с тобой, а ты — с нами.
Она сделала короткую паузу и внимательно посмотрела на меня:
— Но я обязана сразу тебя предупредить. Ситуация у нас непростая. Завтра мы примем окончательное решение: проголосуем, пускать ли тебя в дом на правах соседа, подходишь ты нам или нет. Если большинство выскажется против, тебе придётся съехать. Благо запасной вариант у нас имеется — в Бруклине.
— У моих друзей есть достойное жильё, — продолжила Катя. — Они семейная пара и готовы тебя принять. Если что, всю предоплату мы, разумеется, вернём. Но ты нам вроде как нужен. Таковы уж наши обстоятельства. В общем, думай. Повторюсь, сначала мы всё взвесим, а уже потом сделаем выбор. Хорошо?
— Хорошо, — согласился я.
«А какие у меня варианты? — подумал я. — Только соглашаться, улыбаться и кивать в ответ».
Теперь инициативу перехватила Ника:
— Так, Николас. Вот здесь постельное бельё, подушки, одеяла. Там за дверью — твоя туалетная комната с душем. Ещё тут есть кофемашина и мини-холодильник. Лана подсказала, что ты предпочитаешь кушать, так что мы всё купили. Отдыхай и приходи в себя после перелёта. А завтра утром, часов в десять-одиннадцать, спускайся в холл. Я буду ждать тебя, и мы пойдём гулять. Позавтракаем в кафе, и я подробно введу тебя в курс дела. Расскажу, что тут у нас и как.
«Ника  -- деловая колбаса!», — усмехнулся я про себя, а вслух произнёс:
— Ника.
— Что? — она обернулась у самого порога.
— Скажи… а у тебя есть Шестикрылый Серафим? — спросил я, внезапно вспомнив свой рассказ.
— Извини, не поняла? — она удивлённо вскинула идеальные брови.
— Ладно, забудь. Дорожная усталость. Спасибо, девушки, мне всё ясно, буду располагаться. До завтра.
Мы пожелали друг другу доброй ночи. Уходя, они загадочно переглянулись и обронили, что успешная ночь им точно не помешает.
Дверь уже почти закрылась, но в последний момент Ника замерла в проёме. Она взглянула на меня с какой-то странной, пронзительной нежностью и доверием, будто мы были знакомы тысячу лет.
— А вообще… по паспорту я Ангелина, — тихо, почти шёпотом произнесла она. — Родители зовут Ангелом, друзья Алиной. Но для этого города, и для тебя в том числе, я — Ника. Это моё рабочее имя. Всё расскажу тебе завтра.
— Хорошо, — ответил я, чувствуя, как внутри зарождается новое, сладкое удивление. — Надеюсь, вы не банда хакеров и нас на рассвете не станет брать штурмом ФБР?
— Всё-таки шутник, а не пошляк, — улыбнулась Катя.
— Романтик. Он романтик! — улыбнулась Ника.
Дверь за ними закрылась, и замок мягко защёлкнулся.
Я остался один. Прошёлся по просторной мансарде, сел на краешек дивана. По коже всё ещё бежали мурашки, меня била лёгкая лихорадка. Ну и удружил же мне Нью-Йорк. И потрясающий вид на Манхэттен, и старинный письменный стол, и внезапные девчата вместо обещанных парней из индустрии моды…
За порогом этой усадьбы шумел великий и жуткий мегаполис, а здесь, на третьем этаже, уже плелись нити моей новой судьбы. Пророчество гималайских мудрецов начало сбываться. Мне действительно предстояло переродиться. Время запустило свой безжалостный счётчик, и мне оставалось только одно — сесть за этот массивный красивый стол и начать писать.
 
Теперь я был абсолютно уверен: книга состоится. Я физически чувствовал, как её сюжет переполняет меня. Оставалось дело за малым — прямо здесь, за этим столом, в кратчайшие сроки пропустить живое наполнение романа через кончики пальцев. Превратить его в строки, которые, подобно творческому оргазму, лягут на белые, как снег, страницы. Наполнить, исписать листы небывалой мудростью и чистой любовью. Это будет настоящее, масштабное литературное произведение, а не короткий интернет-рассказ.
Ко мне наконец вернулось вдохновение.
Я разобрал багаж, принял душ, переоделся. Немного перекусил сухофруктами, запив их тёплой водой, развесил одежду и опустился на кровать.
И только сейчас я окончательно осознал, что пересёк границу времени и пространства. Ясно почувствовал: я в абсолютно иной точке земного шара, в принципиально новой жизненной ситуации.
Я почти осязал, как старая карма уходит, а новая уже топчется на пороге, но ещё не решается войти. Мне требовалась тотальная перезагрузка. Мне был необходим сон. Просто жизненно важно поддаться этой свинцовой усталости, лечь на матрас, закрыть глаза и провалиться в забытьё.
Разум, ум и эмоции больше не справлялись с лавиной событий. Способность воспринимать реальность угасает, чувства постепенно отключаются. Всё происходит как в кинозале: свет медленно гаснет, и вот-вот начнётся трансляция нового фильма.
Сон бережно накрывает моё лицо, расслабляет уставшее тело. Моё сознание растворяется в будущих грёзах, и я этому не сопротивляюсь.
Сон. Я провалился в него мгновенно — будто ушёл под лёд, в одну секунду пропав для всего мира. И для самого себя.
Теперь только сон.
Я окончательно сдался. Сновидения безраздельно завладели мной. И в эту ночь.. я был бесцеремонно, до полусмерти.. любовно зацелован и жёстко изнасилован собственным Сном..
 
