Крах. Часть2. Глава11

                11

Я так чувствовал, я вправе был предаться абсолютнейшему самоотдыху. Самоотдых – идеальное средство. Если и есть в нём что-то неприятное, то неприятное не само по себе, а лишь сравнительно с радостями пережитого. А у меня уже было достаточно этого пережитого. И что? Знака качества достоин? Качаться в гамаке, растянутом между двух пальм? Смотрителем гарема меня выдвинут? Да ни одному человеку до этого самого знака ни в жизнь не дотянуться.
Вообще-то, всё дело в глазах, как на всё смотришь, с какой кочки. Глаза, наверное, у меня слишком зоркие, пылинки замечают. А люди не знак качества на груди должны носить, а любовью полниться внутри. И глаза у них не обиженными должны быть, не запрокинутыми вглубь себя, а счастливыми. Счастливый человек ни от кого не зависит. Он не придерживается принципа: отблагодарил за всё хорошее и свободен. А если ты, допустим, от кого-то зависишь, то и боишься осуждения, боишься гнева.
В мире должна царствовать справедливость. Должна, но её нет. Поэтому ждать справедливости, уповая на бога, нечего. Есть силы,- добивайся. И нечего барахтаться в грязи. В грязи не преуспеть.
Природа наделяет кого чем: у художника – необыкновенное зрение, сто оттенков он может увидеть. «нюхачи», кто духи создаёт, те малейший запах уловят, музыканты – в звуках, как рыбы в воде. А меня волнует, что есть, и как оно сходится с жизнью. Я вроде бы как не наевшийся досыта в детстве своего хлеба: своё съедаю моментально, и в это же время наблюдаю, как окружающие меня люди доедают свои жизни. В чём-то им завидую, в чём-то осуждаю, что-то совершенно не трогает. И откладывается в закроме памяти то, что может пригодиться.
Разве что-то может пригодиться «потом», если человеческая жизнь короткая, если второй жизни не предвидится. А всё-таки, при том, при сём, важно убедиться, что человек, на которого возлагал надежды, не оплошал. Идеальных людей нет. И времени идеального тоже нет, в каждом времени чего-то недостаёт. Сейчас бы тепла не мешало добавить, уверенности. И не застрять бы здесь надолго.
Самоотдых - самоотдыхом, но мысли об угрозе предстоящего испытания, не ясно какого, – всё это моя придумка. Но эта придумка как бы отдушина в моей жизни, отказаться от неё – всё равно как от надежды отказаться. Нельзя промеж становиться. Мне думается, какую бы правду ни говорил человек, всё одно он не высказывается полностью. Не всякую правду можно в лицо лепить. Правда, в первую очередь, самого тебя касается, касается моего ощущения, понимания, переживаний. Иногда чудится, обернусь вроде как неожиданно и ловлю на себе взгляд жизни, а он особый тот взгляд, вроде как нравлюсь я, вроде как растворяюсь в тех глазах. Начинаю леденеть, приготовляя себя к вечности. Неизживно это ощущение: как будто бы кто-то запретил мне показывать себя людям, как будто бы я сам себе заказал думать и говорить о переживаниях сам с собой.
Нельзя среди своих разглагольствовать, о чём думаешь, первыми, наобум пришедшими в голову, словами. Слова специальные надо подыскивать, чтобы они затрагивали душу не царапая. Но если я сам во всём сомневаюсь, то кто поверит моим словам? Отжившие у меня суждения. Старьё людям не нужно. Это так. Но ведь если человек дело делает, то к его слабостям люди как бы снисходительны. Главное, не брюзжать, не парить в облаках, не отсиживаться в кустах.
И старое бывает прекрасно.
Красота притягательна, но от старья надо избавляться.
Штампую фразы. Всему своё время. Сейчас время трагедийное, социальная нестабильность. Нет счастливых людей. Снова в определённые положенные рамки всех загоняют: отучают хотеть то, чего получить нельзя. Смысла нет, а ощущений полно. Когда ощущения голы, то хочется свернуть на путь наименьшего сопротивления. В этом моя сила: я не жадина, не крохобор. Мне многого не надо,- уютное гнёздышко, и этого хватит.
Иронизирую. Да, я порой перебарщиваю. Моё «да», как и моё «нет» ничего не меняет. Нет, но справедливость превыше всего. Я не собираюсь никого уговаривать. Нет у меня такой страсти.
