Крах Часть 2 Глава15

                14

Странное ощущение. Масло, вылитое в воду или порция воды на масле,- какая-то общая граница при этом есть, слияние по необходимости, но никакого смешивания. В эту минуту дошло, та жизнь, которую я знал последние пять лет, закончилась.  Нет, крах не зафиксирован. Другое определение требуется. Может, оттого, что отлистал назад несколько страниц жизни, может, кто в отдушину затолкал ком тряпья, имея намерение таким путём тепло в моём подвале сохранить, всё может быть. Это, «может быть», краем затронуло что-то важное, значительное для меня и, наверное, ещё для кого-то, но не рискую я приблизиться для ближайшего рассмотрения. Не знаю, не знаю. Всё до конца не продумано. Если не продумано, то подписываться ни на что нельзя. Я не авантюрист.
Смотрю прищуренным глазом на Максима, как бы слышу его сипящий голос, источающий неприятие. Не в его я вкусе. Да и ладно. я не женщина, чтобы меня любить. При всей несуразности такого вывода, вынужден признать, что ненужность моего присутствия здесь очевидна.
От безнадёжности вздохнул, прикрыл на миг глаза. Мне ни в жизнь не свихнуться, если бы даже и захотел. Мнение окружающих меня заботит, а это защитный барьер, который мне не перескочить.
Всё-таки, женщинам проще – чуть что, они в слёзы. Какими бы слёзы ни были бы, горькими, сладкими, слезами обиды или радости, они несут облегчение. И лицо, и голос становятся бесстрастными. Оно, конечно, обида или страх любому голосу пронзительность и визгливость придают. Крайностям большого значения придавать не надо. Объяснять что-либо, если человек не готов слушать, бесполезно, настырность может только всё испортить.
Смешно думать, что кто-то намерился увести меня от прошлого. Неоригинально так думать. Можно ли увести человека, взрослого человека?
Самое время исчезнуть с лица планеты. Интересно было бы, только сидел, раз – и исчез. Как Елизавета Михайловна объяснила бы это? Куда лучше провалиться, в прошлое или будущее? Для будущего я не созрел, а попади в прошлое, допустим, когда татары на Русь шли, да имей при себе пулемёт и неограниченное количество патронов, я бы властелином мира стал. Одна очередь, и враг повержен. Я бы и не сам стрелял. Не царское это дело.
Но ведь не один я такой, кто думает об этом. С десяток найдётся проходимцев, готовых с пулемётами отправиться в прошлое, и написать историю под себя.
Думаю, ничего хорошего из этого не вышло бы. Всё сложилось, как сложилось. Что-то подвигает меня уколоть Максима.
Блажь в голове, потому что надоело жить в одиночестве. Остерегаться надо проявлений излишних эмоций. Внешне – всё в порядке, в глубине души – тёмный лес. Эгоист. Вместо того чтобы осознать себя, бежать от самого себя хочется. Нет такого человека, кому могу доверительно сказать, что влюбился. Охренеть можно. Да я ли это?
Можно ли в собственном сознании отделить правду от вымысла видений? Есть ли граница между «то, что есть на самом деле» и зыбким «быть может»? Как охотно и убедительно лгу сам себе, взывая к памяти, стараясь, некоторые куски жизни попросту забыть.
То на всех особ женского пола смотрел с любопытством: в каждой есть что-то неизведанное, то с маниакальным упорством всех примериваю к одной единственной. И сожаление коготками скребётся, прозевал кого-то. Сожаления – это трясина. А трясина - это то, из чего без помощи не выбраться.
Смотрю, не вижу улицу, не вижу домов. Одни спутанные обрывки представлений.
Ярс чем помниться будет, наверное, я здесь перестал колебаться. Перестать колебаться - это состояние крайности: любви или ненависти. Это уже и не воскрешение, это что-то большее. Ненавидеть мне некого, кипеть, исходить злобной слюной, рыть копытом землю,- всё это, тьфу, и разотри. У Максима наигранные манеры: смотрит свысока, слова цедит скупо, слушает небрежно и презрительно.  Насколько проще мне было сидеть с мужиками в бытовке. Да тот же Смирнов или Витёк Зубов сто очков дадут. Максим, ну, выпили, посидели, поговорили, а ночь моя будет. Я даже Демидычу голову щуки принесу, пускай чучело делает.
Стараюсь не думать, и это «не думать» минутами легко удаётся. Но вместо «не думать», необходимость «продумать» ситуацию возникла. Закруглённые фразы, полные уверенной независимости, внутри толкаются, как бы они красиво и твёрдо ни звучали. Увы и ах! Не зазвучат. Лить слёзы по этому поводу не буду. О безопасности думается. Что безопаснее? Конечно же, не высовываться. Держи правду при себе, и не вякай. Прямой дорогой давно никто не ходит, лисьи петли да обходные тропы используются.
Веду себя, как не пойми кто, думаю, рассуждаю, но не всерьёз рассуждаю, не о себе, а так, как рассуждают о чём-то далёком, о посторонних. Тем не менее, впервые понял, что на меня смотрят и видят.
В глазах Максима небрежность и бесцеремонность. Ему много позволено. И так, и этак он поступить может. Как хочет. Я большего не заслуживаю. Узнанное это чувство было не в диковинку, но тут внезапно захотелось выбросить на стол пару крупных купюр, так сказать, расплатиться за гостеприимство, и уйти. Я не крохобор, не халявщик. Я из тех, кто не против помочь, посуетиться ради кого-то, доброе дело сделать.
 Порхают бабочки. Чувствую, как спина зачесалась. Не иначе крылышки прорезаются. Взлечу.  Значит, вот именно, раз женщина не кажется пресной, то запал на неё. Вот и теперь смотрю вслед, еле сдерживаюсь, чтобы не побежать сломя голову. Жаль, что в это время черёмуха не цветёт.
Сомнения не оставляют. Вслух сказать правду боюсь, солгать боюсь. «Нейтрально», шестым советским чувством, тонким до невозможности, врубаюсь в ситуацию. «Врубаюсь» не применительно к нашему застолью. Осторожно, едва дотрагиваясь, каждую секунду готовый захлопнуть перед собой дверь, без опрометчивости, не видя в этом гибельности, превращая мысль в ужа, заползаю и заползаю в чужое пространство.
Играю чувством или становлюсь тем персонажем, которому поверить можно? Не думаю, что произвёл или произведу на Максима впечатление. Успех – это ещё не всё. Зрители должны быть, участники, побеждённые. На пьедестале успеха одиноко стоять.
