Крах. Часть2. Глава13

                13

- Ты кто? - спросил Максим.
- Конь в пальто.
- Я серьёзно. Зачем прикидываешься просто сопровождающим? Кто для тебя эта женщина?
- В смысле?
- Да в том смысле, что ты, скорее всего, отчёт о поезде кому-то представишь. Ты с ней спишь?
- Личное я не обсуждаю.
Максим сжал губы в напряжённую улыбку.
- Я спросил, ты ответил. Я начинаю действовать. Понимаешь, я бульдозер, любую преграду стопчу. Что наметил, своего добьюсь.
- Так и карты в руки, или лучше – перо в зад.
- Не скаль зубы.
- Слушай, орёл, я счастливый человек. План выполняю и перевыполняю. Был бы плохим, меня не взяла бы с собой женщина. Блюди принцип - не бери в голову. Понятно, это не имеет цены. Человеку достаточно обладать четырьмя вещами: хорошим домом, одеждой, едой и женщиной. Кто сверх этого получить хочет, того червь ненасытности съест. И, в конце концов, всех нас когда-то червяки сожрут. И потом, каждый человек отличается от другого и с каждым прожитым часом или днём отличается от самого себя.
- Такой умный или верхушек нахватался?
- Своим умом допёр. Щука подсказала. Ещё допёр, что думать вредно, и нос совать в чужие дела нечего.
- Ладно, зайдём с другого бока. Я вот тоже живу, дышу, поддаю иногда, баб имею. Меня здесь все уважают. Не из-за того, что десять книг за жизнь прочёл. Учебники не в счёт. С утра был всем доволен, сейчас – не знаю. А должен быть счастливым. Так ведь? В школе учили, что всякий своё или свою Эльдорадо ищет. Я не знаю, что это такое. Может, это страна с немереным богатством, может, пора, особое счастливое время. Моё Эльдорадо, когда с бабой качаюсь. Сейчас мне нужно знать: будете здесь строить или нет?
- Откровенность – хорошая штука. Я бы лично здесь ничего не строил. Место не нравится. Что до остального, если человек изображает что-то, он что-то скрывает. Мне так кажется. Пока добиваешься, кажется, всё отдал бы, а коснулся, достиг – похмельный синдром наступает, тошнить начинает. Уровень твоего счастья, Максим, принижен. Блаженство твоё в расчёсывании зудящего места. Ты себя не осознаёшь. Пьяный лёжа в канаве тоже блаженствует.
- Но-но…
- У тебя свои проблемы, у меня – свои. Я заметил, что в глазах женщины начал вспыхивать огонёк надежды, которого недавно не было. Тебе этого не понять. Страсти могут быть одинаковыми. Да и то, человек освобождается от страстей, всё одно выше головы он прыгать не начнёт. Я раньше думал, что человек смеётся, когда ему весело, а потом дошло, что смех и горьким бывает. Что, пытаемся умно говорить, а сами женщину делим? А как можно поделить сосущую пустоту, усталость и предчувствие?
Максим закатился смехом. Смех резанул. Да какая ни будь женщина-горемыка, неустроенная, непривлекательная, жалкая, ей хочется, чтобы её приласкали. Ей жить хочется, ей любви надо.
- Чего в жизни не бывает. Спиноза. Кто больше даст, того баба и будет. Любую перекупить можно. Не сразу, но можно. Кинь к ногам бабе шубу соболиную, цацек пригоршню, билет на острова в тёплом море, может, какая и перешагнёт сперва это, да, будь спок, оглянётся, а потом жизни не даст своему «любимому», запилит. Что-то такого сознательного не встречал, который говорил бы: «Мне много платят. Отдайте часть малоимущему. И что-то никто, из нормальных, свою женщину, сочувствуя, не предложил. Хотя байка существует, в тундре гостю хозяин чума подкладывает жену. Так и то, наверное, если перепьёт. Что бабы, что деньги – это товар захватанный и разменный, понять вовремя - это главное.
Сойдутся два мужика, о чём бы ни мололи языками, разговор всё одно на женщин перейдёт. Шальных денег любая женщина потребует. Годовую зарплату выложишь,- всё ей мало.  И чем неприступней когда-то женщина казалась, тем больше тянет отвести душу, перебирая её подноготную.
Глуповатые мысли. Секундные, невзаправдашные. временные. Сколько можно одно и то же мусолить. В конце концов, это утомляет.