Прошлое, само по себе, если его не ворошить, никого не трогает. Прошло и прошло. Нет у жизни такого понятия, как возврат, пятками вперёд жизнь не ходит. И то, что я что-то получаю, у меня иногда возникает чувство, что получаю я всё это обманом.
Вот тебе и второй пункт рассуждений. А то вбил в голову, что нравлюсь жизни. Да жизнь любит под себя подгребать. Не заметишь, как по её уставу жить начнёшь.
Что вот интересно, подходишь к иной двери, ещё руку к звонку не поднёс, а уже дрожь возникла – неприятие преодолеть надо. А другую дверь чуть ли не пинком готов открыть, настолько тянет проникнуться запахом, атмосферой, и ноги сами собой поворачивают из прихожей на кухню. Кухня – место сбора самых близких друзей. Посидеть на кухне с друзьями – честь.
А мы, два дурака, из теплой кухни ушли. Сидели бы рядышком возле открытой дверки печурки, смотрели бы на огонь, дровишки подбрасывали бы…До чего-нибудь досмотрелись бы…
Тихо. Никак не привыкнуть к мысли, что самое жуткое происходит в тишине, в тихом омуте черти водятся. И чем больше шума из-за чего-то, да о той же самой любви всех ко всем, тем меньше этой самой любви остаётся.
Без любви человек как бы теряет душу, неприкаянный мыкается. Рассудить, не велика беда в этом. Жив – здоров, сыт - обут. Душа как бы в тягость. Так и зубы, когда болят, в тягость.
Рассуждаю, будто я какой-то особенный, будто на своей шкуре не испытывал боль, будто меня из другого теста слепили. Может, правда, душа моя потерялась, вот я и ищу её в своих придумках?
Найду я её, не найду, что изменится? Что будет? А ничего не будет. Моё отношение не переменится, наверное, просто расплатиться чем-то придётся. Но ведь платить или не платить – это моё личное дело. Платить – это сделка, не платить – это нечто совсем другое. Опять нужных слов не нашёл, чтобы следовать придуманным правилам, играть в игру, как положено, как играл в неё всегда.
Я знаю, что способен хранить молчание часами, это мне не в тягость. Просто считаю такое естественным ходом, потом моё второе «я» приступит к трудоёмкому делу вытягивания из меня правды.
Правда – это не капля выжатой слезы из глаза, если бы было так, то ничего утаить было невозможно. Заплакать – труда не составит. Да и слёзы разными бывают: и сладкими, и горькими, и злыми. Слёзы приносят облегчение на какое-то время, помогают. От чего? Помыслы они какие-то делают неподобающими. Чувствую себя связанным какими-то обязательствами.
Всё с человеком происходит внове, всё в первый раз. Сколько бы ни было любовий, каждая несёт свои воспоминания, и каждая последующая уничтожает предыдущую. В конце концов, всё взаимоуничтожается.
Смотрю вокруг: воды полно, даль – бесконечная, этого самого жизненного пространства – хоть объешься им, а людям тесно. Всё норовим воинственно плечом пошевелить.
Молчит Елизавета Михайловна, молчит. Глаза туманятся непривычной грустью, и эта грусть отгораживает, обособляет. А ведь были между нами странные минуты, наполненные буйной и тревожной радостью.
Перепады настроения,- от чувства ужасной пустоты, тоски и тошноты к тревожной радости, они заставляют сердце испытывать неимоверные нагрузки. Возможности и невозможности делаются неопровержимым фактом.
Сам с собой согласиться не могу. Поглядеть бы на себя со стороны. Подлаживаюсь подо что-то, а это не что иное, как насилие над своим естеством.
Порыв ветра – возврат к настоящему. Тянусь я, тянусь, наклоняюсь, всё ближе и ближе, и вдруг как бы проваливаюсь в пустоту. Пахнуло знакомым запахом, от него засвербело в носу, даже в животе похолодело. Почему-то подумалось, что я сам себя предал, кто-то предал меня, возможно, все предательства к лучшему. Теперь трудно сказать. Поневоле не определить, откуда берётся досада.
Чуть подалее, где тропинка была утоптанней, фанерные крашеные пирамидки с необходимыми надписями новое кладбище показывали. Здесь кресты были свежего тёса. И возведённая могильная насыпь хранила следы лопаты, и еловые лапы ещё не обмялись.
Стакан, прикрытый ломтём хлеба, у подножья креста блестел.
Глотнул ветряной холодный воздух. Воздух был странен, странен тем, что уныние рождал, каким владеет человек, случайно забредший на погост. Вроде и нет здесь своих, а боль возникла, сдавило сердце. И не по собственным утратам печаль, а как бы по будущим.