Мне думается, что в каждом человеке ужиное что-то есть. Власть способна превращать, для выживания, в ужа каждого. Выжить – это, как ни противно звучит, означает, способность придавлено подчиниться силе.
Елизавета Михайловна всё никак не может оторваться от дерева. Приклеилась, что ли? Вырваться на свободу болезненно. Она если и разговаривает, то не со мной. Любой разговор отсчётом из прошлого начинается. Чтобы совершить поступок, нужно последовательно за собой закрыть в квартире несколько дверей. Есть проходные комнаты, в которых двери туда - назад открываются, есть дверь, которая только впускает. Есть и такая, с пружиной, которая выталкивает из жизни, а есть такие двери, открыв которые, одни сомнения одолевают, не понять, куда идти.
Шатающиеся мысли и блудливые, никакой стройности в них. 
Не глядя смотрю на Елизавету Михайловну. Издали видно, что она задумчива и нетороплива. Какое бы решение она ни приняла, спешить не собирается. Разговор с самой собой может затянуться. Не на день или на два. А ветерок холодит. Ветерок остудит.
Высоко, высоко взлетаю в мыслях, потом падаю. Как же хорошо, что мысли не вода, что они не изливаются потоком, не скапливаются водоёмами, что в сожалениях и неуверенности утонуть нельзя, что приливом меня не бьёт в скалу чепухи смысла жизни. И взлетая, и падая, вылетаю из жизни. Вылетаю вместе с воспоминаниями, не в состоянии выразить свой дар. А потребность есть выразить. Потребность множит неудовлетворение. Один прыщик вскочил, второй.
Максим в упор смотрит. Под его взглядом странно себя чувствую. Не странно, а нелепо. А если без «не», есть такое слово – лепо? Не знаю, как себя вести с Максимом. Когда рядом сидела Елизавета Михайловна, знал, без неё – не знаю. Отводить глаза в сторону нельзя, но и неловко делается, когда упорно смотрят на тебя.
Чувствую, непроизвольная улыбка начала растягивать губы.
- Смеёшься? - с угрозой, в которой звучало, чуть ли не презрение, спросил Максим. - Смеётся тот, кто смеётся последним.
«Последним».
Почему выплывшие наверх в «перестройку», обладают приёмами, которые обессиливают простого человека, заставляя его мучиться созданным страхом и своей неполноценностью? Откуда у хозяйчиков эта «психология»? Психолога нашёл: наглость из человека прёт. В торец ни от кого не получал.
Не делаю попытки что-то сказать. Понимаю,- не получится. Хотя знаю, что слова часто возвращают к жизни. Особенно слова нужного человека, с которым как бы случайно жизнь сталкивает. И тогда снова жить захочется. Как тому человеку удаётся вернуть тебя к жизни,- наверное, причину тот человек расчищает. Причину. Причина не монета из клада, которую очистить от грязи веков можно.
Срабатывает некая избыточная предосторожность. Это становится заметным. Оборвать бы концы, и… Всё-таки, хорошо, наверное, встретиться, к примеру, лет через десять с человеком, посмотреть, каким он стал?
Мысль – это тихий разговор. Шёпотом. Шёпот изменяет отношения. Что-то недослушал, что-то ускользнуло мимо ушей, смысл поменялся, да и плевать.
Нравится мне Максим, не нравится, но ни я ему ничем не обязан, ни он мне. Вздох облегчения. Первый вздох, какой ни с чем не спутать, вздох возврата жизни.
Порог переполз? Прошлые страницы перевернул? Как можно перевернуть лист, если не знаю, что писать на нём? Мне кажется, что писать вообще разучился. Буквы помню, а слова забыл. Прозрение какое-то для решения надо. Математическим складом ума обладать. Склад – это место хранения всего сейчас ненужного. Память подходит под определения склада. А я кладовщик.
Связка ключей звенит. Не связка, а птичка тенькает. Может, не птичка, а осколки меня самого в мешке дребезжат?
Слышу, значит, живой. Не тот, кем был вчера. Никак в голове не прекратится спор меня вчерашнего со мной сегодняшним. Спор бесконечен, ни о чём. Что-то надо сделать, чтобы сегодняшнее не навредило вчерашнему. А что во вчерашнем было такого хорошего? День переходит в ночь, ночь перетекает в следующий день. Если, допустим, решил навредить себе, то, к бабке не ходи, найдёшь способ измазаться.
Жизнь измеряется приливами и отливами. Идут дни, уплывают недели. Ну, не в календарных листках жизнь хранится. Смотрю, не мигая глазами, угрозу вижу, но ни сообразить, ни понять не могу.  Не за что ухватиться.
Одними и теми же словами себя оправдываю и ими же осуждаю. Облако на небе странную форму принимает, будто палец высовывается. Ноготок просматривается. Тянется, тянется. А направление ко мне в лицо. Ноготок остренький. Таким ноготком резервуар проткнуть можно. Ну, вытеку сам из себя. Одно хорошо, в той лужице рассмотреть дно можно будет, тряпкой воду собрать, выжать тряпку над ведром.
Спустя время, высохнет то место. И не вспомню, что меня напугало, отчего проваливался по колено в болото жалости к себе.
Говорят, начать любое дело трудно, но не менее трудно и завершить начатое. Трудно начать любить, больно ощутить себя брошенным. В виски будто шурупы вкручивают.
Неуловимым движением палец облака ткнулся в середину лба. Точечное прикосновение отозвалось гулом. Было тепло и спокойно. Приятная дрожь передалась мне. В глубине зарождался вихрь, растекался волнами. Что-то перетекало в меня. Начало расти возбуждение. Почувствовал себя озабоченным подростком, разрядки хотелось, хотелось настолько мучительно, что сил терпеть не оставалось. Заёрзал на скамейке, усмиряя неудобство. «Женщину утешают в постели». Навязчивое ощущение усиливалось. Мне нужна женщина. Сейчас нужна. Со стороны наблюдаю за собой: пожевал губами, прикрыл глаза. Лицо напряглось. Силюсь заговорить, но не могу произнести ни слова. Морок накрыл. Потом внезапно пропало это желание. Никак не понять, почему жар сменился растерянностью.
Всплывшая в памяти картина могла добить. Сжал зубы, помотал головой. Коньяк с особой добавкой.
Вроде бы, не осталось сил удивляться, возражать, отвечать самому себе. Никто не знает про меня то, что я сам про себя знаю.
