Крах. Часть2. Глава6

                6

Счастье. В чём его проявление? В том, что все тебя видят по-разному? В том, что сверкают глаза, что не хватает воздуху, что хочется всех обнять, что оценщики в непонимании начинают крутить пальцем у виска? Может, счастье в том, что все люди делаются приветливыми?
Так и не так.
Счастье – это когда встречаешься взглядами, когда видишь в глазах напротив восторженно-покорный свет открытого обожания.
Счастье должно уверенность создавать, как бы на разряд выше человека ставить. И внешностью, и умением носить одежду, и переменам характера счастье наделяет. И просто так отпутаться от счастья нельзя.
Правильно, если на человека новая цена появилась, то ошалело мимо этого человека лететь не стоит. Ошалело летит только время. Да, даром время терять не стоит, только время без счастья – оно как бы теряется. Ну, да, правильно. Помнится, или хорошее или плохое. Помнятся те мгновения, когда время, зацепившись за что-то, замедляет ход, останавливается.
Жизнь – игра в подкидного дурака. По всему я какое-то время проигрывал кон за коном, выкладывал рубли. И они уплывали в чей-то карман. Я проигрывал, когда сдавали другие, проигрывал, когда сам тасовал карты, как бы старательно не раскладывал их. И не то чтобы не везло, не то чтобы не шла карта, нет, и холодильник не пустовал, и на работе более-менее нормально было, и школу кончил, и дальше учился, и женат был, и веер дам с валетами, друзей и подруг, набирался, а крупного выигрыша не было. Не было ощущения везения. Мне как бы накидывали мусора масти, а перебить – не хватало козырей. Но ведь не мучился этим. Ладно, ни с кем доверительных отношений не возникало. Я не позволял, или не было во мне на то желания? Нет, но если ничего ответно не откликается, то нечего и травить себя.
Не помню, когда, но пришло осознание, что играть не умею. Брать прикуп и скидывать карты,- разве в этом при игре главное? Раз не умею играть, то и нечего брать карты в руки. И эта возникшая когда-то мысль была настолько здравой, что и принятое когда-то решение не прикидываться, не выжидать, не идти на риск, не флиртовать, всё это особым складом ума сформировалось. В характере пропечаталось. Лучше быть одному? Нет, не лучше. Но так спокойнее. Снаружи спокойнее. Не зря говорят, что в тихом омуте черти водятся. Кто бы, что бы ни говорил, если хочешь чувствовать себя иным, для этого надо быть рядом с кем-то.
А если не выходит быть с кем-то рядом? Не люблю, терпеть не могу неопределённости и неточности. Самая неприемлемая для меня черта в характере человека – необязательность. И в любви не должно быть необязательности.
Елизавета Михайловна судьба? Гляжу на неё искоса, что из того, что не люблю её любовью восемнадцатилетнего юнца, странное чувство, невзаправдашнее, но что-то же есть, и нужно пойти навстречу тому, что есть. Рыба же глотает наживку.
Почему-то отметил, что два глаза Елизаветы Михайловны слились как бы в один огромный глаз. Мгновения как бы перекрутили душу, как бы вытолкали на новую дорогу, как бы поставили на развилку: куда идти, как идти – неизвестно.
Велика ли потеря в жизни, если не играть? Кому не везёт в картах, везёт в любви. Человек, впервые взявший в руки удочку, обязательно поймает крупную рыбу. И я как-то поймал на простую удочку щуку в мой рост. Никто не верит в такое.
Везение – штука обманчивая. Кому-то не повезло, угораздило родиться двадцать девятого февраля. Приятного мало, раз в четыре года отмечать свой день рождения.
Давно пора было снова налить. Давно пора было понять, что все мысли проходят как бы вскользь, как через громоотвод и гасятся в земле, никого не достигая. Что с того, что моя голова набита мыслями, как подсолнух семечками. Стоит открыть рот, как ненадобность произносить слова открывается.
