Крах. Часть2. Глава12

                12

До пойманной щуки был мир, который не грех было покинуть. Щука позволила перейти рубеж. Рубеж-то перейти можно, но череду воспоминаний какими словами описать? Запомнилась крошечная пауза, мгновенье перед вопросом и удивлением, когда – да разве можно описать всю гамму чувств,- когда и смятение, и радость, и жалость, что такое больше никогда не повторится, всё это навалилось. Разговоры, встреча. Что интересно, не по отдельным словам разговор вспоминается, а как бы целиком, рождая ощущение приятия или неприятия, стирая при этом смысл. В подробностях нет смысла.
О продолжении рыбалки и речи быть не могло. Любая пойманная рыбёшка рождала бы чувство досады.
- Больше на удочку ловить не буду,- заявил Максим. - Слова вам даю. На этом месте щит поставлю, что - такого-то числа, таким-то человеком, укажу, что женщиной, была поймана щука на обыкновенную удочку. Уху заделаем? Если так, то я щучку здесь и окучу. На брёвнышке, на котором Елизавета Михайловна сидела. Необычность какая-то: на рыбалку не поехал, а на весь год от рыбалки неуют ощущения получил.
Максим достал из кармана нож, чешуя полетела в разные стороны. Когда Максим разрезал щуке живот, то снова восхитился:
- Да вы не одну щуку поймали, а и окушка, и щурёнка: окушок приманку схватил, окушка щурёнок схавал, а щурёнка уже этот крокодил цапнул. Всем кушать охота. А человек всё ж главнее, он во всём точку ставит.
Щучину Максим нёс на плече, хвост почти касался земли. Попавшийся навстречу Демидыч отступил в сторону, давая дорогу, сбил на затылок треух.
- На ушицу, Максимушка, позовёшь?
- Не я хозяин щуки, вон, Елизавета Михайловна поймала.
- Да ты, что? Вы мне голову отдайте, я чучело сделаю в музей трофеев гостей.
- В твоём музее, акромя бутылок, никаких трофеев.
- Это как посмотреть. Иная бутылка стоит дороже мамонта.
И снова я смотрел на Ярс, будто видел его в первый раз. Первые землепроходцы, несколько человек, конечно, срубили свои избы из худого местного леса на берегу реки. Наверное, на их место потом пришли другие люди, чуть отодвинули свои строения от продуваемого ветрами яра. И сосланным не до красот было. Стране рыба нужна была. Муку, овощи можно из любой точки Большой земли привезти, рыбу, муксун, нельму, только здесь можно взять. Сейчас хоть свет есть, а представить себе, когда всё здесь заметено снегом, полярная ночь, исходящий от звёзд холод. Тусклая жизнь, неживая, с нежилой тишиной, ничего радостного. Одно и то же. Не для кого наряжаться, следить за собой необязательно. Не хотел бы я остаток дней здесь прожить.
Мысли, что гвоздики, кто-то крепко забивает их в сознание. И где-то между железных стерженьков сосуществуют любовь и ненависть, перемежаясь состраданием.
Изба Максима была большая, но бестолково внутри выгороженная. Крыльцо посередине.  Из сеней на обе стороны двери. Одна дверь обита синим дерматином, другая – чёрным.
- Где чёрная дверь, там кухня,- пояснил Максим. - У меня круговая планировка: в одну дверь зашёл, в другую вышел. Видели у крыльца знак «Остановка запрещена» - пришёл человек – заходи. Нечего мяться. И знак на столбе,-  только гружёному можно заезжать,- затоварился в магазине – милости просим. И вообще я знаки люблю. На кухне у меня знаки «заправка», «столовая». На мой бардак внимания не обращайте. Не успел, да и не хочется.
На кухне воздух был густ от устоявшегося табачного дыма, возле печки неподметённый дровяной мусор, помойный таз почти полон до краёв, в нём плавали окурки, на столе грязная посуда.
- Ушицу на дворе спроворим. Костёр, само собой, за мной. Елизавете Михайловне картошку начистить. Глеб в магазин шустро сгоняет. Хлеба купить не забудь.
