Крах. Часть2. Глава9

                9

И под дождём, и без дождя Ярс был скучным посёлком. Тоска. Серо, тянет дымком. Нависшие облака низко-низко, чуть ли не елозят по крышам, грозят разродиться дождём, но так и не выдавили из себя ни капли. Утро выдалось унылым и казалось коротким. Чего нас понесло осматривать достопримечательности? Пока шли по улице в направление к реке, ни в одном из окон не показалось чьё-нибудь лицо. Если на дворе кто и возился, он в нашу сторону не смотрел. Не любопытен народ или умел разглядывать не смотря. На улицу нас выгнала стеснительность.
В какой-то сонной тоске трава лезла на обочине, зеленила ещё не до конца разогретую землю. Воздух был тяжёл. Тучи разорваны, не излив полностью всю воду, они, подобно хамелеону, неторопливо приобретали белёсый цвет, перекрашивались. Ветер за ночь обдул влагу, подсохло. Вдоль дороги ни одного деревца. Не от берёзовых или еловых дров стлался сладостный дымок, а каменным углём печи топят. Тротуары на центральной улице были сбиты из продольных плах в три ряда.
Мы шли молча. Молчание было подготовкой к чему-то, в молчании время растягивается почти до бесконечности.  Не знаю, что мною двигало, а уж тем более не знал, что двигает Елизавету Михайловну. Одна безрассудная ночь не должна определять судьбу человека. Или должна?
От задворков, куда вывел порядок из двух домов, глубокий овраг вспорол землю бороздой, обрывался кручей к реке. В самом начале оврага находился сельский погост. Ноги сами привели нас туда. Ни пение птиц, ни шорох листвы не нарушали гробовую тишину и покой на этом месте вечного успокоения. Лай поселковых собак только подчёркивал особенность понимания происходящего. Погост как бы делился на две половины: одна половина – заросший березняком угол, между берёзами осевшие, зализанные дождями и временем всхолмия, кое-где сравнявшиеся с землёй, с завалившимися крестами с двухскатным староверческим верхом. На некоторых крестах были прибиты проржавелые жестянки. В этот угол, по всему, редко кто заходит.    Большинство было безымянных надгробий, фамилии на крестах почти не читались, и лишь различались даты смерти – 1932 год, 1934, 1936. О фотографиях и речи быть не могло.
Вторая половина, более цивильная, представляла современное кладбище.
Я не верю ни в Бога, ни в загробный мир. Вообще, кажется, ни во что не верю. Но на любом кладбище атмосфера значительной душевной собранности, такая атмосфера давит на меня своим столбом. Особенно стала давить после смерти жены. Сколько её уже нет? Честно сказать, память пропадает. Фигура помнится, в какое платье была одета, а черты лица время слизывает. Не должно так быть, а есть. Обо всём память пропадает. Может, из-за того, что душу приберегал? Что любил мало? Что оказию какую-то ждал? Тем не менее, перед внутренним взором толпятся воспоминания, все до единого важные, как-то связанные между собой снами и оправданиями. От оправданий никакого толка. Иронизирую? Ирония – способ защиты тех, кто хотя бы иногда испытывает разочарование.
Человеку всегда надо, чтобы всё было, как в первый раз. Душу-то отдаёшь всего раз. Вина у меня перед женой, вина. Вот уж кто понимал меня, вот уж кто знал все мои недостатки и достоинства. Вот уж кто умел вытащить из меня всё хорошее.
Нет, всё-таки мысли вещественны. Если заранее найти нужные слова, они зазвучат. А с чего иначе, как только пришли в голову мысли о жене, Елизавета Михайловна покосилась на меня? Телепатия? Тем не менее, жена верила в счастье, в будущее, видела в мире и в каждом человеке что-то хорошее.
Что же будет, если память пропадёт?
До сих пор голос жены слышу. Голос не меняется. Странно, стою рядом с другой женщиной, а в мыслях нахожусь далеко-далеко. Вчера переступил черту, а сегодня мысли снова по своему кругу пошли. Память как бы протестует против соединения прошлого с сегодняшним.