- Елизавета Михайловна, никак не могу понять, чего нас сюда принесло? Дыра дырой этот Ярс.
- Если дыра есть, её заштопать надо. Три дома строить будем. Завтра всё станет ясным.
- Шефская помощь за так, или…
- Глеб, не морочь голову.
Не в силах я побороть владевшую мной тревожную неугомонность. Все люди вроде бы схожи, а в чём-то несхожи. Все стараются быть невозмутимыми, есть и самоуверенное тщеславие, которое защищает от беспокойства. Ни один человек не в состоянии вертеть целым миром.
- Чего, туристы, окрестности разглядываете? Даль тут бескрайняя, воздуха – хоть захлебнись в нём. Вода и вода – без конца и края.
Голос вернул к действительности. То, вроде бы, было ощущение полной оторванности от мира, а тут живой голос. По растёкшемуся склону ложбины, по овражной промоине к реке спускался Максим. В руке две удочки.
- Пошли, побросаем. Ветра нет, время убьём.
- Что, Елизавета Михайловна, попытаем счастья? Вдруг крокодила поймаем?
- Пойдёмте, пойдёмте. И так долго задержались. Вот что, вы мне костёр распалите, я погреюсь, а вы уж ловите свою рыбу.
Дымка скрывала противоположный берег реки, будто не желала во всей красе показывать окрестности. Малиновое облачко, пепельный цвет воды, полосы света, чайка, неподвижным поплавком замершая посреди реки.
И снова меня понесло.
Вроде бы знаю, слышал, что у реки, в настоящем лесу существуют свои законы и по этим законам нельзя соваться без разрешения ловить рыбу или пользоваться охотничьим угодьем, но закон – законом, а азарт заставляет переходить границы. Правда, есть люди, которые раз и навсегда выбирают себе только один мир, рыбаки, например, охотники, военные. И этот мир диктует свои условия во всём, но я не отношу себя к таким людям.
Вдолбили в голову, что человек – хозяин жизни. Сравнение неизвестного с известным тебе – пожалуй, и есть рубеж, через который не всякий перешагнёт, чтобы почувствовать себя человеком. Ты – хозяин, все остальные у тебя в гостях, и эти гости считаются с тобой. Стоит малость пофантазировать, как страх отступит.
Многое в жизни происходит случайно. Но всякий случай знает, кого, чем отблагодарить, кому повернуть судьбу, а кому упасть в ноги. Но лучше от всего случайного на всякий случай держаться подальше.
Елизавета Михайловна сидела возле небольшого костерка, протянув к огню руки. Торчащая из песка, заиленная коряга, и ледоход её с места не стронул, вполне подходила под определение – скамья раздумий. Надувались и с шипением лопались пузыри, беловатая накипь проступала на сырых дровеняках, тем не менее, костёр горел.
…Ни разу у Елизаветы Михайловны не возникло сомнение, что можно жить по-другому, какой-то иной жизнью. Если бы кто-нибудь спросил Елизавету Михайловну, любит ли она своего мужа, она бы смутилась.  Когда доходят до дела, подробности несущественны. Любовь, любовь…На эту тему наговорено столько, что если с завязанными глазами пошарить в шапке, полной бумажек-определителей, то на любой, вытащенной наугад, после многих и многих правильных слов, слово «доброта», пускай, мелкими буквами, но будет присутствовать. Без доброты никуда. Любовь – это доброта друг к другу.
Это хорошо, когда на тебя доброту выливают. Сегодня, завтра, вчера доброта была. Каждый день одно и то же. До самой смерти. А ведь и доброта приесться может. А если вдруг осознание приходит, что нечем жить? Чем занималась в последнее время,- да, как и любая женщина, боролась с тревогами и беспокойством в себе.
Ощущения, сплошь одни ощущения. Голос внутри спокойный, негромкий, терпеливо-снисходительный. А хочется откинуть голову и закричать, зажмурить глаза. В проблемы женщины лезть никто не должен. Потому что никому нет дела ни до чего. Всем важно мочь не подавать виду. Нет ничего легче, чем давать другим советы, как жить, а попробуй. распорядись собственной жизнью.
 И вот эти ощущения наполнены мыслями тревоги о необходимости вернуть жизненную основу. Ничего не стряслось. А что должно произойти такого? Да не горе и ужас переживаю, а полнюсь новым ощущением счастья. Какое оно,- да неважно. Оно само выстроится, оно укрепит почву под ногами. Шатается ли почва под ногами, уходит ли из-под ног – это понять надо.