Глава 7
Сон усыпил мой разум. И родились чудовища — мои милые демоны. Они пришли, принялись ласкать меня, вести постыдные беседы и вовлекать в неприличные, понятные лишь им одним игры. Но мне было всё равно, ибо я спал — крепко и безвольно.
Этот сон походил на анабиоз разума, на тяжёлую психоэмоциональную кому. А череда видений не прекращалась, и были они неотличимы от яви.
За окном моей комнаты, там, вдали, за тёмной гладью реки, во всём своём великолепии простирался Нью-Йорк. Ночной Манхэттен сиял показным блеском и неописуемой притягательностью. Город завораживал грациозными силуэтами зданий и манил огнями, словно приглашая отправиться в увлекательное путешествие по мечтам всей моей жизни. Да, что и говорить, Огни большого города..
Я спал и в этом сне смотрел свысока, сидя на самом краю крыши небоскрёба. Свесив ноги, я слегка покачивал ими вперёд-назад и созерцал раскинувшийся внизу мегаполис. Но я не видел его в истинном свете, ведь мои глаза оставались застланы пеленой ошибок, иллюзий, самообмана и других, столь дорогих мне личных несовершенств.
Вокруг не было стен, окон, мебели или каких-либо границ. Только бескрайний Город, живущий бурной ночной жизнью. И это было самое гипнотическое пространство на планете.
Внизу трудился общественный транспорт, суетились жёлтые такси, сновали толпы туристов, спешащих насладиться потрясающими видами. Открывались ночные кафе, рестораны, выставки, запускались экскурсионные маршруты. Нью-Йорк не спал. Он вообще никогда не дремлет.
Этот Город — хищник. Он всегда голоден и всегда находится в состоянии охоты. Любой, кто зазевается хоть на миг, будет неминуемо им пожран. Да, именно так, и никто никогда не найдёт останков неосмотрительного бедолаги. Был человек — Ап! — и нет его, словно никогда и не существовало.
Будьте предельно осторожны с Нью-Йорком.
Он представляет собой бесконечные каменные джунгли, которые по своей сути сами являются огромным, свирепым и очень разумным животным. Оно прекрасно, но мораль ему неведома. Город знает лишь чувство неутолимого голода, а потому глотает и глотает человеческие судьбы десятками, сотнями, тысячами. И ему всё мало.
Вот и меня он проглотил.
Теперь я внутри него. Теперь я по-настоящему счастлив. Каждого, кого он пожрал, Город щедро одаривает своими сокровищами. Словно могущественный волшебник, он превращает обыденную серую реальность в нечто необыкновенно яркое, красочное и насыщенное. Как заправский иллюзионист, мегаполис без конца преподносит нам новые ценные дары
 
Но все эти блага — лишь искусная иллюзия. Он дарит то, чего нет и быть не может. Жизнь этого исполина — бесконечная ярмарка чудес, где Город забирает у нас реальные жизни, а взамен выдаёт горсть битого, грязного стекла фальшивого бытия и призрачные смыслы существования.
А мы? Что мы… Мы при этом испытываем неописуемый восторг.
Проснёмся ли мы когда-нибудь? Вряд ли. Я так не думаю и даже не надеюсь на чудо. Мой сон слишком сладок. Я сплю как младенец, созерцая сны — один прекраснее другого, и просыпаться не планирую.
Я сплю, но мои демоны бодрствуют. Они без устали потрясают моё подсознание, извлекая оттуда всё, что накопилось за череду бесконечных рождений и смертей. Они вытаскивают наружу новые галлюцинации и иллюзии.
Спасибо, что вы есть, мои дорогие, любимые демоны. Когда-то вы были моими Ангелами Любви, моими талантами и добродетелями. Но я отрёкся от вас, и вы повернулись спиной. Мои Ангелы Любви обернулись Демонами Вожделения, превратившись в пороки и несовершенства.
Как же я вас люблю. Всех моих демонов.
Теперь вы.. и есть я сам..
Так заканчивается Книга первая — «Ника. Шестикрылый Серафим» романа-драматургии «Целовать Бога в губы» писателя Николаса Мваники. Роман создавался в Нью-Йорке в 2010 – 2016 годах, в 2018 году опубликован на электронных платформах и был полностью переработан в Москве в 2026-м.
Продолжение романа-драматургии «Целовать Бога в губы» будет опубликовано позже. Следите за обновлениями здесь: http://proza.ru/2026/07/10/1528