У меня снова возникло подозрение, что Максим подбирается к Елизавете Михайловне. Этот хлыщ ни перед чем не остановится. Интересно, где его жена? Сплавил? В городе квартиру имеет? Продумал тему этой мысли, пока шёл до магазина, продумал, как прожить день, перескочить через него или как-то скомкать, чтобы только уха осталась в памяти. Не дура же Елизавета Михайловна, не собирается оставаться в этом зачуханном Ярсе, где на дурнину ловятся громадные щуки. Не испарился из ушей её шёпот, её ночные слова.
Меня ещё не припекло. Я не взываю к совести. Правильно, привычная жизнь соскользнула со знакомых рельсов, ищу опору. Я устал от своих сомнений. Я устал от самого себя. Давно забыл, как это ждать женщину, рисовать себе, как она откроет дверь или я распахну свою, что скажет, как посмотрит.
Нет, но вот взять хотя бы ту же рыбу, не щуку, а настоящую рыбу, которая мальком скатывается в море, где-то там плавает, мыкается или жирует. А когда приходит пора метать икру – возвращается в свою родную речку. Как рыба находит дорогу назад? Нет же верстовых столбов на дне, нет у неё карт. Странно. Ещё страннее то, что после нереста, дав жизнь потомству, рыба добровольно отказывается жить. По телевизору показывали берег, усеянный тысячами дохлых рыбин на Камчатке. Что-то у рыбин непорядок с инстинктом. Самый пустяшный человек до последнего цепляется за жизнь, сам не понимает, для чего живёт, а помирать ему не хочется. Даже когда жизни не рад, но стоит выглянуть солнышку или там хворь чуть отпустит, тут же удовольствие появляется жить.
Чего-то вспомнилось мгновение, когда ловили рыбу. Сквозь облака ещё не набравшее летнюю силу, ослабевшее зимне-весеннее солнце, расправило гладь реки – ни морщинки, ни заворотинки, и берег опрокинулся в воду, и торжественная неземная тишина повисла, такая, что стало не по себе. И ощущение возникло, что вода будто поднимается, вот-вот зальёт песок у обрыва.
Пустяки разбухают до чудовищных размеров, если отрешиться от действительно чего-то важного, а смотреть на мелочь не с расстояния, а близко.
Почему они не отпускают? Почему заставляют с разных сторон подступаться к одному и тому же? Почему с каждым днём всё видится явственнее и, то хочется прощать, не обсуждая ничего, то возникает ощущение, что права прощать, у меня нет. А что я должен простить?
И мне показалось, что мир стал другим. Параллельным или перпендикулярным, но не геометрическим. И всё вокруг понятное и знакомое стало не таким. И я как бы на многие-многие километры один остался. Забыли меня, забыли обо мне. Блажь всё это была, но жутковато стало.
И ещё что поразило, так вытянутые бесконечной восьмёркой бесконечности далёкие облака. Бесконечность чего облака рисовали? Жуткая петля восьмёрки словно бы для кого-то предназначалась. Стоит сунуть голову в эту петлю, как тут же узел затянется. А чтобы петля не затянулась, нужно исполнить предназначение – страдать, жалеть, гневаться, восхищаться.
Ватное какое-то ощущение, отстранённость от происходящего. Секунды, когда по-настоящему радовался пойманной рыбы, свернулись в тугой клубок, и начался перебор возможностей, дальнейших действий. Мысль о том, что можно скоротать время, посидеть, выпить, показалась неплохой. Время за разговором скользит быстро, оно становится привычным, и запоминать подробности будет совсем ни к чему.
Зудящая потребность что-то делать, уводит от продуманности. В продуманности всегда есть много показного. Максим продуманно, обдуманно, по заведённому порядку подступается к женщине. Это и не важно. Вопросов, конкретных вопросов к Максиму нет, нет вопросов и к Елизавете Михайловне. Коньяк успокоит совершенно.