Без предварительной подготовки, без внутреннего перелома, без борьбы с самим собой невозможно воздвигнуть новый мир предположений.
Всё понимаю, и ничего не понимаю. Откуда-то ветерок донёс запах гнили. Такой запах стоит в покинутых людьми домах. Вонь чего-то прокисшего. Могут так, когда-то наполнявшие этот дом умирающие отношения, так смердить?
Восприятия на уровне инстинкта. Значит, способность сопротивляться не пропала.
За спасение награда полагается. Женщина – она всегда, как трофей. Каждый мужчина хочет только одного, хочет покорить женщину. Хотеть не вредно, вредно не хотеть. Вредно остаться как бы подстрочным примечанием, как бы тенью женщины. Меня мгновение загипнотизировало. Назад возвращаюсь, застыл на месте, пытаюсь продвинуться вперёд. День уплотняется в минуту, год – в день. Длинная-длинная вереница костяшек домино, выставленных в замысловатый узор, уходит далеко за горизонт. Где-то там переход, спусковой механизм – последняя доминина ударит по нему. Награда тому, кто первым ткнёт пальцем в первую. Так не костяшки домино расставлены, множество людей стоят в очереди за счастьем. Палец в мой лоб ткнул. Мне не надо награды. И шантажировать я не буду. Ясное дело, не центр вселенной я, чтобы всё крутилось вокруг. И отвлечься не получается. Всё когда-то заканчивается. И хорошее, и плохое. Никак не могу собрать себя в целое. Собрать – это значит, что отдал, что получил, попытаться из того слепить себя. Что отдал, оно больше того, что получил?
На это должен ответить тот, кто ведёт подсчёт. А кто он? Господь бог? Не верю, что у него закреплены посланцы за каждым человеком. Не верю. За избранными, может быть, и закреплены. Мне выбирать, куда себя отнести. По этому поводу никаких мыслей. Совсем никаких.
Даже если начать перескакивать через отрезки времени сразу, не зацеплюсь за что-то, удостаивающее внимания. Похожу на маятник, раскачивающийся между реальными событиями и вопросами. Вопрос,- за ним последует «отказался отвечать». Хотел сказать, что не отказываюсь отвечать, а просто не знаю, не знаю, на что отвечать. Была бы у меня куча денег, я бы потратил их, чтобы остаться неподвластным времени. Хотя, на кой чёрт - это нужно, когда вокруг всё станет другим, чужим. А перед чужими чего корчить из себя уверенного типа?
Не умер Данила, а болячка его задавила. Кого я хочу провести? Смотрю как бы мимо всего, как бы за пределы настоящего. Когда это настоящее призрачным сделалось? В пятницу? Сегодня воскресенье. Три дня, которые перевернули судьбу. Десяти дней хватило, по утверждению Дина Рида, чтобы перевернуть мир. Моя судьба и мир России - они равнозначны? Солнце ведь встаёт не из-за того, что петух прокукарекает.
Порой приход мысли застаёт врасплох. Навязчивая картина, настойчиво маячит перед глазами образ Елизаветы Михайловны. Она обещающе улыбается, она дразнит.
Дыхание сбилось, в горле саднило. Ощущение, будто набух в глазах мешок со слезами. Ощущение похожее на то, с каким заходишь в пустой дом после похорон. Спутанные обрывки представлений, не создавая полной картины, тем не менее, будили всё новые и новые образы. Какая-то мысль, которую требовалось высказать, но высказывать которую не хочется, наполняла досадой. Хочу что-то сказать, даже прижал обе руки к сердцу, но в голове было до странности пусто. Только что казалось, голова набита под завязку, а тут не найти ни одного слова.
Закрыл глаза, почувствовал опустошение. После наплыва страсти, необычайная слабость, от которой тело как бы делается невесомым, переходит в тоску. Перед глазами то пролетали яркие искры, то колыхались чёрные пятна.
Сетка паутины, попавшая в эту сетку муха, я - паук. Никто не имеет права быть против того, на кого навалилась сила страсти. Эта сила объединяет и чистых, и грязных, и праведников и преступников.
- Что-то стало холодать, не пора ли нам поддать? – сказала, подходя, Елизавета Михайловна. - Неба много, воды много, простору – объешься, а не мило. Что-то замёрзла в последнюю минуту.
- Сейчас согреем,- Максим услужливо наполнил рюмки. Улыбнулся, облизнулся, как сытая довольная кошка, налакавшаяся молока. - Дебет-кредит, приход-расход. У меня всё точно, как в банке. Если в долг кому даю, записываю сюда,- Максим похлопал себя по лбу. - У меня всё по алфавиту.
Проходя на своё место, Елизавета Михайловна опёрлась на моё плечо. Максим оборвал себя на полуслове. Улыбка услужливости втянулась вглубь его лица: сошла с губ, утекла совсем. Были морщинки, и пропали. Глаза словно остекленели.
Я же, наоборот, почти ощутил прилив сил. Каким бы ни было прикосновение, слабым или мимолётным, но оно было. Это ведь настоящее искусство умения касанием вызывать отклик. Это дар. Наверное, если бы стояла ночь, ни Луны, ни звёзд на небе, в темноте взметнулся бы сноп искр, взметнулся и пропал бы. С тривиальной точки зрения сужу. С той точки, которая подходит обычным людям. Что, хочется быть другим? Чтобы стать другим, нужно пройти обряд посвящения. За посвящение заплатить надо будет. Может, я уже плачу?
Рассчитывать на чью-то помощь не приходится. Но когда рядом человек, с которым можно разделить ожидание, это хорошо. В минуту откровения всегда говорится про последнюю минуту. Только никто, ни один, переступивший порог последней минуты, переживший это щемящее состояние, «до» и «после», о своих изменениях не рассказал. Не так-то всё просто. В этом мире всё не просто. Чувство неловкости и смущения мешает? Что остаётся за последней минутой,- тайна. И человек, взваливший на себя непосильную ношу последней минуты, должен выглядеть измождённым. Но ни я, ни Елизавета Михайловна не казались таковыми. То есть…
На языке вертится множество вопросов, но задавать их нужно не сейчас. Боюсь я задавать. Если Максим поймёт, если, не дай бог, Елизавета Михайловна чуточку моих мыслей из головы вытащит, то не избежать выяснений. Не нужно напрягаться.
- Будем,- сказал Максим и залпом выпил содержимое рюмки.
Я сделал глоток, подсчитывая про себя вероятность, точнее, невероятность отпущенных минут. В голове скребли и шебаршились мысли.  Вероятно, я раздумывал долго, долго держал пустую рюмку на весу, поскольку Елизавета Михайловна с любопытством уставилась на меня.
