Крах. Часть2. Глава10

                10

Уши услышали то, что хотели услышать – вздох-всхлип, не то стон, не то шёпот. Бессовестные глаза, боковым зрением, вновь запечатлели рассыпавшиеся по подушке волосы. Против воли обозначили происходящие перемены в женщине. Отметили, как взгляд её пустеет, как бы погружается в какие-то видения. Медленно-медленно, неуверенным движением человека, желающего тронуть пугливую птицу, которая может вспорхнуть и улететь, я тяну, долго тяну, руку. Сантиметр остаётся, почти касаюсь тела. Никак не осмелиться. Низменна рука, своим прикосновением, понимаю, оскверню что-то.
Горазд я придумывать фразы, слова, заставляющие самого себя встрепенуться, как от укола. Но ведь содержание в них банальное. А хотелось бы, чтобы суть была значительной. Изменить человека словом нельзя. Вдохновить можно, остановить можно, но переделать нельзя. И не все покорно ступают в чужой след. Елизавета Михайловна может идти только рядом. Рядом с кем? Ей надо соответствовать.
Молчу, смотрю в сторону, но всё вижу. Неловкость какая-то.
Молчит Елизавета Михайловна, пауза тягостно затягивается. Бывало, сам себе говорил, что отсутствующим взглядом можно проглядеть глаза. Поймал себя на мысли, что снова и снова хочется спросить, где женщина побывала, что увидела, о чём задумалась? Что это за умение отгородиться, выпасть из времени?
Выпасть из времени – ощутить себя чужой, стало быть, вести себя как чужая. Этим, усугубляя предубеждение против себя. Чуждость усиливается. Не чуждость, а неловкость замять нужно. Мы оба становимся более похожими на себя. Самими собою, с остатками своего прошлого.
Почему в какой-то момент тесно вдруг показалось, будто пространство сжалось, а мы, всего лишь двое, мы понабилось, как сельди в бочку, не протолкнуться, хотя рядом никого нет? И тесноты вдруг начинаю бояться, и порядок стал другим, и воздухом, спёртым дышать приходится. Всё не так.
Оно понятно, на любой вопрос последует короткий вздох. Ожидание ответа, каким бы тяжёлым оно ни было, в нём есть смысл. В подлинности смысла интуиция разбирается. Пакостная мысль. Встряхнуться надо, как встряхивается собака, выходя из воды.
Когда я завихряюсь в своих мыслях, скорее всего, перехожу в другое измерение. Так вот и шастаю туда и назад. И там не свой, и здесь чужой. Хорошо ещё, что дверь в обе стороны распахивается.
- Я в детстве очень любила спорить. Я всем предлагала спорить. Чёрное – оно не совсем чёрное, оно скрывает то, что под ним. Я могла разглядеть под чёрным пятном цветок. Я могла несколько минут всеми красками описывать цветок, какой разглядела под тёмным пятном. Помню, поспорила, что кровь не пойдёт, если палец порежу.
- И не пошла кровь?
- Ага, сначала не пошла, а потом полилась. Ох, и получила тогда. Как-то не о жизни спорила, что я тогда понимала в жизни? К пустякам цеплялась. Но ведь в детстве пустяков не бывает.
Непонятная нерешительность, не покидало смятенное беспокойство. Наметилась прозрачная радость. Хотелось вспомнить то, что уже позабылось, но было главным.
- Елизавета Михайловна, а какое у вас было главное желание?
- Главное в чём?
- В жизни, разумеется. Ну, кроме спорить, кроме быть сомневающейся, недовольной собой?
Елизавета Михайловна с удивлением выслушала мой вопрос, подвох в нём крылся. Почувствовала насмешку и моё желание разоблачить, вывести в её лице на чистую воду всех женщин. Как же, в моём вопросе намёк на вопиющую невежественность присутствовал, отсутствие стремления к великому, и я как бы готов свести всё к убаюкивающей кроватной расслабухи.