Поднял свой стакан. К щекам Елизаветы Михайловны прилил румянец, он как будто был отсветом жара углей в печке. Она облизнула губы. Губы запунцовели. Елизаветы Михайловна рассмеялась коротко и негромко. Доброжелательно, чуть задумчиво посмотрела куда-то мимо меня. Зелень в глазах заменилась синью. Морщинка на лбу пропечатала мысль.
Ясное дело, у неё своё представление обо всём. Мужчина должен хорошо зарабатывать, иначе он не мужчина, «свой» мужчина, если и начнёт говорить, то каждое слово ловить нужно, поступать сообразно. Выходит, то, что кажется само собой разумеющимся, иногда на глубинную проверку оказывается пшиком.
Что-то нужно было сказать. Каким-то надломленным и сиплым, обрывающимся голосом сказал:
- Со мной давненько никто так не говорил. Безучастность, конечно, остуживает. Вот вы признались в своих бедах, а чем я могу помочь? Тоскует душа. Моя тоже тоскует. Может, не тоска покою не даёт, а усталость? Зима, холод, а тут, вроде как, тепло. Тут ни план выполнять не надо, ни уговаривать кого-то, ни отчитываться ни перед кем. К истоку мы, что ли, вернулись? Здесь мы сами по себе. Чего-то настоящего ждём, к чему были всё время на подходе. За зиму и тело и душа устали. - Чувствую, чушь несу. Не такие слова нужно говорить. Сверху, сверху плаваю. Возле бережка барахтаюсь. Возле берега не тонут. Тонет тот, кто на глубину заплывёт, в омут какой. Как бы себя успокаиваю. Как бы образовалась во мне дыра, и горячая сила сквозь неё сдувается. Того и гляди, апатия её заменит. Замолчать бы, но несу чушь дальше. - Жизнь – не постоянный солнечный день, жизнь – хитрая бестия, кто не надует других, тот сам окажется в дураках. Ведь часто получается, что мы занимаем не те места, норовим на дармовщину, по чужому билету посмотреть чужое кино. Вот вы, у вас чудесные ноги, длинные и стройные, у вас красивые руки…меня любой ваш жест поражает…
Выпутавшись из сплетения слов, мне, вроде как, и понравилось, как выразился. Не что-то определённое сказал, а осторожненько, с большой осторожностью, ибо преждевременная радость вспугнёт удачу.
- Это вы слишком, жесты и всё, как у всех,- грустная зависть, хорошая зависть в голосе Елизаветы Михайловны. - Не любительница я подсматривать чужие жизни. Усталость какая-то другая у меня. По счастью, что ли, тоскую. Сознательно или бессознательно. По тому бабьему счастью, которое все ищут, и ищут в неведомых землях. Каждый ищет на свой лад. И найти не может. Решения принимаем, замуж выходим, надеемся. Ругаемся, плачем. Почему люди ссорятся? Почему в каждой женщине желание глупой независимости подмешано, раствориться друг в дружке не можем? Женщиной хочется себя чувствовать. Хочется, чтобы рядом был ласковый, любящий, внимательный мужчина. Хочется сладко-сладко уснуть на плече любимого мужчины. Это, наверное, счастье. Только такое счастье исчезает вместе с детством. Лишь слабый его отблеск временами проблеском вдали замаячит, позовёт. Кинешься в ту сторону, а там ничего нет. Кто-то проворней оказался. Знаешь, Глеб Сергеевич, счастлива я во сне иногда бываю, потому что чувствую счастье, словно оно и вправду рядом. А руку протяну, и снова ничего нет. А уж если б нашла счастье, вцепилась бы двумя руками в него и близко никого не подпустила б. Держать надо так, чтобы не отняли. Неладное со мной творится. Отравлена. Вот и бегу, как дура, на работу.
Елизавета Михайловна говорила, а я не мог отвести глаз от её лица. Моргал оторопело, и губы мои подёргивались в желании дать ответ. Ну, никак не ожидал таких слов. Непостижимое что-то было. Разве у такой женщины что-то можно отнять? Хотя, счастье, как и золото, товар скользкий, только умелые руки способны и то, и то удержать.