Странно, всё странно, никто ведь не сказал: успокой душу, река жизни течёт. Опусти ладони в её воды, подержи, проникнись ощущением нужности. Что мечтать о чём-то воздушном.
И всё-таки какое-то умиротворение было. Это означало, что дни смятение остались позади. Жизнь, скорее всего, приобретёт устойчивость, которой долго не хватало. Крах это или возрождение?
Правды боюсь, фальши. Боюсь непонимания. Выспренная правда порой звучит фальшивей любого бессовестнейшего вранья. Правильно, к жизни надо относиться философски. Если лучшая половина жизни уже прожита, то, что впереди? А почему же всегда говорится, что у всех лучшее впереди? Лучшее там, где старость, так как там можно итог подвести. Смешно звучит: лучшее в итоге! Лучшее складывается из множества множеств.
Пожалей, пожалей сам себя. Жалость вытаскивает на божий свет все хорошие качества. Жалость учит сопереживать, сострадать. Ага, эта жалость так иной раз оглушит, так выставит сокрытое от глаз, что мало не покажется.
Жалость! Жалость унижает. Классик сказал, или ему приписали эту фразу?
Пройдёт немного времени, и ты поймёшь всю ничтожную малость, казалось бы, важных минут. Есть в человеческой жизни коварный порог-черта – опоздание. Опоздал – не может быть возврата к порогу.
Сердце дёрнулось.
Я, наверное, в своё время переступил черту, когда был на Пискарёвском кладбище в тогда ещё Ленинграде. Свернув куда-то с центральной аллеи, оказался среди берёз и старых могил. Вообще могилы были без крестов. Осень стояла. Всё было усыпано желтыми листьями, паутина летала. Так вот, в тишине явственно расслышал голоса: под землёй люди переговаривались. И мужчины, и женщины, и детские голоса слышались. Страху это на меня нагнало! После того случая, я всегда прислушиваюсь к тишине на погостах. Меня почему-то присутствие посторонней тени беспокоит.
Всё беспокоит. Мне почему-то подумалось, что лишить человека жизни не самое страшное, в сто тысяч раз страшнее лишить человека того, ради чего он живёт. А я ради чего живу?  Чтобы есть, спать, давать взаймы деньги, утешать женщину, считать это достижением жизни. Что, ради комфорта и спокойствия живу? О комфорте своей души думаю? А как же с душами других людей? Что, в чужие души можно гадить, наследить в них?
Хожу по кругу, по обстоятельствам, как лошадь, навязанная на лугу вокруг кола. Выел, кажется, круг. Рядом, в шаге хорошая трава, а не дотянуться, привязь не пускает. Боязно, оборвать бы верёвку, да на собственной шкуре испытать последствия придётся. Какие? Крах прошлого или крах в будущем? Вот привязалось это слово – крах.
Человек бездарен во всём, что касается именно его. Ну, никак не расстаться со своими представлениями. Кто-то или что-то мешает. Не отпускает. Не из-за этого ли ярлыки навешиваются, мир делится на хороших и плохих, на ушибленных пыльным мешком и неушибленных.
Наверное, с небес на нас смотрят безжалостно ясным взглядом – ни любовь, ни симпатия их не ослепляет. Оттуда напросвет человек виден. И что интересно, не понимаю, отчего насторожился, что заставляет крутить головой по сторонам. Жду, что кто-то начнёт говорить. Понимаю, что надо выждать, пока кто-то начнёт говорить. От сказанного кем-то, оттолкнуться можно будет. Не своё своим сделать. Что хорошего в том, когда мысли начинают перескакивать с вопроса на вопрос и вскоре совершенно теряют из виду и страхи, и первоначальную цель отгадать непонятное.
А непонятное что, великодушия нет, не по силам унижение перенести, не по силам чужую опустошённость заполнить собой или что-то другое?
Хорошо быть захудалой дворнягой. Та подсунется под любую ладонь, скуля, выпросит ласку.
- Высланные или раскулаченные похоронены,- сказала Елизавета Михайловна. - Хлебнули люди горя. Не иначе они жизнь дали этому Ярсу. На лысом бугре отвоевали себе место быть похороненными. Застроили это дикое место и сгинули. Я читала про раскулачивание. Ни за что людей высылали.