- За всех женщин говорить не буду, считаю, что главное всегда впереди. Не золотое время сзади осталось в молодости, просто молодость ушла, а время передвинулось. Если бы золотое время осталось в прошлом, то и ждать нечего. Можно ли назвать это главным, но я мечтала о любви, о счастливом замужестве. Мечтала прожить с одним человеком всю отпущенную мне жизнь, не ссорясь. Когда-то мужчины для меня являлись представителями особой ветви человечества, считала, что у них есть такие качества, которые напрочь отсутствуют у нас, женщин. Я всерьёз верила в особый мужской ум, верила в благородство. Увы и ах, немногие из мужчин могут быть подружками, а завистников, не явных, мелких пакостников среди женщин и мужиков полно. И трепачей много. Хуже самой распоследней сплетницы иной. Я ведь не жалея себя работала, так и это в вину ставят. Ничем мужчины от женщин не отличаются: и те, и те чужими плодами пользоваться горазды. Я никогда не жила по принципу – твой рубль, мой рубль. - Женщина помолчала. - Думаю, главное желание в детстве отличается от любого желания взрослого человека. Наверное, главное желание – это не выяснять отношения. Главным было желание, чтоб голова кружилась, чтоб сердце замирало при прикосновении. Чтобы при одной мысли о нём, танцевать хотелось. Я тайну любви понять хотела. Красотой напитаться. Дурная была. О невозможном мечтала. Не думала, что всё в жизни на расчёте построено, что нет тайн, что главное в один миг перейдёт в категорию неглавного. Какие могут быть тайны, если тысячи поколений до нас жили, и тысячи после нас будут жить. Главное в жизни – иметь надёжную крышу, иметь семью, иметь хорошую работу. Любить.
Слишком, наверное, я впечатлительный мужик для теперешней жизни. Может, не впечатлительный, а заторможенный, может, не заторможенный, а не от мира сего. Прощелыга, которому плевать на авторитеты, на имя, на возраст. Мне вообще на всё плевать. Мне бы всё наперёд знать. Если и есть вопросы к жизни, то не глобального характера. Чего-чего, но вот трепета перед жизнью нет. Или есть? Как запрягли, как поставила жизнь в упряжку, только и знаю: работа, план, давай, давай. Ещё смею рассуждать: тот хороший, а этот плохой. Блаженный какой-то. Так перед тобой душу и вывернут! Так с первых слов истинный смысл откроется. Перечисление главного хотел услышать. А нового ничего в этих перечислениях нет. Всё обычно. Всё приземлено. А я «главное» в серьёзную надежду превращаю. Всерьёз жил с женой, всерьёз рассуждаю про Елизавету Михайловну.
В эту минуту понял, что большая книжная любовь и связанные с ней особые глубокие чувства, вплоть до страданий и помрачения рассудка,- всё это объехало меня. Не на кривой кобыле, но какой-то окольной дорогой. Всё вроде бы было, и жену любил, и домой идти хотелось, но серенады не пел, в окна не лазал, на дуэль никого не вызывал. Скучная моя любовь была, бытовая. В лучшие свои годы не пришлось ринуться в непознанное.
Непознанное – оно и называется таким, что должно будить чувства. Тень на плетень или на светлый день тучи наводить – это занятие не тех, кто озаботился себя испытать.
Кровь приливает к лицу. Спокойно, Глеб. Тень на плетень, или ещё что-то, но человека судят не потому, что у него в голове, что он думает, а по его поступкам. А с поступками у меня туго.
Как насмешку воспринимаю перечисление очевидного. Перечисление – намёк на мою трусость, на нерешительность.
Ради лучшего человек готов отбросить в сторону хорошее. Чем это не предательство по отношению хорошего? Раз так поступил, второй раз. И объяснение найдётся, и причину возникновения вины, в общем-то, можно не заметить, и то, что жить будешь и расплачиваться за единственный проступок всю жизнь – это тоже как бы и не напрягает. А что тогда? Тайна какая-то есть? Мир этой тайны расплывчат, не имеет границ. Ни кисельных берегов у этого мира, ни молочных рек. И не сон это, и не явь. Но вот стоит шагнуть, нырнуть, погрузиться в этот тайный мир, как закружит поток, понесёт как щепку, забьёт под корягу.