- Ну, чего, Максимушка, я пришёл. Протопил немного нашим гостям жилище, и пришёл. Не с пустыми руками,- говоря это, Демидыч выставил на стол бутылку с коньячного цвета содержимым. - Для сугреву, для знакомства.
- Вовремя. Молодец, старик.
- Молодец был лет двадцать назад, а теперь, чего уж там…
- Не прибедняйся.
- Налей-ка мне ушицы, да плесни чуток.
-Чего в конторе говорили по поводу утонувшего?
- Так, ну выпал с лодки, пьяный был. Резко разворот сделал. Опять говорили, что ограничить продажу спиртного надо.
- А что, делегаты ни при чём? Он ведь их сопровождал, двое суток пьянствовали. Они с ним в лодке были. Кто рулил? У тебя курево есть? Я свои все спалил.
- Жопа ты жадная, Максимушка.
- Какой, на х…,- Максим осёкся, озлившись, покосился на Елизавету Михайловну.
- Ну, выпьем за дружбу,- поднял свою рюмку Демидыч. - Всё остальное херня поганая.
- За дружбу выпить не грех, и чокнуться не грех,- это я сказал, чтобы как-то увести разговор в сторону от здешних разборок. - Дай бог не последний раз сидим.
Вернее, будет сказать, последнюю фразу я пролепетал, перебирая в голове собственные проблемы.
- Оно так, оно так,- высказался Демидыч,- только, как понимаю, строить не будут.
- Ни хрена ты не понимаешь,- сказал Максим. - И никогда не поймёшь.
- Максимушка, утри сопли. Сам слышал, что проект сворачивается. Это без мелких частностей. Не с того конца дело началось.
- А я…
- Если не пристрелят, то умрёшь в зените славы. Как говорится: не протянешь руку – протянешь ноги.
- Ну и комплименты у тебя, Демидыч.
- Комплименты не мастак говорить, Максимушка. Комплименты барышни на уши вешают, чтобы побыстрее уложить её в кровать.
- Охальник ты, дед. При женщине и такое…
- Мы ж свои люди. Чего там прикидываться овечкой. Как это говорится: жизнь – игра. Не живём. А играем. У вас троих глаза игроков, а кое у кого и соответствующая репутация. Я-то мелкая сошка, подай – принеси.
- Ты словоблуд дед. Нахватался, между прочим, слов. К тебе присмотреться надо. Ты не из тех, кто каждую страницу начинает со слова «Доношу» ?..
- Между прочим, Максимушка, в этом ты мне сто очков форы дашь. Прочего как раз и нет. Мне твои хитрости по фигу.
- Так говоришь, не приняли решения? А что не понравилось?
- Пользы не увидели. Кроме дружеской посиделки, ничего акромя. Леса нет, посёлок на семи ветрах. Опять же, место мистическое.
- Ну почему же?
Я откровенно рассматривал Демидыча, и он не испытывал никакой неловкости в этом. Характер полон некруглости.  Мне думалось, что Демидыч во лжи несильный. Он из тех, кто может вогнать в зависимость и в никчемность, потому что это, можно сказать, единственное, что он хорошо умеет делать. Из коротких реплик понял, что дело, ради которого нас сюда послали, не выгорело. Мне-то всё равно. И Елизавете Михайловне тоже: баба с возу – кобыле легче, в смысле, летать сюда строить, приятного мало. Нас никто не встретил не из-за того, что все уехали на рыбалку, а просто мы не нужными оказались. Я ухватился за эту поездку обеими руками потому, что возможность проветрить голову появилась. Это же хорошо, побыть там, где никогда не был. Помню, у меня коленки затряслись, нутро ходуном заходило, от возможности сменить обстановку.
И теперь, не пойми, что, мерещится и мнится. В игру, точно, не играю. Как говорится, порхать между огнями, не подпалив крылья, мало у кого получится. Уеду отсюда, постигну, увяжу что-то с чем-то. Скорее всего, всё так и останется, ничто из теперешних впечатлений не осядет, не отстоится, надолго не удержится в памяти.
А как же с Елизаветой Михайловной? Мои метания не убавляют любопытства к ней. Здесь не просто чувственность, а пробудившееся стремление к наслаждению.
Кого-то, может быть, такие поездки и очищают, как же, глаза по-новому открываются, суетливость проходит, что-то немилое становится симпатичным, а только сомкнётся снова жизненный круг, и всё снова бессмысленным станет. Почему так, в ответ, что и остаётся, так пожать плечами.
А Максим тот ещё жук, не друга встречал, а нас конкретно, водилой прикинулся, почву зондировал.
Жук не жук, но делиться задаром ни с кем не будет. Хозяйчик,- он своего рода – оборотень. Он думает, что мы заплатим ему по счёту. Цену, что ли, вот-вот предложит?  Думать за себя и за противника, хотя бы на несколько ходов вперёд, он не научился, а мне не хочется. С равными, куда ни шло, Максим разбирается, а проигрывать не любит.
Таращиться мне на него небезопасно, ответный взгляд холодный и грозный. Нет, но ведь за любезность платить не надо или надо?
Поймал себя на мысли, что размышляю о ситуации как о свершившемся факте. На протяжении двух дней решали что-то типа головоломки, состоявшей из нескольких фрагментов. В головоломку входили и наши отношения с Елизаветой Михайловной, и рыбалка, и ожидание. Я видел каждую деталь в отдельности, а как всё это сочетается и взаимодействует с другими деталями, меня не напрягало. Пускай, кто-то другой разглядывает полную картину. Я знал, что буду делать, а главное – как именно делать, чтобы, собирая вещи, ничего не забыть, и не опоздать на посадку. Так или иначе, завтра можно будет улететь. И это хорошо. В смысле, что ничего хорошего, миссию не выполнили, бумаги не подписали. На душе должно быть муторно, но почему-то захотелось выпить.
Демидыч раскупорил свою бутылку.
- По пять граммов. Целебная, на травах. Настроение и всё остальное поднимет.
- Не, дед, после того, что сказал, у меня не поднимется.
- Оно так, телега не самолёт, сама не взлетит.
- На ходу копыта подрезают…
- Я стар для тихих игр. Спросил – я ответил. Моё дело натопить, холодильник заполнить. Встретить и проводить.
- Проводы долгими были? Что ещё хорошего скажешь?
- Не целовались.
Во время этого диалога Елизавета Михайловна задумчиво постукивала пальцами правой руки по столешнице. Вроде, как и похолодало.