- Их ни за что выслали сюда, мы ни за что приехали сами и живём. Раскрученная муть обычно на окраины выбрасывается.
- Это вы о чём? Мы – муть?
- Да, нет. Не знаю. Просто в какой-то миг чувствуешь себя никем. Куда бы ни кинулся, везде крючки и капканы. И неизвестно, кто их поставил. Если жизнь – море, то и они, и мы – выуженный кем-то улов в житейском море. Селёдки мы, или какая другая рыба. Точно не осетры. Кто первых обитателей сюда ссылал, им плевать было на то, что море живёт по своим законам. Они крючки-самоловы готовы были на каждом метре поставить. Кто это – «они»?  Почему им право распоряжаться судьбами людей доверили? Где перечень фамилий? Сильно в народе самосохранение, перетасовать колоду карт из всех жителей страны им не удалось. И узду накинуть, хоть на морскую волну, хоть на морду каждого человека, не получилось. Я бы на каждом таком кладбище список истязателей вывешивал, чтобы плюнуть можно было. У кого как, но отчаянным бессилием, безысходной и гнетущей тоской веет от всего этого,- я показал рукой в сторону могил. - Стоило начинать жить, чтобы оказаться здесь. После них ни фамилий, ни памяти не осталось. Одни годы. Лет через двадцать и могил не будет. Заровняют место. Глядишь, вышку нефтяную поставят. А чего, на Севере газа и нефти полно потому, что, читал, Север прародина цивилизации. Нефть – топливо, так и человеческая мысль – топливо души.
Елизавета Михайловна покосилась на меня. Если и появилась презрительная складочка в уголках губ, то это было внешне, и снисходительность едва заметной была. Не сам ведь я до всего додумался.
- А я всегда знала, что буду счастливой. Никакой не мутью. Девчонкой, помню, лежала на берегу реки, смотрела на облака, ни о чём не думала и вдруг поняла, что буду счастлива. Так счастлива, что у меня тогда дух захватило.
Нёсся, нёсся вскачь, рывок повода, и я чуть ли через голову не перевернулся. Не уловил сентиментальности в словах Елизаветы Михайловны
- Ведь каждый мечтает что-нибудь сделать, выбраться из болота жизни, пожить по-человечески. Но всё, что делаешь, непонятно какими-то путями тащит на край и всё глубже. И чем больше трепыхаешься, тем каждое действие против тебя оборачивается. Мне бы хотелось оказаться одни на один с тем, кто управляет нами сверху, посмотреть ему в глаза. Я бы ни о чём не спросил, только бы посмотрел. Я бы спросил у него, что значит любить женщину. Я бы попросил его спуститься на землю, и пожить среди нас. Мне кажется, торжеством, что ли, преисполнился он, торжество, что ли, сквозит во взгляде того, кто сверху смотрит, когда он громоздит одно за другим препятствия. У него торжество, у меня глухое отчаяние, у кого-то злость ко всему возникает.
- Да, уж…Додуматься до такого. - Елизавета Михайловна прикоснулась рукой к моему плечу, словно проверила, я ли это. - Ваше несчастье, что нейтралитет не умеете держать. Проще надо быть. В природе нет нейтралитета. Нейтралитет – фиговый листок предательства. Добро и зло, правда и ложь. Все эти «полу», полуправда, полу добро, не любовь, а влюблённость, всё это обман. Жизнь человеческая короткая, зато в могиле лежишь долго. Вам бы заявку написать в Комитет, это ж открытие века – нефть и газ из останков прачеловечества. Премию дадут. А если серьёзно, то надо постараться хоть немножко, но пожить хорошо. Только, что это хорошо, что «хорошо» заслоняет? Почему изжога от жизни? Для хорошей жизни у-у-у, сколько всего надо. Мудрость гласит, если в чём и ошибаешься, то искренне раскайся в ошибках, честным снова станешь. Гадости при искренности не удержатся. А мы живём с тоской во взоре, и коленки трясутся. Где-то вычитала, что если мужчина не благоговеет перед женщиной, то он пошляк.