Ярс – это коряга? Плыл, плыл, а вынырнул в Ярсе? Вынырнул, не утащили грехи на дно. Значит, грехи не камни на шее. На копеечку нагрешил, жизнь копеечкой и расплатилась. Может, не так, доплатила жизнь копеечкой в виде Елизаветы Михайловны. Жизнь – мне, я – Елизавете Михайловне.
А не мелко оценил женщину? Копеечкой. Копейку стоил коробок спичек. Одной спичкой можно город поджечь. Вот оно, одна женщина спалить может прошлое. Она же может и палочкой-выручалочкой стать. В отношении любой женщины золотую середину искать надо, не закидывать упрёками, не требовать невозможного. Чтобы расплачиваться не пришлось.
А за что мне расплачиваться предстоит? За лень, за зло, за то, что я как бы полу мужик. Глядишь, так и благочестивым, праведником заделаюсь. А что, оступившихся полно, полно и тех, кто психует, не знамо отчего. Я ведь, что думаю, то и говорю в глаза, а не прикидываюсь святошей – это, мол, меня не касается. Бог с ним, если некоторые считают, что я не от мира сего. Каждый по-своему с ума сходит. Каждый свои сны видит. Если бы кто знал, какие мне иногда сны снятся.
А Елизавета Михайловна? Совместные мы с ней? А можно так ставить вопрос? Ничего нет на свете глупей простоты. Если меня копнуть, если её копнуть,- сто чертей в каждом внутри пляшут. Хорошо, что завистливый чёрт не главенствует. Я не агрессивен. Ни крушить, ни нападать не собираюсь. Что с того, что не намерен принимать чью бы то ни было сторону. Таким уродился. Елизавета Михайловна всерьёз, или придёт время расстаться, и пропадём друг для друга? Конечно, там, на работе, Елизавета Михайловна снова станет прежней, смотри на неё и облизывайся. Время свело, время и разведёт. Жизнь, как ни посмотри, паршивая штука, но есть, есть капля радости в любой паршивости. Надо быть последним идиотом, чтобы не взять в руки то, что само даётся. Не стоит накаливать себя. Сострадание, что ли, почувствовал? Если разобраться, мы в чём-то похожи, и, как знать, случись встретиться лет двадцать назад, хорошая пара была бы.
Не развита у меня душа. Глуха. С малых лет шагаю по жизненной целине. Сначала след в след за родителями, потом…Потом не знаю за кем шёл. Не к зову души прислушиваюсь, а телом своим озабочен. Телу покой нужен, ласки ему хочется, пережить ликующие минуты единения. А вот, что износится прежде, душа или тело? Зов плоти верх над сознанием берёт. Берёт, да ещё как. И душу можно истаскать, и тело. Истаскать за какую награду? Отблагодарения человек хочет. За что? За счастье любить?
Великая вещь – чувство дистанции. Шаг вперёд, шаг назад. Не позволяй судьбе подножку подставить. Мне плевать, я честен, я добр, я в меру чист.
Дурная черта примеривать всё к себе. Кто к кому прибился? Прибился – это уже явление, притягивающее любопытство. Бытовые мелочи цепляют. Что, такие мелочи предмет для страданий? Чашечки, полотенчики, занавесочки.  Разные возможности, разные вкусы. Для одного надёжная крыша – это каменный замок с бассейном, другому сойдёт и обмазанная глиной хата в вишнёвом саду. Для ненца надёжная крыша – живое существо, чум в тундре. Дом – это место покоя, где накапливаются силы, чтобы жить. И хорошая работа, для кого-то она - ничего не делать, и получать миллионы. А кто-то будет вкалывать за так, что-то там изобретая.
Чувствую, что нагородил кучу. И если начну в ней ковыряться, то ни к хорошему, ни к плохому это не приведёт, перебирать иной мир буду. А мне нужен мой мир из моих привычек.
Не знаю я, что говорить, как говорить. С одной стороны, это страшно, когда с тобой никто не спорит, во всём соглашается, уступает. С больным, с человеком при смерти так ведут. Я – живой. И если к тёплой печке меня прислонить, то по Райкину, ещё кое-чего могу.