- Давно дождя не было,- проговорил Демидыч. - Дождь на овсы хорош. Только здесь не сеют, не пашут.
- Деньги лопатой гребут,- зло ответил Максим.

                15

О законе парности событий я ничего не представляю. А такой есть. Пришёл – ушёл, свет – темень, дал – взял. Сказал правду – соврал. В законе парности каждый определённую фазу переживает. Кто-то легко с одного уровня на другой проскакивает, кто-то застревает, не известно почему.  Подсознание молчит по этому поводу. Теперь я могу себе позволить такую непонятливость. До тех пор, пока светит солнце, за каждым человеком следует тень. Тоже парность. Тень и человек – система. Чтобы понять это, надо быть гением, надо понять, для чего ты рождён, зачем таскаешь за собой тень, чего тебе отпущено природой больше. Вообще-то, не гением надо быть, а просто смириться с тем, что мир устроен несколько иначе, чем ты представлял его себе, и тогда отыщется способ приспособиться.
Готов замолить все грехи, и мнимые тоже? Не любыми, правда, способами. Почему? А, наверное, потому что нет таких воспоминаний, которые хотел бы вернуть. Вернуть и вернуться совершенно разные состояния. Я-то стараюсь больше слушать, ведь чрезвычайно интересно узнать иное мнение, отличное от моего.
Какая разница, что мною в это время двигает: злость или радость?! Глаза глядят, нос улавливает запахи, что с того, что внутри никак не успокоится мой двойник, под черепушкой он обитает или прячется за каким-то там ребром? Ему охота чужие души разгадывать. А я, что, я – как все. От меня вреда не так уж и много. Это, с одной стороны.
С другой стороны, не спрашивает никто ни о чём, и тут необъяснимо чувство вины выползает, и доходит, что переживания и обиды у каждого – тьфу, разотри и выплюнь. Раскрывать свою тайну не буду. Что скажут люди? Да от этого одного, что скажут люди, уже чувствую себя подопытным кроликом.
Ситуацию каждый оценивает по-другому, не как мне могло представляться. И отмщение за несуразности может быть. Одно следует за другим. Если накануне было слишком хорошо, то продолжаться «хорошо» до бесконечности не может, каким бы гармоничным ни был бы мир. Нет устойчивости в человеческих отношениях. Парадоксален мир.
Порой мне кажется, что я, слушая, схватываю не только основную мысль, но и улавливаю нечто большее. Но ведь нечто большее, это всё рано добавка к чему-то основному. А что основное, что наверстать хочу? Чтобы никакой нервотрёпки, никаких мучений, никаких поисков, бесплодных ожиданий. Всего хочу и сразу. Хочу, чтобы пелена спала с глаз, а лечащее время длилось не дольше мига. Если бы и потребовалось лавировать, приспосабливаться, находя в этом своё место, то плохое было бы всего лишь фоном. Красивым фоном – закатом ли, восходом солнца, морским простором. Чем-то таким. И с проблемами чтобы враз можно было разобраться. Я, честно сказать, могу выкинуть такое, что хоть стой, хоть падай. Особенно когда мне охота покрасоваться.
Жаль, что голова не держит умные высказывания, вычитанные в книгах, а то бы блеснул.
Чем? Помню, в детстве меня сильно удивило, что если два магнита сблизить, то в одном случае они притягиваются, а в другом – отталкиваются. И отталкиваются, сдвигаясь в стороны, будто затылками норовят сойтись. А затылок не всякое животное подставит. Я тогда любил за животными наблюдать. И не только за животными. Уже в детстве начал отдавать себе отчёт о том, насколько разительно отличаются люди и по внешности, и по отношению друг к другу. Мне теперь думается, что тогда я начал вырастать из того мира, не приобщаясь ни к какому другому.
Вспомнить бы, какие обещания тогда принимал? Раз забыл, то те обещания ничего не стоили, и нечего тогда клясть жизнь, что она не такой вышла. Жизнь как жизнь, и идёт она свом чередом.
Одно колесо катится по правому рельсу, параллельное колесо жизни катится по левому рельсу. Интересно, если будущее приближает правое колесо, то прошлое волочится по левой рельсине, а между что?
Я не хочу знать, что находится между. Поскольку меня не приготовили к управлению серединным состоянием, состоящим из бесконечных повторений.
Мели Емеля, твоя неделя! Горя настоящего не нюхал. Не слишком ли поздно начинаю размышлять? Что, перенастраиваю душу?
Время ведёт игру, человек ли со временем играет, кто знает. Да и зачем это знать. Время и горе безжалостны в любом возрасте. Подробности всегда безрадостные. Не нужно углубляться. С «без» или без оного жить надо. И не всякое слово, которое вертится на языке, выпуливать слушателю в уши.
Хочется безразличия, хочется пожать плечами и сказать: такова жизнь, никто не совершенен. А хотелось бы. Сильным хочется быть. А жизнь что, её сахаром не надо посыпать, жизнь надо глотать такой, какая она есть. Почему-то злить начинали мои придумки. Вроде бы и наплевать, а как бы и нет. Как по справедливости рассудить, если неизвестно что возмущает? Сам заинтересовался выдвинутой теорией, которая основывалась на моём мнении.
Сидим. Пьём. Уху едим. Что думает Максим, что знает Демидыч?
Правый глаз, левый глаз. Один серо-голубой, другой тоже серо-голубой. Парность. Время ведёт игру. Совсем безразличный тон сказанного. Сколько бы ни произносил фразу, в непрестанном повторении, каждый раз нахожу подкрепление. Ничего не случилось вчера, ничего не произойдёт и сегодня. Вчера ничего не было и, одновременно, много чего было. Вчера можно постичь с сегодняшней кочки. Как бы там ни было, мир полон возможностей. Всё, в конце концов, утрясётся, всё займёт свои места, стоит только чуть подтолкнуть. А терзаться из-за того, чего не в силах изменить, глупо. Бесполезно требовать от окружающих соответствия своему настроению. Так-то!
Один достойный человек должен составить, как говорилось раньше, счастье другому достойному человеку. Достойный я, бестолочь, тупой – не могу себя оценить. Не всегда верно понимаю, если женщина говорит «нет», то это иногда действительно нет, а иногда и что-то другое.