Последние слова Елизавета Михайловна проговорила тихо. Мне хотелось задать вопрос, что скрывается в длинном «у-у-у», но понял, если и найдётся ответ, если ответ и будет правдой, если он будет наполовину правдой, то всё равно не распутаю клубок правды и вранья. Елизавета Михайловна не собирается врать.
Стоим, как бы рядом, а как бы и не рядом.  Тайна всегда должна оставаться тайной. На худой козе эту женщину не объедешь. В голове мутится. Хоть и простор вокруг, но тесно от мыслей. Тесно потому, что взаперти человек: из земного притяжения ему не вырваться.
Хорошо ещё, что стен вокруг нет. По сути, люди давно бы должны выйти из стадии вражды, ненависти, отвращения. Но нет, время снова такое, что каждый опостылел каждому, что видеть друг друга не можем, что друг для друга давно люди не существуют. Правильно, открыл кто рот, уже заранее известно, что ты или тот скажет. Обвинит, опаскудит, позавидует.
Ну, никак мне не избавиться от преследующего меня взгляда. Тяжело всё время чувствовать на себе взгляд выцветших глаз вечности. Нет в этих глазах ни восторженной дружбы, ни беспредельной преданности. Тягостно становится. Чего-то никак не домыслю. Оно понятно, в женщине время сохранило всё самое лучшее. Не зря же теперь пишут, что мужчины со временем все вымрут.
Остановить бы это проклятое время, которое и напоминает, и тычет носом в прошлое. Интересно, а если бы время взаправду пропало, что, человек жил бы вечно? В райском месте можно жить вечно, но только не здесь.
Что за штуку сыграла жизнь со мной, зачем ей это было нужно? Вот подставила женщину. Зачем? Может, не жизнь сыграла, а я сам виноват? Может, никто не при чём? Чего там, неволен каждый, вот в чём дело, и я, и Елизавета Михайловна лишь так могли поступить, как поступили. Невольны мы жить по-иному. И не несчастье это, а беда. Беда, которую не перемочь и не одолеть.
Почему я должен чему-то верить? Тут же слышу, что я могу верить, чему хочу. Как не каждому человеку дана способность любить, так и способность, может, и верить, что что-то он может, но это не так, потому что ещё хотеть надо. Чувствовать чувствую, а мозгом не воспринимаю.
Как бы складываю в своих размышлениях камень на камень, стараясь не думать о том, что хочу найти, какую горожу вокруг себя изгородь. Отчётливо вырисовывается картина. Дорога какая-то. Мысленная дорога может вести только вверх, но она почему-то обрывается вниз, извивается, как ей заблагорассудится, петляет. А я, как тот лось, сколько бы ни кружил по лесу, всегда выхожу на свой прежний след.
Хорошо, что не сеет тонкий дождик, что нет порывов ветра, что не светло и не темно. Главное, не сумрачно. Сумрак ведь своей мертвенной бледностью, как кошмар, ложится на сердце. Когда кругом одни «не», тревожиться ни о чём не надо.
Да и ладно, пускай, всяких «не» полно, но и не такой уж пустой жизнь вышла.
Тяну шею, высмотреть, что впереди, хочу. Из-за этого зудящее любопытство, как чесотка, мучает. Почему нет чувства радостного освобождения? Может, виновен в этом день? Человек охотнее грешит во тьме, чем при свете дня? Ясное дело, если грех невидим, то и стыдиться нечего.
Как бы ни тщился уйти от ответа, обмануть или утешить себя, ответ был определён: перемены к лучшему жду. Если жду, то готов многое простить, на многое закрыть глаза. Что произошло раньше, что случилось вчера, независимо даже от того, произошло это или нет, ни сам себе, никому то ни было, ни доказать, ни опровергнуть нельзя. Было и всё! Было и будет. Я верю, что когда-нибудь всё будет. Потому что бесполезно заморачиваться, размышлять, как всё сложится. Каждый пытается понять, в какую игру с ним жизнь играет, зачем жизнь поступает так, а не иначе. Сам я во всём виноват, кто-то, но ведь неволен я был поступать по-другому. Не-во-лен! И не я один такой. Хочу счастья, а выходит, чёрт-те что, и сбоку бантик. 