Чужой мир никто не разгадает. Чувствую, должен что-то. Я не здесь, я в другом мире. Наш мир тот, ночной, когда слияние было полным, в котором никакие слова не говорятся. А сейчас я слышу, как слова возникают внутри, неожиданные и невозможные, проходят сквозь меня незнакомыми и ненужными, язык начинает чесаться, ответить надо, но на что отвечать? Какое-то тягостно-болезненное подсасывание под ложечкой.
Почему не могу запросто вслед за ощущением вымолвить слово «люблю»? Потому что слово, как и сама любовь, не рождается из умопостроений или благородства, любовь не снисходит, а возвыситься требует такое ощущение. Вроде, как и стыжусь чего-то.
Почему Елизавета Михайловна стоит, вроде как задумавшись? И глаза блестят. Блестят не слёзы, а блестит в них сожаление. По ком или о чём?
Вот она подняла голову, взглянула мне в глаза, в глазах мольба, в глазах растерянность. На какое-то время она стала вчерашней, женственной до последней жилочки.
- Знаете, Глеб Сергеевич, может, это вас и не касается, может, это вам и не нужно, может, это и не интересует, но…
Вот и она запнулась на этом проклятом «но». Вот и она посмотрела на мир, окружавший нас, из своего мира. Её мир заблестел новыми цветами, новым светом. Я понял, что сейчас будут произнесены слова, которые я хочу услышать. Хочу и не хочу. Выговорить которые без подготовки нельзя, нельзя, чтобы не приостановиться, не запнуться, чтобы не посмотреть глубоко внутрь себя, без этого слова не обретут силу.
Одно дело слова, сказанные не в лицо, а вдали, на расстоянии. От таких слов спрятаться можно. Раскрыть зонтик, и будут они барабанить сверху как дождевые капли. А слова, сказанные в лицо, душат не хуже накинутой на шею верёвки.
Ладно, чего там нудиться. Сам виноват, что стал таким, что жду подвох. Хочу говорить весело, но не получается, голос срывается. С чего,- так от бедности возможности. Бедность – не отсутствие башмаков или куска хлеба на столе. Бедность, скорее всего, с сердцем связана, с желанием его откликаться или не откликаться на чужие радости или беды. Бедность – неумение не только радоваться самому, но и радовать других. Откликаться, значит, отдавать. А если отдавать нечего? То-то и оно.
Чему-то завидую. Завидовать можно многому. Завидовать можно другому цвету глаз, форме носа можно завидовать, уму. Удачливости можно завидовать. Чужда моему отвлечённому мышлению заземлённость, в облака взлететь хочется. Правильно, лишь бы не отвечать на вопросы.
Чувства приходят по-разному. Иное можно не разглядеть, иное надо долго разглядывать, пожить в нём и что-то пережить. Иное чувство сразу покоряет богатством ощущений. Но есть и такое чувство, секундный прожог, которое впервые, о котором ничего не знаешь, но которое берёт душу в полон сразу и навсегда. Словно ты и та, конечно же, это касается женщины, неведомо кем настроены на одну волну.
Почему я не передумал в последнюю минуту, согласившись лететь?
Что приготовляло к такому восприятию? Что за очарование околдовало? Что, в какой-то момент отключение от старой подпитки произошло, истощился со временем, и это потребовало новой зарядки? Прежде чем произойдёт включение, резанёт по сердцу тоской и болью, от которой колыхнёт мозг, сверкнёт мысль: это – моё. Моё. А раз это моё, то оно и напоит, и станет искрой зажигания. И пройдут скрозь меня новые токи. Но ведь не за тем, чтобы испепелить. Странно, что мне до сих пор не приходило это в голову. Токи должны зажечь что-то, осветить.
Закрыл глаза. Набухшая горечь стояла во рту. Всё понимаю и ничего не понимаю. В той я жизни или в этой? Надо что-то делать. Я замер, прислушиваюсь к себе, пытаюсь уловить звучащее в своей однозначности решение. Оно есть. Голос решения то утихал, то наполнялся силой, раздваивался, требуя повторов. Сохранить надо вечерне-ночное ощущение. Ни о чём не думать, ни с кем не разговаривать. Хоть минутку побыть в некоей тёмной бесплотной пустыне иного мира. В том мире, только в нём идёт сверка позабытого прошлого и теперешнего необычного. Идёт сверка меня, едва научившегося ходить и думать, со мной нынешним, пустым, как перевёрнутый стакан. И не уйти от прошлого, и не отделаться от нынешнего. Не из-за этого ли страх?
