Крах. Часть2. Глава14

                14

Странное ощущение. Масло, вылитое в воду или порция воды на масле,- какая-то общая граница при этом есть, слияние по необходимости, но никакого смешивания. В эту минуту дошло, та жизнь, которую я знал последние пять лет, закончилась.  Нет, крах не зафиксирован. Другое определение требуется. Может, оттого, что отлистал назад несколько страниц жизни, может, кто в отдушину затолкал ком тряпья, имея намерение таким путём тепло в моём подвале сохранить, всё может быть. Это, «может быть», краем затронуло что-то важное, значительное для меня и, наверное, ещё для кого-то, но не рискую я приблизиться для ближайшего рассмотрения. Не знаю, не знаю. Всё до конца не продумано. Если не продумано, то подписываться ни на что нельзя. Я не авантюрист.
Смотрю прищуренным глазом на Максима, как бы слышу его сипящий голос, источающий неприятие. Не в его я вкусе. Да и ладно. я не женщина, чтобы меня любить. При всей несуразности такого вывода, вынужден признать, что ненужность моего присутствия здесь очевидна.
От безнадёжности вздохнул, прикрыл на миг глаза. Мне ни в жизнь не свихнуться, если бы даже и захотел. Мнение окружающих меня заботит, а это защитный барьер, который мне не перескочить.
Всё-таки, женщинам проще – чуть что, они в слёзы. Какими бы слёзы ни были бы, горькими, сладкими, слезами обиды или радости, они несут облегчение. И лицо, и голос становятся бесстрастными. Оно, конечно, обида или страх любому голосу пронзительность и визгливость придают. Крайностям большого значения придавать не надо. Объяснять что-либо, если человек не готов слушать, бесполезно, настырность может только всё испортить.
Смешно думать, что кто-то намерился увести меня от прошлого. Неоригинально так думать. Можно ли увести человека, взрослого человека?
Самое время исчезнуть с лица планеты. Интересно было бы, только сидел, раз – и исчез. Как Елизавета Михайловна объяснила бы это? Куда лучше провалиться, в прошлое или будущее? Для будущего я не созрел, а попади в прошлое, допустим, когда татары на Русь шли, да имей при себе пулемёт и неограниченное количество патронов, я бы властелином мира стал. Одна очередь, и враг повержен. Я бы и не сам стрелял. Не царское это дело.
Но ведь не один я такой, кто думает об этом. С десяток найдётся проходимцев, готовых с пулемётами отправиться в прошлое, и написать историю под себя.
Думаю, ничего хорошего из этого не вышло бы. Всё сложилось, как сложилось. Что-то подвигает меня уколоть Максима.
Блажь в голове, потому что надоело жить в одиночестве. Остерегаться надо проявлений излишних эмоций. Внешне – всё в порядке, в глубине души – тёмный лес. Эгоист. Вместо того чтобы осознать себя, бежать от самого себя хочется. Нет такого человека, кому могу доверительно сказать, что влюбился. Охренеть можно. Да я ли это?
Можно ли в собственном сознании отделить правду от вымысла видений? Есть ли граница между «то, что есть на самом деле» и зыбким «быть может»? Как охотно и убедительно лгу сам себе, взывая к памяти, стараясь, некоторые куски жизни попросту забыть.
То на всех особ женского пола смотрел с любопытством: в каждой есть что-то неизведанное, то с маниакальным упорством всех примериваю к одной единственной. И сожаление коготками скребётся, прозевал кого-то. Сожаления – это трясина. А трясина - это то, из чего без помощи не выбраться.
Смотрю, не вижу улицу, не вижу домов. Одни спутанные обрывки представлений.
Ярс чем помниться будет, наверное, я здесь перестал колебаться. Перестать колебаться - это состояние крайности: любви или ненависти. Это уже и не воскрешение, это что-то большее. Ненавидеть мне некого, кипеть, исходить злобной слюной, рыть копытом землю,- всё это, тьфу, и разотри. У Максима наигранные манеры: смотрит свысока, слова цедит скупо, слушает небрежно и презрительно.  Насколько проще мне было сидеть с мужиками в бытовке. Да тот же Смирнов или Витёк Зубов сто очков дадут. Максим, ну, выпили, посидели, поговорили, а ночь моя будет. Я даже Демидычу голову щуки принесу, пускай чучело делает.
Стараюсь не думать, и это «не думать» минутами легко удаётся. Но вместо «не думать», необходимость «продумать» ситуацию возникла. Закруглённые фразы, полные уверенной независимости, внутри толкаются, как бы они красиво и твёрдо ни звучали. Увы и ах! Не зазвучат. Лить слёзы по этому поводу не буду. О безопасности думается. Что безопаснее? Конечно же, не высовываться. Держи правду при себе, и не вякай. Прямой дорогой давно никто не ходит, лисьи петли да обходные тропы используются.
Веду себя, как не пойми кто, думаю, рассуждаю, но не всерьёз рассуждаю, не о себе, а так, как рассуждают о чём-то далёком, о посторонних. Тем не менее, впервые понял, что на меня смотрят и видят.
В глазах Максима небрежность и бесцеремонность. Ему много позволено. И так, и этак он поступить может. Как хочет. Я большего не заслуживаю. Узнанное это чувство было не в диковинку, но тут внезапно захотелось выбросить на стол пару крупных купюр, так сказать, расплатиться за гостеприимство, и уйти. Я не крохобор, не халявщик. Я из тех, кто не против помочь, посуетиться ради кого-то, доброе дело сделать.