Елизавета Михайловна – это особая статья. С государством же у меня свои счёты.  Ни оно мне не обязано, ни я – ему. Я – нищий сосед богатого соседа – государства. От всего сосед нос на сторону вернет, хотя и понимает, что ничего поделать со мной нельзя, разве как дождаться, когда такие вымрут сами.
Чего я хочу? Забыть мне многое надо. И с этим «хочу» смириться надо. Хочу праздные чувства исключить. Хочу идти по жизни и не хромать: ни на левую, ни на правую ногу. Не хромать и прекратить думать. От думанья в виски бьёт. Скрежет в голове. Есть чему скрежетать. Смазка в голове кончилась. Каждый день – своего рода урок, школьное задание получаю. Жизнь – школа. Учитель может дать послабление, отменить задание – тогда радуйся! А чему радоваться, и хотел бы, да жизнь не остановить, и эта самая жизнь задаёт человеку урок, от которого никто не освободит. Значит, я – подневольный, значит, вины моей нет, значит, мне только перемочь что-то осталось.
А вот для того, чтобы перемочь, сил не достаёт.
Как это говорится: мели Емеля, твоя неделя.
Любви, наверное, хочу. А если поподробнее? Любовь не может спасти от смерти. Жена меня любила, но это не избавило от её ухода. И смерть не даёт возможности начать всё как бы заново. Сколько раз задумывался о смысле жизни и смерти. Размышлял об этом, мучился, не находя ответа. Когда и как заканчивается жизнь человека? И каким, всё-таки, бывает обновление? Если бывает.
В голове суматошной чередой пронеслись все мыслимые и немыслимые, возможные и невозможные варианты. А то, что произошло вчера между нами, не обновление? Оно ведь принесло радость. Да, принесло, но и родило новые вопросы.
Вопросы задаю таким тоном, словно ничуть не сомневаюсь, что ответ последует. Не сегодня, так завтра. Я дождусь. И ничто этому помешать не может.
Скорее всего, меня мучают выдуманные заботы. Канувшие в вечность времени простые заботы, которые когда-то звались просто жизнью, а теперь заменились ненужным хламом накопительства. Падка теперешняя жизнь на всякую новинку. Хоть и длиннее у теперешней жизни цепь, но любая цепь так и остаётся привязью. И ощущение не покидает, если сорвусь с цепи, это будет крахом. Крахом чего?
Молчу, цежу воздух, захлёбываюсь, давлюсь набухшим в горле комом. Понимаю, что наворотил в своих рассуждениях такого, что распутать невозможно.
До конца нужно выяснить, верю ли я в любовь? И верю, и не верю. Понятно, мужчин и женщин тянет друг к другу. Что связывает двоих? Вдвоём легче жить. Не так одиноко. Но ведь в любви самое высокое – любовь. И за любовь расплачиваться надо. Чем?
В ушах тягостная тишина. Тишина затолкала нас в какую-то тёмную глубь. Наконец-то вырвались, всплыли. Возникшие ощущения странным образом вернули к действительности. Выхлестнуло что-то изнутри. Живинку в глазах женщины заметил.
- Елизавета Михайловна, а как вот вы относитесь к тому, что в каждом событии есть скрытый смысл?
- Смысл чего?
- Ну, как если бы считать, что всё происходит по предписанию свыше.
- Так, по-вашему, всё запрограммировано заранее, и день рождения, и день смерти, и все встречи? Что, и этим,- женщина кивнула в сторону могил,- запрограммировано было здесь упокой найти? И счастье или несчастье, и войны тоже запрограммированы? И то, что я выбрала вас для поездки? Не верю в судьбу, но, однако, что-то есть такое, что должно быть выше понимания. Я тоже задумывалась когда-то о смысле, потом поняла, что надо просто жить, пользоваться тем, что само в руки идёт. Не нужно усложнять. Нет простого ответа у жизни ни на что. Хотя, когда раз и навсегда установлен порядок - скучно жить. Нет, не верю, не может так быть, чтобы всё было предопределено заранее. Не хочу жить в запрограммированности. Какой интерес чужие страдания перебирать? Чтобы утешиться, что у меня лучше, чем у кого-то?