Смысл того, о чём подумала, не дошёл сразу. А работа, а дом, а сын, пускай, он и живёт отдельно? Не отдельно, а учится в техникуме. Какой-никакой есть муж. Чем же жизнь опостылела? Обида заполнила? Мало доброты в жизни было? Выходит, недовольна жизнью. Что-то простить не могу. Обиду какую-то? На кого? Когда человек прощает, он не вспоминает обиду. Не в обиде дело. И вопрос так ставить: довольна жизнью или нет, нельзя.
А кто доволен? У половины людей в глазах одно любопытство, где бы, что достать, да заглянуть краем глаза в замочную скважину, да обсудить, что там увидел. Другая половина людей ни к чему не стремится: забитый едой холодильник, машина, телевизор, пиво на столе. Нет, это совсем неплохо, но ведь учили, что чего-то добиваться надо, стремиться, преодолевать. Может, и тоска, что трудностей нет?
Надо было в молодости в мужья выбирать, кого повеселей. Нельзя так жить, быть с кем-то, в упор не видя устремления того. Муж часто бывает сердитый и недовольный, как будто жизнь для него болезнь. Не понять, что его мучает? Стоит перехватить его взгляд, как он придаёт своему взгляду бессмысленное и отсутствующее выражение.
Надоела зима с её холодами, ветром. Бесконечно долго тянулась. И зима – состояние, и осень с весной – состояние. Дождь, слякоть. Скорее бы лето. Стать в ряды отпускников-отставников.
 Все беды от отставников. Таких в жизни большинство. К отставникам и брошенных мужчин и женщин отнести надо, и тех, кто привык командовать, но не у дел оказался, и кому в очереди чего-то не хватило,- все они идейными становятся, тупо идейными. Взгляд их оценочным делается. Чтобы заняться любой проблемой, её нужно сначала признать. Так нет же никакой проблемы.
Не думалось уже о проблемах участка, о том, что никто не снимал с Елизаветы Михайловны выполнение плана, что Хохлов, биологически чувствуя родственную душу, может состыковаться со Смирновым, в силу кастовости. Напьются, не дай бог, в контору завалятся – разговоров не оберёшься.
Вон, мужики, как им не позавидовать: взяли в руки удочки, и забыли обо всём на свете. Исчезни я сейчас, спохватятся, если спохватятся. Что Максим,- здешний сердцеед, что Глеб,- два сапога – пара. Каждый, добился своего, и успокоился. Что есть я, что меня нет. А нет бы, предложить пару раз закинуть удочку. Ну, конечно, рыбак из меня никакой, ничего я бы не поймала, но в процесс вошла бы.
Бы да кабы, росли во рту грибы!
Ощущение нужной торжественности, что ли, потерялось. Елизавета Михайловна чувствовала, как её накрывала волна непонимания происходящего, непонимания причины, сути. Кто-то должен останавливать человека и на краю пропасти, и хватать за рукав накануне, до того, как вырастает он в капризное существо, которое ничего кроме самостоятельности не желает, он лишь мечтает узнать о жизни то, что знать человеку необязательно. Знать, что? Совсем не хочется испытать то, что она никогда не испытывала. Не в смысле любви, а чего-то другого.
Плохо себя ощущала Елизавета Михайловна, даже физически плохо, но при этом была уверена, что совершенно здорова. Она понимала, что это само собой не пройдёт: сколько ни смотри на огонь, сколько ни считай всхлипов-всплесков волны в полузатопленной лодке, всё одно, и острая тревога, невесть откуда взявшаяся, и что-то терзавшее, всё это слившееся во что-то без причины, оно должно замениться ясностью.
В эту минуту Елизавета Михайловна отчётливо осознала, что ей необходимо вернуть своё гордое спокойствие. Мужчина должен добиваться женщину, только в таком состоянии он способен проявить свои лучшие качества. Женщина с мужчиной характерами должна стукнуться. Не как один треснутый горшок об такой же горшок, с глухим дребезжащим звуком, а звонко, размашисто.
Какой человек, такие у него и мысли. Скорее, какое настроение, таким человек и видится. И не все мысли в слова переводить надо. За словами трудно разглядеть суть.
Шевели губами, шевели. Сама с собой разговариваю. Комично. Всё-таки хорошо, что человеческие мысли не читаются. Это же ужас был бы, если бы подробности были на виду. А и ничего, человек ближе к животным стал бы. Те ничего не стесняются.