Всё раздваивается, всё манит и делается недоступным. Странный вихрь налетел. А я, а я пытаюсь дотянуться и дотронуться, пытаюсь сбросить одеяло. Лицо бесстрастное. Воображаемая женщина, подобно матрёшке, заключает в себе набор схожих кукол-болванчиков. Умельцы из двенадцати куколок набор составляли. Женщины сливаются. Вымышленные и настоящие, удержать никого не могу. Неужели меня тени окружают?
Где-то я сильно наблюдательный, а где-то слеп, не хуже курицы запёртой в чулан. Наверное, всё из-за ощущения, которое делает глаза пустыми и далёкими. Ничего не хочется. Даже двигаться не хочется. Вру, мысленно выбираюсь из тёмного чулана. Перенестись бы в гостиничку, и сидеть бы друг напротив друга. Замереть так, чтобы не сдвинуться, чтобы жар поглотил обоих, чтобы лицо женщины осветила улыбка, чтобы подрагивали веки, чтобы полёт ощущался. Я и Елизавета Михайловна.
Чувствую взгляд, чувствую тепло руки. Мы оба как будто стали одним раскалённым шаром.
От этого видения не хочу открещиваться. Подобное надо пережить и прочувствовать. В голову не приходит, что что-то надо считать нормальным, а что-то нет. Вроде никогда не думал, что необходимо как-то оправдывать для себя принятые решения. От чего-то я должен отступиться. Без придыхания и возмущения подумал об этом. Голос. Снова слышу чей-то голос. По сравнению с предыдущим этот голос немного изменился, стал чуть более резким, требовательным. Грех смыть требуется? Не могу находиться рядом с женщиной, оставаясь равнодушным. Жизнь, как река щепку, принесла меня к женщине. Странно, происходящее имеет название – любовь.  Созрел для обожания, а со стороны это видно? Физическое влечение, ладно, как-то скрыть можно. Для чего поехал? Стремился убежать от своих тайных и явных грехов, хотел побывать в спокойном месте. Самое спокойное место находится внутри самого человека, она называется пустотой. И человек, живя свою жизнь, заполняет ту пустоту всевозможными приобретениями – машиной, домом, безделушками, другим человеком. Открытие сделал! Как же! Не было бы пустого места внутри человека, не за чем и накопительством заниматься, и не перетаскивал бы человек с одного на другое место свои ощущения, пустыми тревогами не напрягал бы сердце. Само сердце из двух половинок состоит. Я не больно разбираюсь в анатомии, но из школьного учебника помню, что какие-то левые и правые желудочки есть в нём, и где-то замкнутое пространство – место хранения души. Всё не работает одно без другого.
Поправка требуется. Вдруг оказывается, что любя одну, полюбил другую. И вины не чувствую. Мозги не включаются, оттого возникла неаппетитная каша. Не понимаю своих намерений. Но ведь впервые почувствовал способность двигаться дальше. Хочу сказать, что Елизавета Михайловна отворила внутри меня дверцу, прежде наглухо запёртую, и я окрылён возможностью снова впустить кого-то в свою жизнь. Что-то явно происходит. Понятия не имею, что.
Смотрю и ничего не вижу. Не вижу того, что хочется увидеть. Надо смотреть не совсем обычным способом. Каким?
Нет, я не удручён ничем, чтобы из меня агрессия полилась. Уж против Елизаветы Михайловны, точно, никакой агрессии не будет. Максим – временно присутствует. Чувствую, что голос внутри меня стал увещевающим, терпеливым. Обида если и есть, то глубоко запрятанная. Правильно, чтобы лучше понять ближнего, тянет поддаться внушению, только вреда или пользы больше от этого? Смириться надо, не каждый раз будет выходить так, как хочет левая нога.
Я – малоэмоциональный, забывчивый, тугодум-медлительный, невпечатлительный, не поддающийся обману; мне вроде бы нет никакого дела до неудачников или выскочек, я, конечно, нетерпелив. Но не суетлив. Ну и накрутил! Такой золотую стружку с действительности не снимет.
Мне изменяет хладнокровие. Ревность начинает стремительно теснить самообладание. Губу надо прикусить. Поступки человека тесно связаны с тем, кто он такой. Кто я такой? Кое-что про себя знаю, многое открывается как бы вновь, но, думается, нет такой силы, которая приостановила бы процесс узнавания. Я – недобравший молодости тип. Многих бесит моё молчание, некоторых заводят мои продолжительные рассуждения. Всё это тремя словами определяется – скучный я человек. Я не обижаюсь. Чего обижаться, не самолюбив, на самолюбие уйма особого времени надо. Да и самолюбив или нет, как говорится, выше головы не прыгнешь, а игра с жизнью в жизнь – обман, так как итог всегда известен.
Меня вот всегда опоздание хотя бы на десять минут бесит. Тот, кто опаздывает, считает себя лучше. Лучше, хуже, выше, ниже,- какая разница? Тоскливо и тревожно. Возникло чувство, что крохотный огонёк-теплячок вот-вот потухнет.
Но ведь и Максим мог когда-то испытывать подобное, и Демидыч, и Елизавета Михайловна. Раньше, в другой жизни, с кем-то. Не может человек прожить жизнь, и ни разу не произнести фразу: «Я люблю тебя». Как эти слова слышит другой человек?
Приятно, когда кто-то заботится о ком-то, приятно, когда тобою любуются. Это всё на физическом уровне. А ведь есть и моральный уровень, внутреннее ощущение, внутренняя готовность к измене, которую останавливает обязанность.
Максим старается скрыть своё недовольство. Он угадан и как бы даже с равнодушием угадан. Наверное, бесит, когда на тебя с улыбкой смотрят и с некоторым сожалением. Обычность это или что иное, сразу не поймёшь. Максиму всё должно принадлежать, а, получается, остался ни с чем. Огорошил его Демидыч. Недолюбливают друг дружку.
Как он отреагирует на слова, если скажу, что боюсь баб? Разомлеет? Скривит губы? Может, он только-только вчера почувствовал, что есть другая жизнь.
«Мне надо быть там, где я хочу быть». Наступил или наступает конец, я не хочу сидеть за этим столом, сознавая свои грехи, не хочу полниться чувством, если не страха, то предстоящей потери.  «Трофейная женщина». О ком это я? Максим вилкой гоняет по тарелке колёсико колбасы. Челюсти двигаются в такт мыслям. Его злоба направлена на всех, кроме себя. Себя винить нельзя. Когда корова жуёт жвачку, у неё в голове никаких мыслей. Жевать надо надёжно и наверняка.