В голосе женщины было что-то чувственно-зрелое, какие-то волнующие вибрации. Тембр голоса изменился. Не всё так просто, гложет Елизавету Михайловну ожидание чего-то, что никогда не наступит, а если и наступит, то будет не тем. Эта ужасная неизвестность, которой она предпочла бы любое знание. Моя позиция проще, я смотрю со стороны, мыслю до известной стороны объективно и пытаюсь понять и себя, и её. Елизавета Михайловна делает нетерпеливое движение. Ей признание нужно. А мне что нужно? Мне нужно в стену жизни положить крохотный камешек, который останется, который никому не удастся выбросить.
- Женщина должна и слышать, и чувствовать, что её любят. Понимаете, любят! А я от своего мужа даже в день свадьбы такого слова не услышала. «Ты мне нравишься, мне с тобой хорошо» - вот что от него добилась. Ему хорошо со мной, а мне? Почему ему хорошо,- не из-за того ли, что я тащу дом? Не из-за того ли, что я любила его? Я обойдусь без цветов, хотя люблю держать букет в руках, в состоянии купить, если что приглянулось, но…
Свинцово-серые облака разошлись, проглянуло солнце. Елизавета Михайловна засмеялась. Я прикрыл глаза, мне нравится, когда женщина смеётся. Смех её нельзя спутать ни с чьим. Дураки мужики, надо делать всё, чтобы слышать этот смех.  Но, ведь фразу Елизавета Михайловна не закончила.
Будто кто толкнул меня в бок. Никак не унять дыхание. Вроде бы и не спал, но что-то выпало из памяти, не запомнилось.
- Что вы имеете в виду?
- Вы прекрасно знаете.
Конечно, все прекрасно всё знают. Конечно, не знают, так догадываются. В памяти всё не сохраняется. Многое как бы и не существовало никогда, как бы сгинуло в чёрной дыре. Не существовало, для меня не означает, что оно не было.
Елизавета Михайловна рассказала часть своей жизни, что-то недосказала. Я бесстрастно взирал на её годы, сочувствовал, волновался. Она своим рассказом, словно цель имела скинуть к моим ногам прожитый груз. Скинула.
Перехватило горло. Вновь женскую одинокость почувствовал. Сутки вместе бок о бок, а так и остались «она» и «я», так и не удалось стать «мы». Не всякая одинокость к одинокости прилепляется. И я не уверен, что можно от одиночества спасти кого бы то ни было против его воли. Она пережила крах в отношениях, у меня что-то вроде краха от бездействия. Молчим, словно бы прислушиваемся к дыханию друг друга. Трагедийный сюжет. Чтобы понять это, схлестнуться взглядами надо, столкнуться душами, встреча двух должна произойти. Кто из нас первым согласится принять помощь? Как вот не пропустить секунду, чтобы не разминуться? Отказался бы лететь, и не стоял бы с этими мыслями продуваемым ветром. Вот и выходит, что судьба зависит от секунды, от действия в эту секунду. В такую секунду вызревает мечта.
А есть у меня мечта?
Когда произношу это слово, значительность его стараюсь подчеркнуть. Мечта?! Вот и, нечего сказать. Потерялся сразу. Как будто сам себя попросил прилюдно раздеться.
Во рту стало шероховато-сухо, слово наждачной бумагой язык продрало.
А что плохого произошло? Наоборот, всё хорошо. Чтобы этим «хорошо» насытиться, нужно не только о хороших своих поступках иногда поразмыслить, прежде чем на что-то решиться, порой нужно время остановить. Время легче всего остановить ночью. Грешить во тьме не так болезненно. Грех невидим, так и стыдиться нечего.
Стоим, одновременно и не чужие люди, и всё ещё продолжаем изучать друг друга. Проводок нас соединяет. А по проводку ток. От меня к Лизе. От неё ко мне.