- Время тоже товар разменный,- сказал, а сам кошу глаз в ту сторону, куда пошла Елизавета Михайловна. -  Будем посмотреть. - Почему-то захотелось поделиться с мужиком сокровенным. - Живи сам и не мешай жить другим. При любом исходе ты внакладе не останешься. Построишь замок. Ферму заведёшь. Начнётся сытая, спокойная жизнь, и будешь знать своё окончательное направление. И я чего-то ищу, и ты чего-то ждёшь. Была бы такая возможность, спросить у времени, что, как и отчего, отчего, например, обиделся, почему во вред себе что-то делается, почему кому-то несладко от меня, так время молчит. Чудно. Время на сберкнижку не кладут. У нас на участке Канев работает, пятаки гнёт тремя пальцами, сила – главное у него, а зачем ему это умение, гнуть пятаки?
По крыше беседки пробежал ветерок, будто полчище муравьёв жёсткими лапками поскребли.
Никак не могу найти нужную интонацию для разговора с Максимом. Не чувствую своего голоса.  Накричать бы, выругать. Он меня, я – его, облегчили бы душу, и каждый почувствовал бы себя правым. А так нет причины воевать, но и покоряться не хочется. Елизавета Михайловна пошла «прошвырнуться». Надо женщине. Стоит, прислонилась к дереву. Видно, почувствовала, что мужикам кое-чего выяснить между собой надо. Мне бы тоже встать и пойти за ней, вместо этого веду ни к чему не обязывающий разговор. Не веду, а будто на допросе отвечаю на вопросы. Меня признали виновным. От меня добиваются смирения и покаяния. Убиться можно, мне – каяться перед Максимом! Мысли и слова несутся в неуловимом порядке. У таких, как Максим, ранняя закалка – ни перед кем и ни перед чем он не пасует, всё выносит с улыбочкой и ухмылкой. А тут что-то понял, будто что-то важное упущено. Вот-вот площадка последнего вагона скроется из виду.
Мне плевать. Максим зубы не показывает. Почему я должен его бояться? Злить его не стоит, а вдруг он какой-то посредник в чём-то и в чём-то? Ляпну чего, глядишь, сделка сорвётся. Мне плевать на сделку. Может, Елизавету Михайловну специально и отправили, предполагают, что через постель такие дела обделываются. Сговорчивее женщина становится. И не случайность, что как бы все уехали на рыбалку. И не случайность, что Максим нас встретил. Я случайно оказался вовлечённым в процесс.
Да не Господь Бог Максим. Изображает, будто что-то от него зависит. Тишина навалилась. Не знаю, что с нею делать. Собственностью своей никого считать нельзя. Всё, что пугало, что мешало жить, тревожило, что требовало объяснений, всё ушло. Ушло вслед за Елизаветой Михайловной.
Ну, и чего мучиться? Нет славы при жизни, зачем слава после смерти? Я ж не собираюсь себе ухо отрезать, чтобы этим прославиться? Опять голова какого-то художника, обмотанная бинтами, вспомнилась. Время, время пропадает зря. Снова и снова прояснивается перед глазами картина нашего Елизаветой Михайловной грехопадения. Уж во всяком случае, наказание за содеянное не от Максима ждать надо. Всерьёз ожидать верности до гроба, тут я с Максимом согласен, нечего. Тайное станет явным, когда-нибудь всё откроется. Жизни нет вне времени. Возникло ощущение, будто в этой противоестественной паузе тишины есть что-то угрожающее. Если бы прожил жизнь без страха, то спокойно отмахнулся бы от угроз. Нуждаюсь в покое и отдыхе.
- Ну, вот и всё. Хотел спокойствия – получил.
Не понимаю, к чему такое заключение высказал. Если я чего-то не понимаю, то оно мне на самом деле недоступно. Это мой изъян, недостаток, как угодно назвать его можно. Угрызения совести меня не мучают. Ни в высокомерие, ни в ярость впадать не намерен. И чью-то вину не желаю брать на себя.
Пружина дня сжималась, сжималась. Тягомотина накатывала, незаметная порча проявлялась. Есть какой-то предел сжатия у пружины? Или предел, когда витки проволоки плотно лягут друг на друга, как мужчина на женщину в момент соития. А потом – щелчок, отскок далеко в сторону.