В природе тихо. Под откосом берега на мгновение особый мир возник. Этого мгновения хватило, чтобы ощутить необъяснимую величину природы и жизни. Такое мгновение надобно, оно отдых даёт, оно позволяет пережить боль, оно не даёт сомненью укрепу.
Глупо считать, что всё в руках женщины, размышляла Елизавета Михайловна, глупо считать, что мужчиной можно вертеть по своему усмотрению, глупо не остановиться хотя бы на минуту, не оглядеться и не задуматься, а так ли всё хорошо, всё искренне, всё соответствует желанию…
Огонь, что ли, побудил к философствованию? Одно неопровержимо, как только нужно приступить к делу, тут вот подробности на задний план отходят.
Глеб. Вдовец. Слово-то, какое, с болотной кочкой схожее: вроде как мужчина свободен, с виду цветёт, а внутри – торф, остатки перегнившей прошлой жизни. Не дай бог такому перемен ждать, век ему не дождаться, когда само что-то в ноги упадёт. Любовь должна приходить нежданно, унизительно её вымаливать. Да, нет ничего ни в чём унизительного. Согласно каким-то там заслугам, Глеб хорошо к себе относится. Почему так? Никакая сила не столкнёт его с того, на чём он стоит.
«Я вот,- думала Елизавета Михайловна,- никак к себе не относилась, как к женщине. А сидя на коряге поняла, что относиться к себе надо хорошо».
Каждый видит в другом человеке то, что ему хочется видеть. Вначале -  хорошее, потом мелочи начинают открываться, потом любовь в ненависть чуть ли не обратится. Красив, строен, пригож. У большинства есть два глаза, нос, рот, две руки и ноги. Органы, которыми притяжение управляет. Однобокое суждение. Жертвы мы, бабы, банальнейшей литературы,- думала Елизавета Михайловна,- нам ничего не стоит попасть под магию поэзии красивых слов. Строчка из «Евгения Онегина», что на век верна – это ни что иное, как поэзия. Каждая вторая женщина любовника имеет. Это так сказать выход из многоточия – воплощение мечты в жизнь.
За что любят? За красоту, за доброту? К этому люди тянутся. В последнее время мало книг читаю. Не до чтения. Не скажу, что из культурной жизни совсем выпала. Телевизор смотрю, но модный разговор поддержать не могу.
Вот встретишь человека, чем-то он понравился. Думаешь о нём, разговариваешь с ним, дело доходит до обнимания и поцелуев, но ведь понимаешь, не до гроба отношения будут. Приязнь – отношения на какое-то время, она как мазок краски на картине. Нельзя картину в одном цвете нарисовать.
Что-то мешало думать последовательно.
Почему-то в эту минуту Елизавета Михайловна чуть ли не возненавидела свою жизнь – эту картину, написанную одной краской, в которой во главу всего работа красовалась. Та жизнь мешала любить, быть самой собой. Свою жизнь она выстраивала, работа, учёба, семья,- всё выстроено по подобию других жизней, а во всём выстроенном по подобию не живут – мучаются. Она считала себя вправе иногда давать советы людям, а иногда даже кого-то поучать. Она находила в себе полное право относиться к своим переживаниям серьёзно. Она изображала сочувствие, она «кипела» на работе, она давала план, она наставляла мужиков, как надо жить. И это всё, по сути, в нелюбви. Значит, во вранье. Теперь с каким-то ужасом осознавала, что снова придётся окунуться в нелюбовь, где она не любит себя, живущую не своей жизнью. И её не любят. Вроде бы нет на земле человека, которого б она обидела незаслуженно, но почему-то люди держатся от меня подальше, так думала Елизавета Михайловна. На всякий случай.
Есть в запасе целые сутки. Сутки остались. Это новое ощущение уже напрягало. Уже приходилось волноваться за своё мнение. А что будет завтра с новым ощущением?
Никто ведь не подводил к двери, за которой просмотр жизней происходит, никто не вываливал правду, гордясь своей честностью, никто не сваливал свой груз на меня, думала Елизавета Михайловна. И к стене меня не прижимали, и не выболтала ничего лишнего. Почему, почему ломает?
Согрешила? Так не убудет. Сама не откроюсь – никто не узнает. Нечего жизнь усложнять. Так телу надо было.