- Меня куда ни забрось, хоть на Луну,- не пропаду,- пел Максим, когда я вернулся из магазина. - Не люблю себя навязывать. Зайдёт кто – милости прошу. Уж уважить женщину – это за мной не заржавеет. Женщина всегда довольна остаётся. Дом этот так, для пересидки. Я себе новый дом забиваю. Из красного кирпича, своя котельная. Скоро этот Ярс моим будет. Рыбу буду поставлять к царскому столу. Бывший директор совхоза бочки у меня за бесплатно мыть станет. Дураки не понимают, что наше время пришло. Я знаю, по какому поводу вы прилетели, моя доля есть в том, что вы строить намерены. Приватизация, мать её за ногу, одних возносит, других…Мне дела нет о других.
Слушать похвальбу неинтересно. Как хапальщики, так и скряги мне смешны. Бог с ними, я не жадный. Оставляю им их радости. Мне и своих радостей достанет. По крайней мере, мир держится на таких, как я. Директора совхоза не заставлю мыть бочки.
«Дураку» действительно показалось, что время стало другим. Мне что, к пережитому прилип, как репей к кобыльему хвосту. Взмах налево, взмах направо. Нет желания ни на кого кинуться. Уверенность совсем пропала. Опять эта стеснительность. Расправь плечи, подтяни живот. Покажи этому деревенскому князьку, что не лыком шит. Спрашивается, чего я прощение просить должен, у кого? Максим не священник, чтобы грехи отпускать. Двор его не церковная паперть, где согрешил, покаялся и снова греши. Пригласил, мы пришли.
Мы. Не отделяю себя от Елизаветы Михайловны. А небо стало каким-то бледным и пустым. Чего-то передёргивает, холодать стало. Холод изнутри идёт, тут сто одёжек не согреют. Какая-то странная усталость. Не из-за того она, что часик удочку в руках держал. Это после бессонной ночи. Что, в жизни мало было таких ночей без сна? Бывали. И до утра сиживали, и на работу с больной головой ходил. Бесит, что не могу сосредоточиться, что не отпускает сонная усталость.
Бывают ли действительно сны наяву? Почти всех людей, которые оказали на меня мало-мальски влияние, я встречал случайно. А когда вдумываюсь, оглядываюсь, кажется, что я не мог их не встретить. Все люди для чего-то. Жук навозный. Ползаю по куче. Время остановилось, оно стало пронзительно и неподвижно. Земля перестала вращаться. Неподвижность заплетала мысли. Из части сегодняшнего дня выпал. Всё было хорошо. Ещё вчера чувствовал себя невероятно удачливым, особенным. А теперь лишь осколок «хорошо». Не помню, когда ощутил в себе это хорошо. Чего же хорошего, если не понимаю ничего в «хорошо». Сил нужно много. А, впрочем, ничего предосудительного не было и не будет.
Нет, но всё-таки какое-то беспокойство в глазах Максима, страх. Почему-то торопливо отводит взгляд. Князь должен смотреть в глаза прямо, князю чужда сентиментальность. Что-то новое узнал? Чего-то ему от нас надо.
Час назад, это всего лишь две неторопливо выкуренные сигареты, не было ощущения тупика. Почему Ярс хочется ругать? Пустота и ревность терзают? Предложи что-то. Меняющиеся переживания могут привести к полному отчаянию. Главное, что некому задать вопрос. Что бы ни задал, существенно никто не ответит.
Не будет счастья. Не будет даже не потому, что Максим пчелой вьётся, а потому, что в какой-то момент всё стало сложным, и вопросы в основном к себе остались. Это вот и странно: претензии к кому-то, вопросы к себе. Скорее бы наступило завтра, скорее бы захлопнулась дверь самолёта.