Не знаю, как у кого, у меня разгадка происходящего приходит непонятно откуда. Какое-то шестое или двадцатое чувство подскажет вдруг, как себя вести, что за тем углом или поворотом дожидается удача. Что истосковалась она, что холодок предчувствия давно затылок покалывает. Хоть и вбил в себя, что бояться нечего, но должен человек хоть кого-то бояться. Есть такой или такое на свете, чего надо бояться.
А хотя бы мига. Прощальный миг похож на безмолвный всполох зарницы. Зарница чуть приподнимает край неба. Щель открывается, из этой щели видения благостные и не очень началом чего-то проявляются. Голос как бы отдаляется, сумерки во мрак переходят, тени начинают двигаться, головокружение чувствуется. И тут услышишь или почувствуешь, как по жилам, будто по проводам, ток двинется, от ступней к сердцу, а дальше к голове. Дерево тоже от корней соком питается, заставляя почки листочками распрямляться.
В глазах Максима равнодушие. На лице спокойствие какое-то. Глупо считать, что в глазах отражаются чувства. Надо бояться того мига, когда обратный ход времени начинается.
- Наливай,- прервал мои мысли Максим. - Наливай. Выпьем за удачу. Зачем я живу здесь? Мне бы в Москве обитать.
- Так в чём дело?
- Стартового капитала нет.
- Убей богатенького.
- Тебя, что ли? Об тебя рук марать не стоит.
- Я человек нищий, но справедливый.
- И что? Ты ответь, спишь с ней? - Максим кивнул в сторону Елизаветы Михайловны.
- Если да, то что?
- Ничего. Наливай. Мне плевать, не она, так другая. Мне нравится жизнь, нравятся люди, нравлюсь сам себе, нравятся женщины. Чужие становятся своими, свои – чужими.
С каждой выпитой стопкой коньяка, Максим будто бы глупел и становился всё напыщенней, наглее и кокетливее. Этакий разухабистый делец, который не прочь продаться. Говорят, великих покупают, мелочь – переманивают, что брать с ярсовского хозяйчика. Утешать в некотором роде простительно, но просить утешения – это ни в какие ворота.
В какой-то миг показалось, что день испорчен. Что свет не сверху льётся, а небо вбирает в себя всё, что так или иначе блестит: вбирает блеск глаз, блеск воздуха, блеск бутылочного стекла. И сквозь содранный блеск оплёванность чувствуется. В чём я виноват? Не оскорбил никого, не задел. Нечему стыдиться. Не я пристаю: спал, видите ли с женщиной, или не спал? Ещё голосом таким противным спрашивает, как поп на исповеди. Чего я должен ответ придумывать? Напиши на бумажке, я прочту. Когда дело доходит до важных вещей, намного лучше получится, если кто-то подскажет слова или напишет правду. Свою правду трудно произнести, если только шёпотом. Может, я и хотел кому-то чего-то дать, так сказать, поделиться с ближним, а тут понял, что обрёл успокоение. И трава не расти после такого.
Правдивая мысль подобна сейсмическому сдвигу, начинается в глубине, пробивается на поверхность, становится волной, бьёт по берегу. Волне безразлично, свой берег или чужой. Ясно одно, эхо от удара отдастся многим ушам.
Максим трёшки не даст, когда с голоду подыхать буду. Да, нет, даст. Только потом напомнит. Мне нечего хотеть, быть похожим на него. Такой, если чего-то добьётся, тут же начнёт похваляться. А то, чем похваляешься, никогда не оправдывает содержания.
О чём это я? Как малыш под ёлкой, только тот перебирает подарки, а я бесконечно в своих мыслях копаюсь. Потому что не уверен в содержимом и боюсь нового разочарования. Всё, по сути, притворство, игра. Между мной и остальными щит. Хорошо бы щит фильтром был, совершенство от того, кем не являешься, отделял бы.
Головой человек начинает усиленно работать, когда на душе тяжело. Нет же у меня тяжести на сердце. И сердце Максима, и моё сердце, и сердце Елизаветы Михайловны,- любое сердце хочет быть, не быть, а откликнуться на приятие. Нет такого запора, которого потребности сердца не сорвут. Мои потребности сорвали же запор с сердца Елизаветы Михайловны. Скорее не так, её потребности отбросили камни от моей двери.