Женщина посматривает на меня как бы с насмешкой.
То, что происходит со мной – не могу понять. Сердце едва удерживается в груди. Чувствую его форму, ощущаю тепло. Нет, не одеревенел. Гудит внутри рой слов, будто из потревоженного осиного гнезда предупреждающее гудение,- не береди душу. Болит душа, страдает не столько от потерянной любви, сколько от осознания, что я недостоин, что все, за исключением Елизаветы Михайловны, полны величайшего равнодушия, которое они, и словесно и бессловесно, обрушивают, не заботясь о последствиях. Словами нельзя переделать человека. Толку не будет, если произнесённые слова не интересны. Так делай, а так не надо! Ну и что? Чего теперь казниться? Ну, а я, я, говорил кому нужные слова? Может, и я был кому-то помехой? Без всякого «может», был.
Не собираюсь ни объяснять, ни оправдываться. Для меня это будет сложно, а другим неинтересно. Кто захочет понять, для того я весь как на ладони. Если кто и укусить меня намеревается, я не больно-то защищаться буду. Больше всего человек страдает от мелких укусов.
Не двигаюсь, жду. При желании это можно растолковать как знак согласия.
Когда это Елизавета Михайловна произнесла, её слова: я не хочу быть только самкой, только утехой в постели, только рабой кухни? Родить мужчина не может. Отбыть повинность на кухне – куда ни шло. Подозревать вроде бы не в чем. Сверхъестественного в этом ничего нет.
Почему-то захотелось взять в руки ладони Елизаветы Михайловны, но почему-то не смею этого сделать, потому что не она нуждалась в поддержке. В этой непонятной полудрёме чудится, что всё свалившееся на меня, всё это без перерыва, как бы одно, одна ноша, взваленная судьбой, и так же, как когда-то, мои думы проросли и прошлым, и настоящим. И перебираю в памяти слова и поступки, радуюсь и тревожусь, пытаюсь предугадать и этим своим загадом пытаюсь выбраться на определённую мне дорогу.
Не должно быть никаких выяснений отношений. Только констатация фактов. Умные люди не выясняют отношений. Порыв какой-то жалости. К кому?
Странное настроение росло. В три ли слова его озвучить можно было, в два ли слова, но точно, «не хочу» присутствует там. Чего «не хочу» - не знаю. И чего хочу, в том-то и дело, что тоже не знаю. Ничего не хочу.
Тут уж не шуточки шутить надо. Жернова опасений проворачивались и проворачивались в душе. Уверенным быть на все сто процентов нельзя, сам себя до конца не знаю, но делиться этими опасениями с первым встречным не буду.
Очень много на свете неугаданного и до конца, не истолкованного. Оно рядом, оно существует, но пока оно тебя не коснулось, ничего как бы и нет. И из-за неповоротливости это, и из-за опаски. А если вдруг что-то открывается, да всё равно, но каким-то боком оно греть начинает, то в ту сторону так и клонит.
Время остановилось. Мы не смотрели друг на друга. Солнечные лучи ловили и отпускали нас. Это был наш миг, миг узнавания. А такой миг вне времени и вне реальности. Только сколько надо молчать? Сколько надо длить паузу? Большой артист на сцене в этом разбирается. Он знает толк в паузах.  Голос Елизаветы Михайловны чуть дрогнул. Почти незаметно, вопреки её воле.
Закон всемирного тяготения действует среди людей. Он вступает в свои права, когда встречаются взгляды, когда что-то вспыхивает в глазах, когда сомнение сменяется надеждой. Всего мгновенье отдаётся закону тяготения, как в замедленной съёмке длится это мгновение, запечатлеваясь в памяти.
- Почему я хочу признаться, так, наверное, просто сама хочу услышать, как звучат эти слова на краю света. Я люблю тебя! У тебя ужасно ласковые руки.