Тон, каким Елизавета Михайловна произнесла слова, было в нём гораздо большее значение, нежели с первого раза могло показаться. Не претензии на что-то слова предъявляли, не игру нервов показывали, а маету души оттеняли.
Не могу смотреть, не заворожено на прекрасное женское лицо. Сколько я так просижу: час, два часа? Нельзя же до бесконечности смотреть на лицо, этим можно обидеть.
Машинально, задумчиво и медленно вращаю по клеёнке гранёный стакан – поворачиваю его к себе то одной, то другой гранью, высмотреть что-то хочу. Что?
Слышу, как кто-то произнёс: «Всё хорошо, но…»
Интересно, что заключено в этом «но»? Женщина требует всего мужчину. Это очень хорошо. Жизнь, понятно, страшней самой страшной картины. Жизнь – страдание. Запутанней, чем запутает котёнок нитки, гоняя по полу клубок шерсти. Чувствую, как у меня ослабли коленки и одеревенели ступни. Встать бы, но кто-то удерживает. Я ощутил себя куклой, совсем маленьким Буратино, у которого не было прошлого. Прошлое было у полена, из которого выстругали Буратино, но не у самой куклы. С «но» начинается слово нос, а нос у Буратино был длиннющий.
Моргаю, хочу дать ответ. Мне кажется, что страданием можно наслаждаться. Муки любви – это творчество, это ненормальность. Это особое состояние. Я подчиняюсь, прислушиваюсь, я стараюсь соответствовать этому «но». Надоело. Этих «но» становится больше и больше. Нет сил, преодолеть очередное «но», понять бы, чего от меня хотят.
- Не могу, не могу. Хочу, хочу.
- Хотеть не вредно, вредно не хотеть. Хочется - переможется!
Промежуток между словами как бы заполнен воем, от которого похолодело сердце. Вой – предупреждение. Надо выть, когда никто не воет, надо сталкиваться глазами, надо вязать узлы.
Сижу в растерянности. Чувствую, что ни скажу, всё будет невпопад.  Расскажу ли что-то весёлое, поведаю о чём-то грустном,- всё будет не то.
Один ли человек сидит напротив, два, много людей, запомни, нет никакого смысла примечать за каждым мелкие детали и пытаться запомнить. Себя, себя покажи, на что ты годен.
Предвкушение. На нём оттачивается желание. Я знаю, что это такое. Это состояние может быть восхитительным, но и пыткой оно может стать.
Молчим. Молча как бы прислонились друг к другу. Невозможно проникнуть в мысли женщины, а она, мне кажется, запросто считывает мои бредни. Вот уловила что-то, вздохнула и чуть отодвинулась. Совсем чуть-чуть, осознав, наверное, что инициатива должна исходить от меня. Сожаление возникло. Ощущение, что Елизавета Михайловна рядом, улучшает всё вокруг, краски становятся ярче, дождь за окном, вроде как, затих.
Снова глупый вопрос возник, что за причина заставила меня согласиться на поездку? Мог ведь отказаться. Никакого сожаления не испытываю. Суетный восторг перемен только ширится. Улыбка без причины – признак дурачины. Безжизненная глухота вопроса потрясает
Везде живут люди, везде они всякие. Кто бы, что бы ни говорил, но жизнь меняет каждого. Причём это неизбежно. Человек вряд ли может предсказать, что с ним случится. Если что и происходит, так происходящее для другой цели делается. Понять надо, для какой. Все смолоду глупые, не понимают, что молодость всего на миг, что возможности не безграничны, что счастье только кажется счастьем, а на самом деле,- всё - просто жизнь. Мясорубка жизни вращение не прекращает.
Что бы так, в одном месте живут только хорошие люди, а в другом – плохие. Такого не бывает. И чтобы счастье только во сне присутствовало, такого тоже не может быть. Всего должно быть пополам. Но не испытываю я никакого желания вступиться за плохих и горячо защищать хороших людей. Снова и снова повторюсь, что человеку, мне во всяком случае, нужно место, где я почувствую себя дома, и человек, с которым хорошо. В этом «хорошо» должно быть всё.