Снова в голову пришло, едва проснувшись, едва открыв глаза, увидел, как Елизавета Михайловна смотрела на меня. Её пальцы тут же переплелись с моими, как она потянула мою руку к себе. Она сказала: «Привет». И я сказал: «Привет». И никакой неловкости, никакого смущения. Наоборот. Елизавета Михайловна прижалась спиной к моей груди, обнимая себя моей рукой. Согреться хочет. Подержать в объятиях. Соприкосновения доставляют радость. Радость всегда откликается на немой призыв.
Мы уже прикончили бутылку, но хмель, если и накрывал меня, то как-то чудно. Причиной могло быть и то, что сидели на свежем воздухе, и то, что уха была наваристой, и моё настроение нельзя было сбрасывать со счетов. И усталость не давила. Какая могла быть усталость в компании с Елизаветой Михайловной? Да и Максима я уже почти любил, не боялся его. Мне стало хорошо, меня наполнило что-то похожее, на счастье. Захотелось сделать что-то хорошее, сказать приятные слова. Ни ревности, ни досады не испытываю. Тем не менее, я пьян.
Тем не менее, по большому счёту Максим и этот Ярс мне безразличны. За что их любить, если разобраться? Максим суетлив, претензии его неумные. Не клянётся в любви к народу, так и без этого видно, что презирает народ. Пастухом хочет быть при стаде овец. Да не пастухом, а хорошим псом, жёстким и сильным, чтобы страх перед ним выбивал чувство любви к «хозяину». Что касается Ярса, повторюсь, я бы базу здесь не строил бы. Не отвечу почему, но не строил бы, и всё.
Сижу, будто аршин проглотил или кол в меня вогнали. Себя обманываю, будто ничего у меня не болит. Болит, да ещё как болит. Старые раны заболели. Шрамы разошлись. Какая-то из частей меня с превеликим удовольствием перенеслась бы в город, тем более, ухи наелся, другая часть не хотела это делать.
Что мне не хватает?
О чём это я?
Есть что-нибудь такое в сегодняшнем дне, что я привык делать, но не делаю, и этого мне не хватает?
Одиночества, что ли? Всегда можно подтвердить для себя чьё-то одиночество и отчуждение. Он – такой, и я – такой. Оба мы такие. А раз такие, то ничего плохого не может произойти ни со мной, ни с Елизаветой Михайловной, ни с кем-либо из ближнего окружения, потому что мы сделаны из другого теста.
Непроизвольно начал раскачиваться всем туловищем, взад - вперёд, взад–вперёд. Замёрз, что ли? Или мучиться стал невыносимой болью, которую однообразное движение как-то утишало? 
Прицепился к этому одиночеству. Какой прок от разговора о нём?  Чтобы избавиться от него, душу вытрясти надо. Нет, и не может быть полного одиночества, для этого мозги из головы выскрести надо, чтобы кто-то пропустил сквозь жернова, да так, чтобы отшелушилась кожа притворства. То есть, на подробности, на которые смотрел вблизи, так их виднее было, стал бы глядеть в перевёрнутый бинокль. Издали всё понятным делается. Увиденное издали обсуждать можно. Не для этого ли Елизавета Михайловна нас покинула, чтобы издали оценить?
Удивительная всё-таки у меня способность переходить мысленно от одной темы к другой. Ошибочные суждения, неверные выводы, это ещё слабо сказано, сменялись открытиями, которые царапали поверхность в новых местах. Все равны, но среди равных кто-то должен быть ровнее. И все соглашаются с этим.
Когда становится всё хуже и хуже, отходишь всё дальше от своих принципов, то в какой-то момент в этом положении остро нужду почувствуешь в участии, невольно будешь искать этого участия, внимательней обычного разглядывать начнёшь встречного - поперечного. Чем не дубина стоеросовая. Дошло, что одного взгляда достаточно, чтобы начать понимать, вступать ли в какие-то отношения. И приязнь, и неприязнь могут вспыхнуть внезапно, а вот приступ дружелюбия с ни с чего погаснуть может. Да и всё приятное при ближайшем рассмотрении кусаться начинает. И от меня, только от меня зависит чему разгореться, что возьмёт верх, что отдам другим, а что получу взамен. Тут-то собственная ценность и определится.