В жизни мужчина для чего нужен? Мужик – жеребец, или мужчина – человек? Трутень в пчелином улье нужен, пока он самке нужен. Трутень – жеребец, как отпадёт в нём надобность, его вон выкинут, а с мужчиной-человеком жизнь прожить можно. Но ведь, и жеребец на какое-то время полезен. Хотя бы, кровь разогнать.
Сидела Елизавета Михайловна на коряге с отрешённым взглядом, усиленно пыталась отогнать приступ тоски, будто поднявшейся из бурунной пены у кромки воды. Она старалась не думать о том, что напоминала тоска.
Человек так устроен, что всегда оправдать свой поступок может. Если выхода не было, суди не суди, а как вышло, так и вышло. Не сидя на коряге возле костерка, рассуждать о том, как оно вышло, надо. При чём здесь вышло, если любое «вышло» - это жизнь?
Самое лучшее, оказаться среди людей, которые тебя не знают. И я не должна никого знать. Тем не менее, человек должен быть понятен. Не вообще, «вообще» категория невозможная.
«Я – неправильная женщина,- думала Елизавета Михайловна. - Неправильно отношусь к работе, неправильно живу с мужем, неправильно поступила, что Глеба с собой взяла. Даже неправильность в том, что о себе думаю в третьем лице. Это свинство. Одно хорошо, Глеб трепать языком не будет. Было и было. Хорошо было.
Вроде бы, ничего особенного не происходит. Муж есть, можно сказать, что и Глеб-любовник появился, есть жизнь на людях, есть скрытая от всех жизнь. Одно цепляет, другое тенью перед глазами мелькнёт, скроется – его и не было.
Комплекс какой-то у меня? Чего насторожилась? Костерок запалили, время на передышку дали. Вот именно, время дали на передышку, а не для того, чтобы я жалеть себя начала.
Разной любви требует сердце в разные годы. Судить о жизни с чужих слов, значит, окончательно запутаться, махнуть на всё рукой, перестать понимать суть жизни. Жизнь – одна единственная, и то, что произошло когда-то в жизни, оно может повториться. Не так, в другой обёртке, на блюдечке или на лопате преподнесут, но переживаний хватит. Любовь схватить может в любое время».
Елизавета Михайловна чувствовала, что-то ушло. Навсегда или не навсегда, но вдруг открылось пугающее значение этого слова. Вроде бы как одна тяжесть свалилась, а другая, связанная с нехорошим, уютно в ней устраивается, и избавиться от этого ощущения невозможно. Ей стало ясно, что грустно и тоскливо оттого, что ничего не хочется. Длить бы и длить это пустопорожнее сидение. Хочется чего-то, а на самом деле ничего не хочется. Беспокойство не просто так, оно с чем-то связано. Например, с беспокойством. Поменялось отношение. То, что было дорого, что ценила, что это, она не понимала, безвозвратно то состояние исчезло или проявится новым ощущением, всё сменилось тревогой. За кого, по кому? Только не про работу беспокойство. А вдруг эта тревога не уйдёт?
Её очень насторожила тоска беспокойства. Не хотела она разлюбить выпавшие счастливые минуты. Не хотела она их оценивать деньгами. Никак не удастся отряхнуться, и продолжить жить, как ни в чём не бывало.
Раньше она такого чувства не испытывала. Испугалась и поняла, что много упустила, что больше ничего терять она не может и не хочет, не должна. Кого, думала Елизавета Михайловна, могу причислить к близким людям, кому можно открыть душу, кого ощущаю близким человеком, задумалась, сразу ответ не нашла. Нет у меня таких людей, ради которых я могу всем пожертвовать, всё бросить, всё отменить…
Состояние одним словом определялось – соскучилась. Хорошо, когда я соскучилась, по мне соскучились. Радоваться надо такому обострению чувств.
Время до невозможности липкое и тягучее. Мужчины ловят, но, кажется, ничего не поймали. И во времени, и в процессе ловли рыбы, когда она не клюёт, можно увязнуть, как в смоле. Миллион лет пройдёт, откопают глыбу янтаря, а в ней я сижу и два скелета с удочками.
Струйки дыма путались между собой, и мысли плелись, как у пьяной. Запьянеть можно от воздуха, от безусловности.
«Живут же: и крыша над головой, и хлеба вдоволь, и работа более-менее устраивает, а счастья нет. Нечем жить. Как это понять – нечем жить? Всем есть, чем жить, а тебе вдруг не доставать чего-то стало. В глазах тоска, лицо жалобное. Сморгнуть с глаз тревогу надо. Распечатать наглухо закрытую дверь в комнату со счастьем и не мучиться. Ты же не завышаешь мнение о себе,- думала Елизавета Михайловна. - Мучение – это наказание. За глупость».