Запах духов, вроде как, окатил с ног до головы. Сдержанно-оценивающее внимание. Тем не менее, растёт обретённая уверенность. Чуть слышен голос. Голос Елизаветы Михайловны был голосом дьяволицы. Необычное свойство этого голоса, его сила, была в том, что он не исчезал, а как бы витал в воздухе. И досада заворочалась: женщина пока была вне досягаемости. Хоть сдохни, а если что-то не предприму, расстояние не уменьшится.
Вот она по своей привычке положила руки на стол, взглянула прямо в глаза, вздохнула.
Глаза у Елизаветы Михайловны стали как бы сплошь зрачки, во всю сеточку, и в этих зрачках ничего прочесть было нельзя. Нет, вру, боль всегда плещется, когда черноты много. У тех, у кого черноты много, сердце не бывает большим, но боль читаема.
Утренняя женщина – это одно, дневная – совсем другая, а та, что ближе к вечеру – это сплошь непонимание. Что с того, что я в детстве читал книги как одержимый, полагая, что чем больше прочитаю, тем отчётливее пойму смысл жизни. Напичкался всякой фигнёй, порой казалось, что обложки не дают векам глаза прикрыть. А смысл жизни так и не открылся.
Ударил себя ладонью по колену, вроде как комара прихлопнул, потёр то место, снимая, таким образом, раздражение. Смысл всего понять хочется. Смысл – это хорошо.
Интересно, а вот была бы такая возможность, сердца сравнивать, сердцами сравниваться по приятию или неприятию? Для того чтобы обрести определённость. Чтобы почувствовать миг, когда нет отчуждённости, потому что за этим мигом последует другой миг, но уже как бы бесконечный. А бесконечность или беспечность несёт тревогу – а что будет потом?
Елизавета Михайловна окунула в ладони лицо, будто умывалась из-под рукомойника, отёрла его насухо, прогоняя сон ли, отгоняя ли рой мыслей. Затянулась пауза, так вопрос и ответ на вопрос сам собой отпадает за давностью, если попытаться сложить всё вместе. Сложить и вытянуть в одну линию. И протянется такая нить за границы разумного. Вроде как без усилия привычно впал в отсутствие и забытьё. Что в этом смысл,-  жизнь научила. Ход мыслей надо прерывать. Голова требует отдохновения.
Жизнь повеселела. А когда делается веселее, то…С некоторым удивлением осознал, что прежнее представление поменялось. Сам собою упоён, сам собою доволен, готов от пустяков отмахнуться. Прежнее, оно вроде и, кажется прочней и долговечней, может быть оно и благородней, но свято место пусто не бывает. Былое перестало посещать. Былое – это то, что минуту назад происходило.
Сожалеть не о чем. День полон, день насыщен, дню не надо никаких добавлений.
Приветствуется уменье перехватывать на лету взгляд, тут же его разгадать, разгаданное, не глядя, засунуть подальше. Подальше положишь, скорее возьмёшь. Не надо искать связи ни с чем.
Вроде бы погружён в раздумья. Подпёр кулаком голову, делаю вид, что размышляю. Размышлять было не о чем, и думать тоже. И утро было давным-давно, и день тянется и тянется. А только, кажется, что минуту назад, голову только повернул, что-то важное случилось.
Ошалевший человек нагородить может воз и маленькую тележку. Вслушиваюсь в себя самого при полном спокойствии, что-то прикидываю. Ужаснуться надо, а вдруг понесёт, вдруг откроется уменье быть жестоким, слово сорвётся с губ, стыдясь и восхищаясь, после, когда отрезвление наступит, корить себя стану. В чём смелость? Не в том ли, что ничего нет, что не боязно, что если что и вспыхнет, то оно не сгорит.
Как говорится: «Будем живы – не помрём!»
Кабы знать. Чую неладное, а предпринять не могу ничего.