Бодрячком хочется выглядеть. Пустить пыль в глаза. Выпить коньячку, повздыхать. Куда ушло то время, когда думалось, что плохое само исчезнет, стоит лишь дожить, дорасти, ухватистость в руке выработать. Самонадеянность. Думал, что время не может предать. А оказывается, не время нас предаёт, а мы предаём время. Азбучная истина. Предаём тем, что раз за разом делаем попытки повторить молодость. Это всегда как бы запасной вариант. Только доходит это поздно. Если вообще доходит.
Самодовольное выражение лица у Максима. У меня, наверное, не лучше. Я воспользовался ситуацией. Максим сегодня – неудачник. Сегодня у меня слава, а завтра кто его знает, что будет. Трудно жалеть того, у кого есть всё. Это и ко мне относится. Человек всегда между двух крайностей располагается.
Максим скривил шею, видок у него стал, словно его спросили о чём-то, а он приподнял плечо – не знаю! – да так и остался с кривой шеей. Ему полезно. Застрял где-то посередине. Мы, и он, и я, застрявшие между бывшим и будущим. В тиски попали. Хорошо, когда тиски греют, всякая женщина лучше одиночества, если женщина наяву, а если отсутствующими дамами зажат? Настоящее нас занимает постольку-поскольку. Перестал удивляться человек, любопытство пропало – всё, если что из него и полезет, так дерьмо. Проблема всегда в том, что где-то между правда находится.
Правда в том, что на пути сам себя встретить должен. Вся жизнь – это подготовка к одному-единственному моменту, но вот только когда этот момент наступает, то, зачастую, ничего не можешь сделать. Натолкнувшись на улице на самого себя, не враз каждый узнает себя. Человек многослоен. Лук репчатый. Сверху шелуха. Потом горькие слои с дурным вкусом, слёзы выбивающие. Родился одним человеком, часть жизни прожил вторым, пришло осознание – не хочется быть ни первым, ни вторым, а представления, каким должен быть я - третий, ещё не отлежалось. Всё должно совпасть – место, время, ощущения. И вот ещё что, человек должен похоронить себя прошлого, чтобы раздваивание прекратилось. Похоронить не буквально, а фигурально.
Чудится, что Максим всё время следит за мной, и стоило мне поднять взгляд, как натыкаюсь на его лицо. Немыслимо определить границы дозволенного.
Позавчера всё было другим: стройка, разговоры о невыплате денег, мужики, автобусная остановка – как будто это была совсем другая планета. Удивительно, я тот же самый, а сейчас нахожусь за тридевять земель, на другой планете. Даже мысли другими стали. Причудилось, будто иду нескончаемой улицей, пробираюсь сквозь заросли, под ногами камни, будто кричу, кричу.
Ситуация делалась всё запутаннее. Сложил крест-накрест руки на коленях. Выбор небольшой. Нет, если забрался на спящий вулкан, то в любой момент надо быть готовым дёру дать. А куда отсюда убежишь? Бежать, так вдвоём, с Елизаветой Михайловной.
Сидим, уголком глаза наблюдаем друг за другом. Я ещё не упускаю из виду Елизавету Михайловну. И с каждой проходящей минутой тишины, я это чувствую, как бы наживленным на крючок делаюсь. Непроизнесённые слова выстраиваются в рядок, словно кирпичи на стене. Особым раствором междустрочья кладка скреплена. Ни трещинки, ни пустот. И воздух не заполнен болтовнёй.
Максим прервал молчание.
- У тебя есть семья? Что-то мне думается, у тебя не слишком большой опыт по женской части.
- А, что это выдаёт?
- Ну, тушуешься в затруднении, не делаешь попыток повторить. Уверенности нет в тебе. За версту от тебя святошей несёт. Женщина возле, чувствует себя скованно. Обрёк себя на покаяние.
- А ты, что, поп, перед которым я душу вывернуть должен? Ты ж любую исповедь в свою пользу повернёшь.
- Я ж не о том, ты, Глеб Сергеич, ничего не смыслишь об удаче. Удача – хорошая штука, но к ней привыкает лишь тот, кто боится этой самой удачи. Потому что стоит привыкнуть, как хотелка расти начнёт.
- Хотеть не вредно, вредно не хотеть,- буркнул я, осознавая насмешку в величании меня Глебом Сергеевичем. - Хотеть – это значит двигаться вверх, садиться кому-то на шею.