Вдруг поняла, что хочется на работу, целиком погрузиться в неотложные дела. Почувствовать себя толкачом или толмачом, приказы сверху переводить на нормальный, понятный работягам язык. Поспорить с Зубовым, отругать Смирнова. И не надо ничего великого. Лишь бы смысл был в прожитом дне.
Как будто почву выбили из-под ног. Странно, она одна полнится таким ощущением или Глеб тоже переживает подобное? Переживает, не показывая виду. Самый родной человек другого родного человека не заменит. О чём это я? Что у Глеба на душе, каким горем он переполнен, не знаю. Отошёл он от своего горя полностью или точит оно его изнутри, как червяк яблоко? Старею, наверное, если такие мысли посещать стали. Не так, не старею, а растратила силы не на то.
В эту минуту у разгоревшегося костерка Елизавета Михайловна осознала, что ей необходимо вернуть своё гордое спокойствие. Она усиленно стала анализировать своё состояние и свои ощущения по поводу того, что пришло в голову. Прислушивалась к тому, как бьётся сердце. И раз, и второй раз задала себе вопрос: «Неужели влюбилась?»
То, что обнаружила в себе, встревожило. Счастье всегда выглядит убого рядом с прикрасами, вымученностями, стенаниями несчастья. И нет романтики в чувстве удовлетворённости. Не нужно сражаться со злым роком, обходить соблазны, не нужно переживать страсти и сомнения. В счастье нужно одно – жить. У счастья ведь особые глаза, они не примеривают со стороны на себя, что видят. Счастливыми глазами вглубь себя смотреть надо.
Елизавета Михайловна провела рукой по глазам, как бы желая стереть видение из памяти. Поджала губы, на лице отразилось сомнение. Она нуждалась в участии, но никто никогда даже сочувствия не высказал по поводу её семейной жизни.
А семейная жизнь – круг, а у круга есть деления на сектора, а это ни что иное, как деление на добро и зло. А в добро входит любовь. И никто не объяснил, что это такое. Что до чего снисходит: любовь до доброты или наоборот?
Одно можно сказать точно, что от любви сердце бьётся больнее. Давно, очень давно сердце так не замирало. Муж так и остался неразгаданной тайной. Не замирает сердце от его прикосновений. И прикосновений, по сути, нет. Что оттого, что он рядом? Ни разу сердце ревность не сдавила. Если человек служит чужому счастью, нет у него своего счастья. Нет.
«А может, мне не любовь моя собственная нужна, а то, что есть у других, похожее? Дом, платье, муж? Люди в основном интересные и разные. Быть одной и быть одинокой,- не всякий это различит. Не хочу жаловаться. Как и все хочу, чтобы слова мне говорили, цветы дарили. Похожести хочется. Кого-то любят - и меня надо. Только чтобы сразу. И в этот Ярс поехать согласилась не просто так, чтобы поинтересоваться, как здесь живут, а за жизнью ехала, за переменой в жизни. Чтобы потом жизнь другой стала».
Есть много необъяснимого в жизни. И не всегда время сообщником является. Не время ведь меняется, а человек становится другим. Жизнь идёт по кругу, и мысли кружат, путаются.
На душе пустота. Словно затворила дверь за ушедшим человеком: и бежать за ним хочется, и знаешь, что нельзя того человека возвращать. Пустота с чего повелась,- так в молодости что-то легко потеряла, рассталась с чем-то, без сомнения. Брёвном человек часто бывает по отношению к другому человеку.
Вовремя пришёл человек, вовремя сказал нужные слова, вовремя исчез. Как к нему относятся другие,- меня, как бы, и не интересует. И что обо мне кто-то подумает – это его дело.
Елизавета Михайловна не понимала, к чему ведут мысли. Изменщицей она себя не чувствовала. В эту минуту она стала ощущать свой город, как непонятно чем и как живущий. И работа дорога, и дом, и люди. Старалась же всё то любить. Видно, мало старалась. Какой-то пласт жизни отвалился. Вроде бы, плугом жизнь не проехалась, часть её жизни не перестала принадлежать ей, не превратилась в прошлое. Не вывернулась вверх корнями.
Самая лёгкая доля не понимать: что ни сделала, во всём перед собой права, а если что не так, - оправдание: не поняла.