Потрескивают в топке дрова. Что-то глаза пощипывает. Себя жалко стало? Елизавету Михайловну? Жалко за то, что жизнь обошлась несправедливо. Плевать на такое счастье, которое только во сне приходит. Хмельным забрал коньяк, родил жажду протеста, жажду мщенья за отсутствие счастья.
Диван в соседней комнате уже второй раз выказывал странный свой норов: мы к нему и не приближались, а он, то ли от скуки, то ли память имел особую, начал клокотать, вскипал пружинным звоном. Звал.
Нет, взгляд женщины проникновенен, взгляд ответственный, взгляд хранит сокровенную тайну, взгляд обещает надёжное молчание. Брови заломились не то в испуге, не то в мольбе.
Мольбу уловил, никак не могу понять, о чём эта мольба: чтобы перестал смотреть и оставил в покое, или это помутнение разума, когда мужчина и женщина остаются одни?
Чтобы уменьшить расстояние, хорошо бы расстегнуть пуговицу у кофточки, так, чтобы ворот ослаб, распахнулась шея, приоткрылась грудь. Стать бы сзади, положить ладони на плечи, медленно-медленно, по миллиметру, позволить ладоням сползти вниз…
Надломилось дыхание, отвалился к стене, испугавшись, что мысли могут быть прочтены.
Какая сила держит человека в равновесии, изо дня в день одно и то же, из месяца в месяц, из года в год? Набиты обручи, сотни привязей, хомут на шее, вожжи по бокам, и дорога, невесть куда, ведущая. И острая боль, и спазм в горле.
Наверное, в такую минуту хорошо бы заплакать, слёзы облегчение приносят. И сейчас от умиления пару слезинок выдавить не мешало бы, да только плакал я в последний раз настоящими слезами давным-давно.
Я научился мысленно считать секунды. Так, вроде бы, экономятся силы. А куда мне экономить силы, для чего? Я ж не собираюсь марафон бежать. Не чувствую боли. Боль – это слабость тела. Она может прицепиться где угодно. Там и здесь. И не потому, что здесь плохо, а там хорошо или, что здесь хорошо, а там плохо. Боль от страсти, которая гложет. От тайной страсти. Боль – не просто боль, а душа болит. Для больной души «Скорую» не вызывают. Да и в Ярсе «Скорой» нет. Фельдшерица с сумочкой грязь месит на вызовах.
«Живёшь, живёшь»,- повторил слова Елизаветы Михайловны. Какая-то эмоциональная травма, которую эта женщина умело маскирует, закопана у неё в прошлом. Если худшее было, или худшее возможно, то не надо засовывать голову в песок, прятаться, спасаться бегством. Лучше подготовиться.
Спросить надо, поинтересоваться, что за человек такой, Елизавета Михайловна, что за женщина она? Не додумывать за неё, а спросить. Наверное, она из тех, кто требует всего мужчину целиком, и при этом хочет оставаться независимой. Женщина не хочет быть жертвой. Счастье женщины – быть полностью растворённой в мужчине. Не в работе, не в детях, а в мужчине, отце детей. Тогда, наверное, не будет обиженного молчания.
Я в мыслях – перекати-поле, а она? С рождения я – перекати-поле. Спрашивать надо на трезвую голову. Не с женщиной вести разговор про перекати-поле. На непохмельную голову разговор вести надо. Смешно, с двух глотков коньяка запьянел. Сижу перед женщиной истукан истуканом, слова путного для восхваления женщины не сказал. А слова терзают душу, наизнанку выворачивают. И не увильнуть же в сторону от разговора.
Не хочу готовиться к худшему. Худшее – это не сосед по комнате. Погружаться в чьи-то проблемы не намерен.
В юности вёл дневник. Потребности такой не было, но в нашем классе многие вели. Мысли умных людей записывал, Все умные люди вели дневники. Лев Толстой, не напиши он ничего из своих романов, так из-за тех же дневников великим писателем остался бы. И я тешил мысль об этом. Ладно, ума хватило порвать тетрадку и сжечь её. Наверное, с того времени как бы раздвоился. Тот я, мысли которого записывал в дневник, теперь зудом отзывается, что я совладаю с собой, что всё встанет на прежние счастливые места.