Снова поймал на себе взгляд Максима. Он некоторое время смотрел на меня своими до странности почерневшими глазами, глядевшими, казалось, не на меня, а в пространство между мной и Елизаветой Михайловной. Так обычный человек оглядывает фонарный столб. Стоит, снизу-вверх поглядывает. Зыркнет цепко, вроде как отвернётся, словно запоминая то, что вызнал во мне, скрытое от всех. Потом снова посмотрит, как бы убеждаясь в своей правоте. И за всем этим чудится тайная насмешка и снисходительное осуждение. И в молчанку по отношению ко мне идёт игра, не угадать, что против меня имеет, будто подозревает, что-то от меня зависит.
Недолюбливаем мы друг друга, молча недолюбливаем. Презрительная у него по отношению ко мне улыбочка. За ней жёсткость чувствуется. А может, всё и ничего. Не его я противник. Елизавете Михайловне судить. По мне, лучше прямо и грубо высказаться. Лучше послать куда следует, если что не так.
Как хорошо вчера вечером сидели. Я что-то толковал про свою замотанную жизнь, Елизавета Михайловна свою особую заварочку, с собой привезла – лист чёрной смородины, мелисса, ещё чего-то – в чайнике настаивала. И я мельком перехватил её грустную улыбку. До меня дошло потом, задним числом. Тем задним умом, на который крепок русский человек, что и она окунулась в «хорошо» впервые, что отстранённостью от всего, по-настоящему, надо радоваться.
Никак не сообразить, когда «теоретиком» стал, когда споткнулся, когда вроде как всё рухнуло. Выше других себя не ставил. Согласен, что многое в жизни не нравится. Не нравилось, так добивайся хоть посильных изменений. Никто за руку не держал, не оттаскивал. Есть у меня силы. Ну, побитый, раскаявшийся, дошло ведь, что-то менять надо. Менять…Менять не от одного меня зависит. Разбежался. Раз и навсегда вколотить в себя надо, что никакой особой жизни нет. Пора уразуметь, что жизнь от меня устала не меньше, чем я от неё. Хоть какое-то невинное желание, без оговорок, без условий есть в сердце?
А всё же здесь хорошо. Тишина всеохватывающая: ни лязга, ни грохота, ни воплей. Сплющенные облака как вихреобразные туманности. Притяжение слабеет. Вот-вот неведомая сила сорвёт и унесёт в космос. Нет страха. Лететь вдвоём, какой бы ни была пустота, не страшно. Зачем лететь? Можно зацепиться, тишина позволяет. Эта не та нестойкая тишина, какая бывает в городе. Мне так и хочется крикнуть, что я чувствую мир, что я частица Вселенной. И Елизавета Михайловна частица Вселенной. А раз так, то мне уже нечего искать, раз всё осознал, так остаётся просто жить, как живёт дерево или трава – тянуться к солнцу.
Я переступил какую-то условность. Брезжит в мозгу, что выход оставлен. Женщина вывести может. Что бы ни случилось, обыденная жизнь продолжается. Мне плевать, что думает Максим, какие у него планы. Правда, польза от меня – сопровождаю женщину. И не просто сопровождаю, а обогрел её. Разве этого мало, уметь тепло создавать? Захотели тишины и отстранённости – получили. К шуму, развлечениям, суете человек стремится, чтобы не оставаться наедине с собой.
Хочу жить как дерево. Человек, конечно же, слабее дерева. Дерево пулей не убьёшь. Дерево в каменный уголь превращается. Вредное существо человек.
Почувствовал, как ни с чего начали раздуваться ноздри, спина выпрямилась.
По градации Витька Зубова есть четыре состояния мужика. Сам ли придумал такое Зубов, вычитал где-то, но на полном серьёзе эту свою хрень-теорию нам высказал.
На высшей ступени мужик-оторва, петух,- этот в любом месте курицу догонит и оседлает, ему не нужно долгих сборов. Он всегда готов оприходовать всё, что движется. И последствия для него – отряхнулся и прокукарекал. Оторве, что дама бальзаковского возраста, что «тёлка», что красотка, что «ни ухо, ни рыло» - всё едино.
На втором месте – перехватчик. У этого часто морда, битая бывает. Тем не менее, голодным такой мужик не ходит. Любителей наскоро куски похватать, чтобы всюду успеть, предостаточно. Недоеденного и непочатого много. Ещё больше обиженных, которых умаслить труда не составит.