- Какие мы умные. Видно, давно не бит…
С натяжкой, но определения соответствуют. Не представляю, как клеиться к женщине на трезвую голову. Сосредоточиться надо, чтобы лишнего не сболтнуть и не надоесть. С искренностью тоже переборщить нельзя. Но ведь не возникло между мной и Елизаветой Михайловной неловких пауз, ни она, ни я не отводили взгляда в сторону.
Монетку подбросил в воздух, жду, какой стороной упадёт.
Что есть, то и есть. Мне не из чего выбирать. Дело не в уме. Раз и навсегда уяснить надо, что не мужчина выбирает, а выбирают мужчину из длиннющей очереди, и надо спокойно ждать, не упустить свой шанс. Надо подождать, проявить терпение, приглядеться, действовать не спеша. Не будить зверя.
Максим не затаил злобу. Злоба и обида – чепуха. Я внутренне не выгорел до конца. Он вот знает, для чего живёт, а я не знаю. Я знаю, что для жизни мне за глаза хватит однокомнатной квартиры, одного окна в стене, одной широкой кровати, одной женщины. Конечно, за всё заплатить придётся, цена смущает. Цена! Балансирую на краю пропасти, готовый упасть в никуда. Худо мне, но никто не понимает насколько худо. «Все мужики – сволочи»,- результат больших трат. Из-за малости запросов и страшно. Мне свободы много не надо. Для меня «время» не то же, что и доверие. Доказывать я ничего не буду.
«Всё хорошо. Не бери в голову». А если я люблю брать в голову, люблю разбирать жизнь, запускать руки в таинственные глубины отношений? Годы оказались потрачены зря, все мои навыки не принесли желанного плода.
Бери, милок, всё бери в голову. Только не ной, если от битья головой в стену, сотрясение мозга получишь. Для мужика главное – показывать безразличие, звуки ударов колокола в груди глушить, говорить обратное тому, что чувствуешь. Мужику надо уметь притворяться, что ему наплевать на всё.
Вот я и притворяюсь. На самом деле я сильно раздражён, и это вот-вот должно всплыть на поверхность. Нечего меня нагружать всеми мировыми бедами и всеми горестями.
Притворяться, занять беспроигрышную позицию, или отойти в сторону? И то, и то – жульничество. Скорее, не жульничество, а я вампир, подпитываюсь соками отношений. Чьими-то - я, моими – кто-то. Мои, наверное, невкусные.
Вот ещё о чём подумалось: человек не просто так приходит в мир. Жизнь ему дарится не за красивые глазки. Жизнь не дарится, а покупается. Кто-то душу продаёт, кто-то торгует своим телом, кто-то обменивает труд на кажущееся спокойствие. А кто, в конце концов, черту подводит. Как узнать, проторговался или в выигрыше остался? С чего это меня нервировать стало? Плевать, проторговаться не боюсь. Давно надо уяснить, что задавать лишние вопросы вредно. Фантазии создают привлекательный образ.
Меня спросили о семье. Семья, конечно, есть у любого, иначе, откуда я на свет появился. Максим не родителями интересуется, а женщинами, которые меня окружали. Окружают. Я зарок дал, никому ничего не рассказывать.
Не доверяю?
Но я не хочу не доверять.
Так доверяй.
Что-то многозначительная пауза в нашем разговоре затянулась. Затянулась до того, что я стал ощущать время, время незнания. Что это такое, не знаю. Наверное, подошёл к той точки, дальше которой доверие переходит в другую стадию. Мне не хочется ещё больше неловкости. В неловкости голова замешана, поскольку в голове происходит нагромождение идеалов и символов, и бог знает, чего ещё.
Говорить про кого-то, что он нехороший человек и ему доверять нельзя, прежде подумать надо. Доверие возникает со временем, а времени прошло немного.
Мне кажется, кто-то пытается неожиданными вопросами сбить меня с панталыка, застать врасплох. Не на того напали. Реакция у меня на неожиданные вопросы отменная. Всё сказанное – правда. А несказанное никого не должно волновать. Я не хочу казаться лучше, чем есть на самом деле.
Хожу кругами вокруг да около. И что странно, брожу на безопасном расстоянии. Будто щенок, разглядывающий игрушку. Кто меня этому учил? Никто. Не буду утверждать, что моя каждая мысль продумана, каждое движение заранее отрепетировано, каждый вздох говорит о переживании. Не соглашусь, если кто-то скажет, что мысленно в скоростном режиме проживаю жизнь. На высокой скорости теряется способность управлять процессом.


Рецензии