Все в детстве считают себя особенными. Глупое ощущение. На белом коне с гиканьем и криком «ура!» собирался жизнь покорить. Мне бы, наверное, жокеем гарцевать на ипподроме. Представление о жизни как бы и не изменилось. Некуда мне меняться. В точку после предложения постепенно превращаюсь. А за точкой – белая полоса, ничто.
Иронизирую. Не раз зарубливал себе на носу, что иронию нужно оставлять дома, упражняться в ней перед зеркалом, иначе можно схлопотать. Нет, со всеми надо быть терпеливыми и доброжелательными. Никакого высокомерия. На мель бы не сесть. Чтобы на мель не сесть, нужно меняться, не копить в себе обиды. В какой-то момент почувствовал, как будто, трудно объяснить, но жизнь меня всему научила, чему только можно выучиться. И больше ничто не может меня удивить.
Вдруг мне показалось, что улыбка Елизаветы Михайловны увяла, что Елизавета Михайловна не сидит на табуретке напротив меня, а возвышается надо мной, как будто стоит на крыльце терема, а я явился под это крыльцо вроде как христорадничать, просить хлебушка. Вот-вот жалобно завою. По-холопски нагну голову, затереблю лохматый треух. Верёвочный пояс слишком туго сдавил талию.
Слава Богу, всё это причудилось. Перемогся, и как бы ничего и нет.  Мысленно могу вызвать человека – где он ни будь, а всё одно услышит. И вызывать не надо – человек сидит напротив. Как ни странно, но вдруг ощутил какую-то лёгкость
Мысли как бы мотаются из света в тень. У меня в распоряжении как бы целая поэзия, слова, которые поют, колдуют, чуть ли не бьют в барабаны.  Слышу дремотный шепот. Ничто не тяготит, ничего не желаю – если бы подумал о своём душевном состоянии и захотел его определить несколькими словами, двумя или тремя, то сказал бы: «Я почти счастлив».
Конечно, при внимательном анализе, чувство пустоты обнаружилось бы, вроде того, какое испытывает выздоравливающий, справившийся с опасной для жизни болезнью. Справившийся, но не вполне выздоровевший. Это про меня. Избавился от опасности, а сил жить, пока не приобрёл. Не вполне принадлежу жизни. Но таинственная сила, которой угодно, чтобы я жил, посадила нас напротив друг друга в этой гостинице. И не скрытые пружины явлений этой силы, а внешняя сторона проявлений меня интересовала.
- Я хочу эту женщину.
- Почему именно эту, будто не существует на свете миллионы других.
- Но других я не хочу.
- Прежде попробовать других надо, потом говорить.
- Я знаю.
- Не проявил усердия.
Не прочь сделать приятное. Парад хороших манер готов продемонстрировать. Упаси бог выказать особый интерес. Надо как-то соответствовать, быть на уровне своего времени. А какое моё время? 
Радость бытия и, одновременно, чувство счастья меня переполняли. Мне нужно было убедиться, что я чего-то стою. Что, каким бы я ни был, любовь может меня возродить. Хочу, очень хочу услышать нужные слова. Какие бы ни были дальнейшие события, даже если я обнаружу в себе или в ком-то другом что-то лишнее, то я просто покачаю головой. И всё. Потому что переиначить, сделать что-то другое уже нельзя. Живу ведь. Искал счастье.
Хмыкнул про себя. Счастье, если не суетиться, то счастье, которое искал, по которому тосковал, которое так и эдак пытался уловить в слабых отблесках многих чужих счастий, меня вот-вот посетит. Ускорить – значит, наполниться иллюзией.
Как-то напрягся. Понял, что наступил нелёгкий миг, должен посмотреть на себя как бы в зеркало, которое ничего не отражает. Что-то тревожит. Польщён. Человеку без тщеславия польщённым быть нельзя. Причина, по-видимому, была в том, что забыл уже, не помнил, чтобы на меня смотрели так и такие глаза. Уклад мира нарушился. Ход жизни мог быть другим, если бы…
Нет, всё-таки хорошо, что не постепенно случай дверь распахивает, а сваливается он как снег на голову, неожиданно и непривычно.