А есть еще в градации Витька мужики-трепачи, звонари-горшечники. Наплетут такого, чего отродясь не было. Везде они были, для них не секрет кто с кем, по любому поводу в спор ввязываются: даже если припереть такого к стенке, он извернуться попытается. Что ни брызгай в глаза трепачу, – всё ему божья роса будет. Трепач хотя и не петух, но кукарекает хорошо. Он ещё себя и к гусарам отнесёт – как же, ему приходится отбиваться от женщин.
Ну, и тихушники,- то ли они четвёртую позицию занимают, то ли – первую. Витёк с завистью обмолвился об этих тихушниках. По его словам все они профессионалы. С кем они – под пытками не расскажут. Но они всегда в процессе.
Я тогда слушал трёп Витька и думал, что один и тот же человек при разных обстоятельствах не только четырём градациям соответствовать будет, а четырнадцати. Да и женщине, почувствовать себя королевой, хоть несколько минут, хочется.
Так то – женщине, а ведь среди баб такие росомахи встречаются. Сведут с ума, любого мужика расколют мгновенно. Стервы самые настоящие. Все с характерами, все с запутанными историями. И не делали их такими, росомахами рождаются. Но хищность в женщине кто-то будит. Сю -  сю - си, а потом – хвать, и съела.
Теоретик хренов, рассуждаю, будто не один зуб об женщину сломал. А это всё из-за чего, да из-за того, что в свой мир погружён. Всплыть пора на поверхность. Одни невзрачные картины сменялись другими, неуютные мысли неприкаянность вызывали. Скверно осознавать, что, пожалуй, жизненную необходимость во мне никто не осознаёт.
Я прикидываю, что Максима к мужикам-оторвам отнести можно.  Хорошее расположение духа он изображать может. Кто изображает, тот по-настоящему не любит, ему неважно, кто перед ним, он не слушает, не верит. Но я-то, я не лыком шит, не пальцем деланный, в компаниях могу своим казаться, хотя не верю в излишнюю весёлость, в бесконечный трёп ни о чём, в способность смеяться, когда совсем не смешно. Меня всё время подмывает уточнить: «Над чем смеёмся?»
Нет, я не педант, не зануда, не сбиваю с толку своими вопросами, когда вокруг много слушателей, не оригинальничаю, но редко приходилось быть там, где возможность раскрыть душу предоставлялась. Не люблю натянутости. Не покидает ощущение, что меня не больно пускают внутрь, так как каждому есть, что скрывать.
Каков поп, то есть, я сам, такие и компании. На пари не иду, спора избегаю. Откуда быть другим, если в школе на танцах, пару раз был, чувствовал себя не в своей тарелке, если там принуждённо стену подпирал. Правильно, стеснялся, боялся показать неумехой. Ведь уже тогда, в школьные годы, сбрасывались по полтиннику и покупали портвейн. От стакана вина добавлялось веселья, грудь распирало, особые силы вино вливало. Всё это кому-то, но не мне. Вино лёгкости мне не добавляло. Да я, честно сказать, не ходок был по танцулькам. Нет, я не из тех, кто отрицательные наблюдения догадается пустить со знаком плюс. Не мячик я, выныривающий с каждым разом при погружении. Именно из-за этого и утрачиваю равновесие.
Вправе все должны признать, что каждый человек сам решает, как ему жить, как избавляться от тоски и безысходности, замыкаться от всех или всех допускать к себе.
- Что-то скорбная атмосфера у нас,- высказалась Елизавета Михайловна. Посмотрела на меня, посмотрела на Максима. - Уха варится, запах с ума сводит, а мужчины в бездействии. Родненькие, всё уже установлено. Перекипело.