 Слова благодарности и слова прощания? Что, другое что-то услышать думал? Звук голоса как бы начал существовать отдельно, он донёсся до слуха отражённым и слегка приглушённым эхом от старых крестов. Кто сказал, что человек от хороших слов или хороших вещей становится лучше? Что, новым содержанием наполнился? Разница есть, разницу слышать надо: не человек сам по себе лучше становится, а становится удобней жить, приятней находиться рядом с кем-то, лучше ему.
- А вы, Глеб Сергеевич, влюблялись в замужнюю женщину?
Люблю, влюблялись - слова, как бы пожирающие друг дружку. Мне хочется закрепить в себе, сохранить счастливое состояние, миг упоения этим состоянием длить и длить. Спасибо тебе за всё. Понятно, что плещется на дне моего сосуда души тревога,- всё ведь может враз измениться. Счастье или счастливое состояние, пока к нему не привык наполовину или на треть из тревог состоит: а как всё вдруг пропадёт, а не растрясу ли это счастье по ухабам жизни, а не треснет ли кто-то по затылку каким-нибудь суждением, не споткнусь ли о камень? Камней полно раскидано.
Давно пора перестать трясти этими бесконечными «не». Не нужно играть словами. Дети умеют просто играть, взрослые в работу игры включают не только умение, но и чувства, отношения, внутреннее состояние. Любить – это не работа. Если любовь в состояние работы переходит, то это не твоя любовь, а чужая. Да и не состояние это, а блажь. Блажь – обуза.
Скошенным взглядом задеваю из-под ресниц лицо Елизаветы Михайловны. Лучше зажмуриться. Покачать головой.
Легко рассуждать, когда тебя ничего не касается. Смешно. Меня многое не касается. И это правда. Правда ведь не нуждается в ссылках, детальной точности, ей ведь безразлично, усомнился кто-то в ней или нет. Ложь – эта да, та всегда озабочена тем, чтобы выглядеть как можно правдивей причёсанной, чтобы ни сучков не было, ни задоринок.
Ничего мне не надо, кроме спокойствия, тишины и…одиночества. Полного покоя и устранённости от чужих страстей. Что, это чужие страсти уткнулись своими взглядами мне в спину? Уткнулись так, что внутри что-то вспухло, начало шевелиться. Оглянуться не могу, одеревенел.
Меня многие из-за моей дурацкой замкнутости не славят. Да никто не славит. Поперёк горла я. Сам себе противен. Я сам себя отгородил. И люди, согласно постановлению невидимой силы, не замечают моего изменившегося в лучшую сторону поведения. Чтобы заметили, вывернуться надо. На кой чёрт - это делать? К ужасу своему понимаю, что делать что-то надо.
Что-то колышется перед лицом. Может, белый лист, на котором строчки новой судьбы будут написаны, может, это дрожит пустота, входить в которую придётся, перед этим воздух разгрести надо будет. Мне кажется, что паузы в нашем диалоге чудовищно длинны. Неприлично длинны.
- Что под «влюблялись» понимать? Хотеть чужую женщину?
Не знаю, но почему-то выговариваю слова, нисколько не заботясь, как они будут восприняты. Не с женщиной разговариваю, а в мужской компании треплюсь. В мужской компании, чем острее словцо, чем разухабистее, тем оно больше смысла имеет. Облизанная тысячами прикосновений галька слов, так не пронимает.
- Любить и хотеть, наверное, разные ощущения. Хотя, одно без другого не может жить. Хотеть…Хотеть на первое место я бы поставила. Хотеть касаться, хотеть быть рядом, хотеть притулиться…а потом любить. Не откладывай на завтра то, чем можешь насладиться сегодня. Страсть надо познать.
И это говорит Елизавета Михайловна!
- В сфере чувств и желаний я – младенец. Младенец игрушку не отдаст, и я не хочу ни повременить, ни поделиться. Порыв невозможно застопорить.
Никто так при мне не высказывался. В слова хочется запустить руки и перебирать, перебирать их молча. Чтобы заставить меня говорить в это время, нужно меня убить, промыть мозг, плеснуть живой воды, чтобы я усвоил, что стал другим. Чтобы появилось умение выстраивать слова по-другому, не как обычно я их строю.