«Пыхтит костёр, пламя тоже ведёт свой разговор. И у костра странная жизнь, кто-то должен его зажечь, и моя жизнь странная – молодости как бы и не было. Нет, старухой себя не чувствую,- думала Елизавета Михайловна. - Но настоящее что-то мимо проскочило. Была девчонкой, училась. Работа. А почему-то вышло так, что права на выбор не было. Жизнь вела, я шла той тропой, по которой вели. И под ноги не смотрела. Шла, шла…Надо же было споткнуться…Глеб. А что не так? Глеб не наказание, Глеб – награда. Не моё призвание служить счастью других. Может, часть жизни как бы и прожита, а на другую часть времени хватит? Не раз ведь посещало желание начать всё сначала. Счастлив тот, у кого с самого начала всё было. Человек изначально хочет быть добрым. Должен быть им. Должен испытать жалость и сострадание».
Заплакать бы. Слёзы необходимы. Можно будет сослаться, что дым попал в глаза. Может, вместе со слезами всё станет на свои места. А что, всё? Я ведь не нахожусь в отчаянии. Мне было хорошо. Мне и сейчас хорошо. Все неприятности устранить нельзя.
Притихли мужики. Рыба, что ли, не ловится? Сидеть, киснуть – нельзя. Киснуть – эта работа для ума, а для сердца действие нужно. Либо любить, либо эту грань не переступать. Почему бы разок не забросить удочку? Небо-то, вон, какое. Человеческая душа и то, что за облаками – две большие загадки. За полосой облаков угадывается бесконечность. Почему она не пугает? Почему, сколько бы ни смотрела в небо, оно не отражает? И реальность куда-то уходит. Взрослости добавляется. И так этой взрослости с её ограничениями предостаточно. Маленькой хочется быть. Шалить хочется. Хочу, чтобы в угол поставили.
На прибрежной кромке валялся остаток запутанной сети, пара жердин было прислонены к откосу, тут же, обвисшим флагом воткнут в песок, был сачок.
- Что-то никто не хвастается. На уху наловили? Без твёрдой женской руки не идёт у вас процесс. У меня глаз не завистливый. Ну-ка, Глеб Сергеевич, позвольте вашу удочку. Только насадите на крючок приманку, не переношу, когда червяк пищит. Я покажу, как ловить надо.
- Держись, рыба,- усмехнулся Максим. - Сами себя не поймайте.
- Рыба - не счастье: червяк, леска, крючок,- всё, что и надо.
- Ну-ну…Запасного крючка нет.
- Как говорит один кадр на работе, будь спок, кривая куда-нибудь выведет.
-  Пару окушков я поймал, да Максим щуку подцепил,- на уху хватит. Нам ведь много не надо.
Елизавета Михайловна внимательно смотрела, как ей цепляли на крючок, отщепленный кусочек хвоста окуня, несколько раз повторила: «Крепче цепляйте, чтобы мелочь не сдёрнула».
- Вот если бы я была щукой, где бы добычу поджидала? Ага, кустики, вот возле того бурунчика, метрах в шести от берега плавала бы. Туда и забросим.
Максим, при слове щука, снова хмыкнул. Я же сделал машинально движение в попытке ухватиться на край куртки Елизаветы Михайловны. Очень уж резко она размахнулась удочкой.
Сказал бы кто, что такое бывает, ни в жизнь не поверил бы. Буквально через минуту поплавок ушёл под воду.
- Не дёргать, пускай заглотит.
Рывок. Елизавета Михайловна сделала шаг к воде. Леску потащило в сторону. Потом ещё последовал рывок.
- Тяжёлое что-то. У меня сил не хватает.
- Давайте-ка я. Крокодил, что ли, клюнул? Максим, тут что-то такое…Тяжёлое, но не дёргается.
Метрах в трёх от берега из воды показалась щучья голова.
- Только не дёргай, только плавно тащи. Я сейчас.
Сачок пригодился. Куда делась снисходительность, ни намёка на пренебрежительность. Мы были заодно. Максим зашёл в воду, стал осторожно подводить сачок.
- Тащи, тащи…
- Батюшки,- отступила назад Елизавета Михайловна. - Я же говорила.
- Везёт дуракам и пьяницам…и женщинам,- чуть помедлив, изрёк Максим. - На моей памяти на удочку таких щук никто не ловил. Хорошо, что жилка ноль восемь, и крючок выдержал. Крокодил. Она не трепыхалась,- икру скинула, голодная, сонная. Ну, Елизавета Михайловна, расскажу, мужики не поверят. Такую щучищу на удочку поймать!


Рецензии