Слышал глупое объяснение соседа маленькому сыну, когда тот спросил, как это ток гоняют. Глупее объяснения не слышал. Ток гоняют по проводам два мужика: один с кнутом стоит на одном конце провода, другой с кнутом на другом. Ток бегает по проводу, только выскочить хочет, а его кнутом. Ток дёрнется, и дальше бежит. И пока ток бегает, свет горит. На что сын сказал, что в розетке дёргает.
Почему-то подумал, что дёргает или не дёргает ток между двумя людьми, для определения третий человек нужен.
Жизнь смыслом радует, когда ничто не скрипит на зубах. Задал вопрос о смысле, и жди, когда всё на место встанет. Кто-то значение смысла разжевать должен. Ишь, установленного порядка захотел. А шиш с маслом, да залитый яйцом на сковородке, не хочешь?
Человек когда-нибудь должен расплачиваться за свои ошибки. Кто-то должен, кому-то не за чем, вернее, нечем будет расплачиваться. Потому что не любое участие, не любое доброе чувство нужно, а только хорошее по отношению к себе. Если ты тянешь руку и не смотришь, что в эту руку попало, то пенять на себя надо – это был твой выбор.
Нет, Елизавета Михайловна не абы кто.
По простой привычке спорю сам с собой. Не собираюсь отказываться от своего понимания, происходящего. Но вот же, взбудораженный событиями прошедших дней, как-то не вглядываюсь пристально в эти самые события, по мелочам прохожусь. Вроде как вижу пятно, а что внутри пятна, почему оно, чем угрожает или, наоборот, что сулит хорошего,- обо всём этом ощущения только складываются.
Пришло понимание, что рядом не чужая мне женщина. Может быть, лишь отчасти пока непонятная. Не копаться же в мелочах. Мне хорошо было, и ей хорошо было. Не всё знать надо. Это в первом классе буквы выучить требуется, чтобы читать всё подряд. А взрослому человеку стоит намекнуть, как, что и не надо, откроется. И не она, а я вообразил, что мне что-то причитается. Елизавета Михайловна свободная личность, с кем она, кого допустит к себе,- если кому-то что-то кажется, пускай, он это при себе оставит или перекрестится. Нет ведь такого закона, который предопределяет, кому с кем быть. А если есть такой закон, пускай мне покажут статью, или выдержку из статьи, в которой прописан устав отношений. Если на небе всё предначертано, то и строчечка есть о том, что в Ярсе мы переспим.
Утвердить себя хочу в глазах женщины. Ни на кого не похожим хочу быть. Ночью же утверждался. И, кажется, неплохо.
Пытаюсь собраться с мыслями. Всё произошедшее за пару-тройку дней – стечение случайных обстоятельств. Взять каждое по отдельности – можно разумно объяснить: устал быть один, откликнулся на призыв женщины, захотелось развеяться. Это так. Но и понял, что не она, а я должен был сделать первым шаг. Не должна женщина по жизни мужика везти. Везти, вести, ублажать.
Позднее зажигание у меня. Чего там, примат-самец в категорию одноклеточных входит. На низшей ступеньки иерархии стоит. Всё ему целесообразно соответствовать должно. Без улыбки и лишнего восторга оказанную честь принимать надо. Таблеточку проглотить, типа заменителя бурной страсти, и – ни пустоты, ни тошноты, ни теснящей дыхание тоски. Двигайся, двигайся. Можешь – не можешь, а должен.
Да, нет же. Почему-то почувствовал, что Елизавета Михайловна прислоняться абы к кому не любит, на ногах она крепко стоит. Это только у меня есть такая манера - возвеличить одного, чтобы сделать дураком другого. Кто дурак, кто просто оригинальный, поди, разберись.
Как она выделила обращённое ко мне «по-вашему». Ирония, снисхождение. Правильно, когда всё хорошо, почему бы и не проявить чуткость, любезность. Побеспокоиться о ком-то – это когда всё хорошо. В состоянии счастья всякое впечатление позитивно. Любить разных женщин одинаковой любовью не-воз-мож-но! Одинаковость проходит и остаётся блажь, ни на что не похожая. Недостаток или избыток чего-то можно уравновесить только юмором. И ничем более. Юмор я понимаю. Анекдоты рассказывать не умею, но смеюсь, где нужно. Смех без причины – признак дурачины! Когда жизнь покажет плохую сторону, вот тут-то и начинаешь думать только о себе. Весь свет не мил, потому что мне плохо, и надо дать всему свету дать это почувствовать.