Чтобы хотеть, надо вокруг себя возвести стену, чтобы хотение было только моим, чтобы ни о каких простить, ни о каких подозрениях и намёка не было. Чего в жизни нельзя простить? Не притягивая за уши, не склеивая не склеиваемое? Что может быть совсем-совсем непростительным? Какими словами защититься, как начать?
Тем не менее, слова нашлись. Казённые, куцые. Оно так, если не обгонять события, то жизнь расставит всё по своим местам самым лучшим образом и без слов. И не надо будет словами заранее определять, что будет, а чему не бывать
- Хотеть – это возможность вспомнить, потому что есть такое, что забыть нельзя, что забывать грешно. За что надо бороться. Хотеть – оно рождает желание быть ближе. Когда каждое мгновение осязаемо, его можно угадать, ведь тогда по интонации всё невысказанное угадывается. - Себе ли говорила Елизавета Михайловна, ко мне обращалась, доказывала кому-то, мне неизвестному, но сомнения, сомнения присутствовали. - И никогда не надо нарушать законы жизни – не надо свои убеждения натягивать на кого-то. Человек уж так устроен, что открытую несправедливость способен проглотить, а мелочный заспинный слушок – никогда.
То ли на минуту выпал я из реальности, но при звуке голоса Елизаветы Михайловны вздрогнул и очнулся. Бросил виноватый взгляд на женщину, опустил глаза. Мне показалось, что я один противостою какому-то вновь определённому порядку. Сознание своей важности бодрило.
Нет, но причины храбриться не было. Что толку храбриться после драки, задним числом выказывать необычайное присутствие духа. Нет, нет во мне стержня.
Откуда приходит такая заумь, как эти слова выстраиваются в предложения, мои слова, не мои, её - разве имеет это значение? Сколько выпадает в жизни счастливых минут, всеми ими пользоваться надо. Всерьёз, не всерьёз…Я как бы тягощусь уже предстоящей разлукой, обдумываю слова, какие будут сказаны напоследок.
- Значит, полное разочарование?
- Это вы о чём? - блаженный взор больших глаз выражал упоённое внимание.
- Да всё о той же жизни. Все встречи-расставания в жизни для отдыха: отдохнул, провёл время – и никаких глупостей. Если женщина говорит, что она не хочет замуж, знай, она только об этом и думает.
- У кого-то может и так. А вообще-то, один человек становится спасителем другого. Глупо злиться на весь мир только потому, что кто-то оказался негодяем, кого-то разлюбили. Надо злиться на себя, на свой выбор. Когда человеку кто приглянется, сначала ведь ещё можешь совладать с сердцем, здраво рассуждать, это уже потом бывает слишком поздно. Надо пережить время, чтобы новое время стало твоим. Да и доброе, добро, приятие или нет, оно ведь исходит от другого человека, и надо быть добрым друг к другу.
Мне казалось, что Елизавета Михайловна без слов угадывает, что творится в моей душе. На это у неё нет ни малейшего сомнения. А мне что нужно? Мне нужно место, где можно было бы ни с кем не разговаривать, ничего не делать, никому ничего не доказывать. Сесть, погрузившись в небытиё, и думать.
Оно так, и не так. Когда-то думал, что не худо было бы перенести какое-нибудь суровое испытание, удар судьбы пережить. Без жалоб, без того, чтобы не страдать. Теперь те думы не окрыляли, теперь понял, что всё тогдашнее не принимал полностью всерьёз, не верил, что испытания будут. Теперь от мысли, что угрозы предстоящего испытания осуществятся, ужас накатывался.
В голове проносились вопросы, тысячи вопросов и ни одного ответа. Почему так устроена жизнь? Почему одним везёт – других преследуют неудачи? Почему считается, что добрая душа скрывается за прекрасным лицом? Как можно дольше оставаться молодым, а зачем? Рано или поздно всё равно придётся признать своё поражение.
Что может защитить от страха? Самоотдых? Книги? Чёрта лысого они защитят.


Рецензии