Молчание становилось напряжённым, молчание делалось невыносимым.
Тяжесть какая-то на голове. Рога выросли? Провёл ладонью по волосам – ничего нет. Врёт тот, кто говорит, что рога обломать надо, прежде чем о поступке задуматься, чтобы состояться, чтобы созреть.
- Вы, Глеб Сергеевич, что-то знаете,- Елизавета Михайловна приблизила ко мне свои глаза. Глаза мерцали недоступно и как бы загадочно. Вуаль набросить, чем не таинственная незнакомка
- Знал бы что-то, жил бы в Сочи. О чём это вы, я ничего не знаю. О ком или о чём речь?
- Я давно к вам присматриваюсь. Вначале думала, что ты прост совсем. Не глуповат, но…может, глуповат чуточку. А потом присмотрелась, и мне показалось, что вы знаете что-то.
Опять этот переход с «ты» на «вы». Опять недоговорки. Видят во мне такое, чего я сам не вижу. Не хочу, чтобы на моём лице читалась досада и непонимание. Не хочу в замешательстве путаться. Нечего душу нараспашку держать. Застёгнутым на все пуговицы жить надо. Что, интересно, я такое знаю? Обдумываю сказанные слова, как бы исследую себя, пытаюсь найти в прошлом то особенное, чего хочется женщине. Ничего такого нет. Проглядел, наверное, отмёл когда-то, не оценил. А оно было. Было, оставило след, раз такой человек, как Елизавета Михайловна, рассмотрела во мне необычное.
Может, и проглядел, но кончик всё одно где-то есть. Стоит потянуть за кончик, в каждом деле самое главное – найти нужный кончик, ниточку, за которую стоит дёрнуть, как всё само пойдёт. Всё-таки, и везучий я и, одновременно, невезучий.
Кокетничаю. Уравнять несравнимое хочу. В голову не приходит, что всему своё время. Есть время любви, есть время молчания, есть время обиды, и для выяснения отношений есть своё время. А с другой стороны, чего боишься больше всего, то и случится.
- Что, что я знаю?
- Если бы я знала, что знаете вы, то и не выбрала бы вас в сопровождающие. Никто не знает, что именно вы знаете. Ни я, ни…А должен кто-то знать. Должен знать, почему всё так?
- Как так?
Елизавета Михайловна смотрела на меня с надеждой и даже как будто с мольбой. А я как бы проваливаюсь в пустоту, поневоле возьмёт досада.
Придвинулся к Елизавете Михайловне, крепко обнял, крепко поцеловал её влажные, горячие губы. Проделал это непроизвольно, подчиняясь порыву жалости и благодарственной сумятице в душе. Мои ладони ощутили непривычную шелковистость её волос.
Поцеловал, и тут же отодвинулся. Отодвинулся, не поднимая глаз, ожидая ответную реакцию. Может, пощёчину получу, может, едким словом мой пыл осудит, может, коротким смешком, дескать, хмель в голову ударил, посадит женщина на место. А может быть…
Полная ясность не наступала. Такие вещи требуют терпения. Сглотнул. Торопиться нельзя. «Шажок за шажком». Трудно попросить прощение, и трудно его принять. Эти слова, произнесённые и не высказанные, их ведь назад не возьмёшь, потому что они принадлежат минуте откровения. Поднял глаза – Елизавета Михайловна побледнела, затеребила ворот кофточки, излишне выпрямилась.
- Так уж мы, бабы устроены. Я, кажется, к ужасу своему люблю. Нет, я от тебя ничего не требую. Ради бога. Думай обо мне что угодно.
Не то жалость, не то радость – разобрать не могу, но, во всяком случае, не равнодушие. Знобкая минута наступила. Мне кажется, что женщина говорит без устали. В какой-то момент голос её притих, словно она забоялась оставить свои слова в Ярсе. Оставшись здесь, они станут чужими.


Рецензии