Полную уверенность в себе можно сбить двумя словами. Неинтересно сидеть в компании, где ничего нет общего. «Ничего» каждый чувствует по-своему. Это «ничего» заставляет сердце биться неровными толчками. Не сидеть бы надо, а идти, идти за тем, кто что-то даст. А кто, кроме Елизаветы Михайловны, мне что-то даст?
Перебарщиваю. Бредовые мысли рождают нечеловеческие образы. Мысли жалят, проникают под кожу, вызывают ноющую боль. Каждый образ повторяет черты каждого, даже подбадривающие улыбки одинаковы. Не понять, много или мало прошло времени. То время летело, то остановилось, когда щуку поймали, а теперь оно мечется, заставляя к чему-то прислушиваться. И не просто так прислушиваться, а что есть силы вслушиваться, напруживая уши. Никто не ответит, чего жду. И не знаю, чего ждёт каждый. Потяжелели ноги, заболели глаза. Яда мне подсыпали.
Новый день начинается с возникшего ощущения, что он всего лишь продолжение дня вчерашнего. А вчерашний день бежал, да не убежал. Вчерашнее хорошее и плохое, словно ничего необычного в этом и нет, будит интерес. Будит да никак не пробудит. Неволк в волчью стаю принят не будет. И в стаю ворон чужая птица не прибьётся – заклюют. Будит, будет, как дятел долблю сушину. Одно и то же. Как бы я не хотел, но раз другой породы, капля другого духа во мне есть, то я враждебен всему тому, что соответствует стае. Стая – это власть.
Какая власть у Максима надо мной? Плюнуть и растереть. И у Демидыча нет власти, кроме как выселить. А у Елизаветы Михайловны есть власть. На основании чего делаю подобные выводы? Я ведь стараюсь соответствовать. Соответствовать, значит, быть продуманным.
Женщина должна быть именно той, с кем хочется быть. Я не инструмент для ублажения, она не средство для снятия напряжения. Женщина не должна вызывать сомнений. Широко открытыми глазами нужно на неё смотреть, смотреть с любовью и надеждой. И не оборачиваться назад.
Сколько я накопил в памяти образов и картин, и все те образы принадлежат только мне. Никто не состоянии срисовать их. И я сам, если бы и захотел, думаю, на сто процентов в те ощущения не перенёсся. В детстве, бывало, проснёшься и думаешь, что вчерашнее сном было. А потом понимать начинаешь, что жизнь не сон, что постоянно что-то менять надо. И что интересно, никаких галерей строить не надо для образов памяти, не нужно дырявить стены, развешивая картины, не нужно ракурс необычной перспективы выбирать,- раз, шторка приоткрылась, и часть воспоминаний перед глазами. Но ведь часто вспоминается совсем не то, что нужно.
Помню, как соседка сказала: «Понравился мужик, я себя не стараюсь сдерживать». Но ведь я тоже не вчера с дерева слез. За любыми словами ничего дурного нет. И потом, в конце концов, каждый делает со своей жизнью что хочет.
Через какие сита проходят воспоминания, как происходит расклад на нужное и ненужное, кто дозировано выдаёт видения? Совесть, что ли, в этом задействована? Совесть – это стыд, это раскаяние. А воспоминания почему-то чёрно-белыми красками раскрашены. Что, совесть других оттенков не приемлет?
Беспокоит какая-то мысль, не в силах сдержать её. Встать бы, да и пойти, а куда? Куда бы ни пошёл, потащу с собой свои мысли. Мысли вкуса не имеют. Или имеют? Кто-то сказал, что в реке обиды брода нет. Нет брода, можно на лодке переправиться, можно переплыть. Можно напиться и забыть. Ну, уйду в будущее, зная, что прошлое будет таким, каким я его оставил. И что? Нет, разум – удивительная штука, он до поры до времени сохраняет в сердце ощущения. Хорошо бы, возможность была изредка мыслям прочистку делать, чтобы чужая жена не казалась слаще, чтобы намёка на зависть не возникло бы, чтобы радовался тому, что есть. Чтобы возможность всегда была реку обиды переходить. Мне одинокому и жалкому нечем больше заняться, как копаться в отражении представлений. Судьбе будет угодно, получу всё.
Это «всё» таит в себе опасность. Опасность надолго – это плохо. Мне теперь всё равно. Я в неизменном состоянии. Мне здесь начинает нравиться. Выходит, я – счастливый человек. Счастливый – что в рот ни положи, всё мёдом будет.
Перетерпеть надо два дня, а там всё вернётся на круги свои. Буду ждать отпуск. А отпуск, как говорит Лёха Смирнов, это холодное пиво и горячие бабы.
Неумно с моей стороны и, может, ни к чему, но тянет поговорить. Тянет, кто мешает – говори. Сначала определи, отчего стал задыхаться, отчего неуклюжесть свою почувствовал, когда веселье кончилось? Почему уже давно день не начинается с мысли: «Я сейчас там, где хочу быть»?
 Меня притягивают выпуклости и изгибы в женской фигуре. Елизавета Михайловна. Кем мы друг для друга есть? Растёт напряжение. Мгновенная искра пробежала между нами, предохранитель перегорел, время замерло. Не могу я находиться рядом с Елизаветой Михайловной, оставаясь равнодушным.
Я добился её. Чем-то привлёк внимание. Но ведь не лез из кожи. Я просто не смог отказаться, когда мне предложили лететь в Ярс. И Елизавета Михайловна будет решать, продолжать ли отношения. Через два дня она будет смотреть на меня другими глазами, если вообще будет смотреть.
Сколько раз мужик наступает на одни и те же грабли? Сколько раз обманывается обманывая? Сколько раз он чувствует себя никчемным одноразовым производителем, неинтересным и сомневающимся.
А всё оттого, что мысли прогнать нельзя, голову, тем более, не заменить.
Я о своих планах помалкиваю. Не потому, что скрыть что-то хочу, просто мне всегда казалось, что переведённые в слова планы, останутся просто звуками, которые сотрясут воздух, и исчезнут. Потому что найдётся более ушлый, кто мои намерения сделает своими.
Ничего вроде бы не произошло, но почувствовал, как горят уши, щёки, сердце и мозг. Попросил бы кто пробежать сто метров,- не смог бы, ноги ватными стали. И дышать трудно стало: по какой-то причине воздух никак не может войти в грудь.
Вроде бы в рюмках «нолито», вроде бы всё хорошо, подумаешь, три дома не построят на краю земли. Но ведь Демидыч останется заведовать «Домом колхозника», и Максим набирать силу предпринимателя будет, и Ярс останется на своём месте, и мы, Елизавета Михайловна и я, домой вернёмся, но почему-то некоторое время сидим молча. Молча подняли рюмки, молча сдвинули их, секунду подержали у губ, не решаясь сделать глоток, сказать слово. Но каждый, я был уверен, о чём-то подумал.