Женщина раскраснелась от жара костра. Как это понимать её «перекипело»? В смысле всё устаканилось, улеглось, мхом потихоньку чувства зарастать стали? Но я знаю, что Елизавета Михайловна та ещё штучка, о-го-го. Уха перекипела? Или она установила объект желания? Ей перед кем-то необходимо распускать во всей красе свой хвост? Так хвост, вроде бы, павлин распускает, перед самкой старается.
Конечно, Елизавета Михайловна не из тех, кто привык выкать. «На вы» разговаривать: выгоню, выброшу, выверну карманы, выведу начистую воду, она не будет. Но, как я понял, с ней спешить нельзя. Чтобы пройти в дамки, на два хода вперёд думать надо, голову поломать придётся. И думать нечего, с наскока получить удовольствия. Если в торец сходу и не получишь, то отбреет словом. Куда Максиму до таких умозаключений додуматься. Этот привык наяву прелюбодействовать, не то, что я,- сжигаю сердце мысленно. Сделалось мне отчего-то так грустно, я никак не мог понять – отчего?
Может, оттого, выходит, что время другим стало, что отстал я, что теперешние продвинутые за версту чуют, какой я боец, что вовсе не боец, что нет у меня, готовности драться, что погряз я в сомнениях и раздумьях.
А рядом с женщиной надо стараться соответствовать.
К стене дома примыкала беседка, в ней мы и расположились. «Поляна моя,- сказал Максим. - Накрываю дорогим гостям». И что удивительно, в этой самой беседке стоял шкаф с посудой, и ложки-вилки, и стол с чистой клеёнкой, и лавки. И женская рука за всем этим чувствовалась. Максим на правах хозяина предложил тост за удачную рыбалку.
- А я бы сейчас выпустила эту щуку,- сказала вдруг Елизавета Михайловна. - Неспроста она мой крючок схватила. Одиночество за версту чует другое одиночество. Скверно осознавать, но я понадобилась той щуке, она, наверное, думала обо мне хорошо.
- Щуки не думают, мозгов у них нет. Ешьте уху.
После слов Елизаветы Михайловны мне сделалось хорошо. Что-то похожее на счастье наполнило. Мне захотелось объяснить Максиму, что Елизавета Михайловна не росомаха. Терпеливо растолковать, припадок самолюбия его на самый низкий уровень опустить, чтобы он понял, с чужими желаниями нужно считаться. И вообще научиться пониманию другого человека. Стремиться к этому. Доискиваться причин глупо.
Елизавета Михайловна посмотрела на меня непонимающими глазами. Словно спросила: «Выговорился, я не маленькая, ты мне не чужд. На свете так устроено, что всё на своём месте».
Моя усталость стала просто усталостью. Я не боялся Максима. Я не боялся за Елизавету Михайловну. Честно сказать, я бы тоже теперь ту щуку отпустил, с условием, что она выполнит три моих желания. Я себя Емелей почувствовал. При этой мысли губы сами растянулись в улыбке. Тепло накрыло с головы до ног.
- Наливай, Максим. Я скажу тост.
- Нет уж, сейчас я скажу,- заявила Елизавета Михайловна. Она подняла свою рюмку с коньяком, обвела нас взглядом. Мне показалось, что она даже покачнулась, вставая. - В прекрасной компании нахожусь, всё есть, разве цветы отсутствуют. И это понять можно – начало весны. И повод есть выпить – щуку поймала, такую щуку, что помниться будет всю оставшуюся жизнь. И хорошо мне. Хорошо не из-за того, что выпила, а – просто хорошо, как женщине. Простите, я уже пьяная. Воздух, уха, река, внимание. И мне кажется, что щука желание моё выполнила. Спросить второе хотела, а мы её в уху. Я забыла, что до сегодняшнего утра ненавидела мужиков. Всех. А сейчас мне хочется плакать. За вас, мужики.
И Елизавета Михайловна залпом выпила свой коньяк.
- Какая женщина,- наклонившись ко мне, сказал Максим.
- Не дурак, понимаешь.
Внутренняя дрожь как бы волной пробежала: Елизавета Михайловна тоже Емелей себя какое-то время чувствовала. Сказочное ощущение пережила.


Рецензии