Бред сивой кобылы.
Кобыла о смысле жизни не задумывается. Весь смысл её жизни – не ходить под кнутом. Цель, смысл…Будто и цель, и смысл наособицу от жизни, будто, отодвинув жизнь в сторону, к высокой цели скорее можно прийти, будто хорошо прожить жизнь – это означает в чём-то словчить, обогнуть по кривой эту самую жизнь. Может, и так. Может, такое превосходство греет.
Опять же, всё – это тень понятия «хорошо». Хорошо границ не имеет, оно – самая постоянная величина при некотором дополнении. Хорошо жить, хорошо поел, хорошо, что хорошо. Хорошо, что жизнь сподобилась нас свести.
Произнесённое несколько минут назад «по-вашему», воздвигало барьер, создавало дистанцию. Но ведь голос спокоен, даже ласков. Нет взрыва возмущения. Ни назад женщина не отступает, не дрожит. Вижу, как взгляд её сияет восторгом, и в этом восторге нет и следа волнения, где есть полное удовлетворение, там нет возбуждения. Восторг – результат слияния, не сытость, а наполнение, вытеснение пустоты. Равновесие восторг создал.
Лучше, если бы Елизавета Михайловна, подчиняясь искусству всепронизывающего слова, засмеялась, сказала, что дурака валять не надо, все предписания свыше – это блажь. Хотя, можно ли найти по-настоящему пронзительные слова? В поступки человека вложен безусловный инстинкт. Перед рабом королеве ничего не стоит раздеться донага. Раб не человек. Снова и снова говорю сам себе: «Не умничай».
Вопрос?  Смысл моего вопроса в том, что хочу подлизаться, хочу упрятанную грусть оттащить из памяти.
Категоричное «ни на что» как бы ставило точку. Нет, но с чего горожу огород, на котором ничего не растёт?
Стою меж могил, и умнее всех себя чувствую. Прокручиваю в голове: там был, то видел, из-за того совестно было, а там говорил совсем не то. Баб сужу, хотя ни уха ни рыла в них не смыслю. И слова, нужные для них, от которых они тают, говорить не могу. Не хочу, а не говорятся они. И переступить порог,- выше моих сил.
Вчера же перешёл! Где гарантия, что не перейду сегодня?
У меня внутри будто что-то завелось, просится оно на волю, хочет проявиться. Некая сила это, которая до вчерашнего дня пропадала попусту. Не буду ни с чем эту силу сравнивать. Конечно, можно сравнить эту силу с рекой – течёт и течёт вода, но пришёл человек, перегородил реку плотиной,- это уже будет не просто река, а река, вертящая турбину. Будто, построив внутри меня плотину, мне дали возможность сказать и сделать что-то важное, но это что-то, я не знаю о чём оно. И какую турбину моё важное вертеть будет. И способность, и сила пропадает впустую.
Я – трус,- кричало нутро. Не хочу говорить, но должен сказать, должен высказаться. Быть смелым – не значит стоять прямо под дулом ружья. Быть смелым – это мочь терпеть, когда уже мочи нет терпеть. Что-то большое, ради чего стоит быть смелым, должно маячить впереди.
- Вы, Глеб Сергеевич, наверное, посчитали меня легкомысленной, эгоистичной женщиной? А мне нисколько не стыдно. Мне хорошо было. Может, в минуты с вами наконец-таки не отделена была от настоящего.  Я хочу, чтобы меня любили. Я не всё рассказала. Не знаю, почему тянет вам всё поведать про мою жизнь. Жалости хочу? Может, и жалости. Но вы другой, вы, я чувствую, можете понять женскую душу. Другой, не правда ли?
Снова продолжительная тишина. Но эта была тишина, полная ожидания, тишина, в которой не было околичностей.


Рецензии