Хорошо, наверное, что ушами невозможно услышать произносимые сердцем слова. Нет, наверное, если сильно захотеть, то можно уловить необыкновенный стук сердца, в ответ на который, мысли подобно сухим листьям, дуновением извне, станут слетаться в кучу, вихриться, взмётываться. И слух тогда на нечеловеческом пределе услышит самое важное.
Тишина в какой-то момент может показаться последним ужасом, замыкает в отчуждённое молчание, которое проходит, не оставив следа. Тишина отрезает тень от человека. Я, понятное дело, не из тех людей, которые всем вокруг внушают чувство, что каждый из присутствующих – самый важный и необходимый человек на свете. В моих глазах быть особенным – это что-то.
Я помню те минуты, мурашки бегали по коже, когда Елизавета Михайловна смотрела мне в глаза, впитывала каждое моё слово, ласково гладила своими пальчиками мою руку. Тогда она что-то вообразила. А я?
Схожусь с людьми по необходимости. Это от природы, а не от собственной глубины. Не проходит ощущение, что должен быть не таким, должен иметь других друзей, жить какой-то другой, потрясающей жизнью. И вот угодил в другую жизнь, та, прошлая, с которой расстался пару дней назад, замерцала россыпью далёких звёзд.
Трудно избавиться от наваждения. Перегореть для этого надо. Сижу, по-хозяйски выложил локти на стол. Мне плевать, если кого-то раздражаю.
- Как я поняла, планы изменились, и строить мы здесь не будем? – не то спросила, не то констатировала Елизавета Михайловна.
- Выходит, что так,- размеренно, почти без интонаций, не сводя с женщины глаз, ответил Максим.
- А знаете, это хорошо. Ярс мне не понравился. Ходила сегодня и думала, кому взбрело в голову здесь строить? Небо низко, представила, как зимой здесь ветра гуляют – бр-р-р. Не хочу. Спросили бы меня, совершенно откровенно отговаривать стала бы. С одной стороны – красиво, простору много, а с другой – холодно, неуютно здесь. Чтобы заметить это, не нужно обладать каким-то особым острым зрением. Я бы,- тут лицо Елизаветы Михайловны сделалось каким-то мечтательным, оно стало отражать свет. - Я бы дома строила только одноэтажные и только там, где тепло.
- Согласен,- Демидыч хлопнул себя по колену. - Земли у нас полно. Хватит плодить города. Самое плохое всё от городов. Батьку моего раскулачили, выслали на лесозаготовки, оторвали от земли, слава Богу, уцелел, так он и через двадцать лет, как напьётся, так одно, бывало, повторял: «Эх, мне бы три гектара земли».
- А на что человеку три гектара земли? - презрительно скривился Максим. - Человеку за глаза хватит и два квадратных метра. И не города раскулачивали, а большевики. Революцию устроили. Коммунизм и Советская власть – это и есть большевики. Счастья они никому не дали.
- Хватит вам пинать прошлое. Ещё неизвестно, как запели, окажись в том времени, в тех условиях. Что такое счастье, что такое жизнь, поймёшь, если поймёшь, в последнюю минуту. - Меня почему-то зло взяло. И я хаял прошлое, с не меньшим рвением ругал теперешний беспредел, но та интонация, с какой Максим переплюнул через губу слова о двух квадратных метрах, о счастье, покоробила. - Не было бы революции, и нас не было бы. Жили другие бы люди. Чего ныть: бесплатно выучили, чему-то научили, позволила власть некоторым прибрать к рукам не тобой созданное…
- Ишь как тебя выдрессировали,- рассердился Максим. Послушный слуга, лизать протянутую с куском хлеба руку можешь. А я откушу руку. Меня науськивать не надо. Пускай, все в стае, а я сам по себе буду.
- Хочешь быть сам по себе, на необитаемый остров поезжай, и заводи с нуля своё хозяйство. Из обезьяны в человека вырасти.
- Но-но…
- Хозяйчики – они такие. Ты, Максимушка, не заносись, тот, кто сверху, он об этом не кричит.
По тому, как Максим подался навстречу Демидычу, я мысленно мог себе представить, что Демидыч что-то знал недоступное Максиму, и тот, как вор-медвежатник, вот-вот своими ручищами начнёт ощупывать кодовый замок, выпотрошит сейф. Его глаза задвигались, стараясь разглядеть содержимое.
- Иван Демидович, а скажите-ка мне, с кем завтра мне разговор предстоит? Чего-то я не понимаю.
- Милая барышня, не обижайтесь, что так вас называю, а некому с вами разговаривать. В пятницу все улетели. Почему вам ничего не сообщили – не знаю. Мне не было никаких указаний. Если Максимушку в известность не поставили, то…- Демидыч развёл руки в сторону. - Выпьем, гости дорогие. Хорошо сидим. Кто в одиночку пьёт, тот коллектив не признаёт, и страшный вред наносит организму. Сверху не каплет. Мы уж тут привыкли к тишине, совсем ни к чему было затевавшаяся стройка.
- А, что всё-таки случилось накануне нашего прилёта?
- Ничего особенного. Как всегда. Издержки свободы и демократии. Река наша только с виду спокойная, а как где поворот, там обязательно яма промыта, в которой вода бурунами вскипает. Там лодку бросает из стороны в сторону. Максимушка подтвердит. Управлять лодкой надо умеючи. Вожди, я всех начальников вождями зову, на отдых уплыли. В протоке сети поставили. Ну и загуляли. Два дня не просыхали. Рыба в сетях протухла. Кому охота с тухлятиной возиться? В первый день как сварили уху, так и пробавлялись ею: юшку под водочку схлебают, воды добавят и опять варят. Раза три так делали. Чего там, в котелке остались рыбьи скелеты и кости, залитые водой. Ну, и поспорили. Сети побросали. Говорят, котелок с ухой оставили. Ну, с буруном не справились. Река много кого забирает, в одежде в холодной воде утонуть запросто. Ладно бы из вождей кто выпал, а то местный. На вираже лодку бросило в сторону.
- А кладбище?
- Так Ярс – это выселки. Место спецпереселенцев. Пускай земля им пухом будет, царство им небесное. Ну, чего, проделаем «противную» процедуру, не чокаясь выпьем, ушицей закусим.


Рецензии