 Порхают бабочки. Чувствую, как спина зачесалась. Не иначе крылышки прорезаются. Взлечу.  Значит, вот именно, раз женщина не кажется пресной, то запал на неё. Вот и теперь смотрю вслед, еле сдерживаюсь, чтобы не побежать сломя голову. Жаль, что в это время черёмуха не цветёт.
Сомнения не оставляют. Вслух сказать правду боюсь, солгать боюсь. «Нейтрально», шестым советским чувством, тонким до невозможности, врубаюсь в ситуацию. «Врубаюсь» не применительно к нашему застолью. Осторожно, едва дотрагиваясь, каждую секунду готовый захлопнуть перед собой дверь, без опрометчивости, не видя в этом гибельности, превращая мысль в ужа, заползаю и заползаю в чужое пространство.
Играю чувством или становлюсь тем персонажем, которому поверить можно? Не думаю, что произвёл или произведу на Максима впечатление. Успех – это ещё не всё. Зрители должны быть, участники, побеждённые. На пьедестале успеха одиноко стоять.
Мне думается, что в каждом человеке ужиное что-то есть. Власть способна превращать, для выживания, в ужа каждого. Выжить – это, как ни противно звучит, означает, способность придавлено подчиниться силе.
Елизавета Михайловна всё никак не может оторваться от дерева. Приклеилась, что ли? Вырваться на свободу болезненно. Она если и разговаривает, то не со мной. Любой разговор отсчётом из прошлого начинается. Чтобы совершить поступок, нужно последовательно за собой закрыть в квартире несколько дверей. Есть проходные комнаты, в которых двери туда - назад открываются, есть дверь, которая только впускает. Есть и такая, с пружиной, которая выталкивает из жизни, а есть такие двери, открыв которые, одни сомнения одолевают, не понять, куда идти.
Шатающиеся мысли и блудливые, никакой стройности в них. 
Не глядя смотрю на Елизавету Михайловну. Издали видно, что она задумчива и нетороплива. Какое бы решение она ни приняла, спешить не собирается. Разговор с самой собой может затянуться. Не на день или на два. А ветерок холодит. Ветерок остудит.
Высоко, высоко взлетаю в мыслях, потом падаю. Как же хорошо, что мысли не вода, что они не изливаются потоком, не скапливаются водоёмами, что в сожалениях и неуверенности утонуть нельзя, что приливом меня не бьёт в скалу чепухи смысла жизни. И взлетая, и падая, вылетаю из жизни. Вылетаю вместе с воспоминаниями, не в состоянии выразить свой дар. А потребность есть выразить. Потребность множит неудовлетворение. Один прыщик вскочил, второй.
Максим в упор смотрит. Под его взглядом странно себя чувствую. Не странно, а нелепо. А если без «не», есть такое слово – лепо? Не знаю, как себя вести с Максимом. Когда рядом сидела Елизавета Михайловна, знал, без неё – не знаю. Отводить глаза в сторону нельзя, но и неловко делается, когда упорно смотрят на тебя.
Чувствую, непроизвольная улыбка начала растягивать губы.
- Смеёшься? - с угрозой, в которой звучало, чуть ли не презрение, спросил Максим. - Смеётся тот, кто смеётся последним.
«Последним».
Почему выплывшие наверх в «перестройку», обладают приёмами, которые обессиливают простого человека, заставляя его мучиться созданным страхом и своей неполноценностью? Откуда у хозяйчиков эта «психология»? Психолога нашёл: наглость из человека прёт. В торец ни от кого не получал.
Не делаю попытки что-то сказать. Понимаю,- не получится. Хотя знаю, что слова часто возвращают к жизни. Особенно слова нужного человека, с которым как бы случайно жизнь сталкивает. И тогда снова жить захочется. Как тому человеку удаётся вернуть тебя к жизни,- наверное, причину тот человек расчищает. Причину. Причина не монета из клада, которую очистить от грязи веков можно.
Срабатывает некая избыточная предосторожность. Это становится заметным. Оборвать бы концы, и… Всё-таки, хорошо, наверное, встретиться, к примеру, лет через десять с человеком, посмотреть, каким он стал?
Мысль – это тихий разговор. Шёпотом. Шёпот изменяет отношения. Что-то недослушал, что-то ускользнуло мимо ушей, смысл поменялся, да и плевать.
Нравится мне Максим, не нравится, но ни я ему ничем не обязан, ни он мне. Вздох облегчения. Первый вздох, какой ни с чем не спутать, вздох возврата жизни.
Порог переполз? Прошлые страницы перевернул? Как можно перевернуть лист, если не знаю, что писать на нём? Мне кажется, что писать вообще разучился. Буквы помню, а слова забыл. Прозрение какое-то для решения надо. Математическим складом ума обладать. Склад – это место хранения всего сейчас ненужного. Память подходит под определения склада. А я кладовщик.
Связка ключей звенит. Не связка, а птичка тенькает. Может, не птичка, а осколки меня самого в мешке дребезжат?
Слышу, значит, живой. Не тот, кем был вчера. Никак в голове не прекратится спор меня вчерашнего со мной сегодняшним. Спор бесконечен, ни о чём. Что-то надо сделать, чтобы сегодняшнее не навредило вчерашнему. А что во вчерашнем было такого хорошего? День переходит в ночь, ночь перетекает в следующий день. Если, допустим, решил навредить себе, то, к бабке не ходи, найдёшь способ измазаться.
Жизнь измеряется приливами и отливами. Идут дни, уплывают недели. Ну, не в календарных листках жизнь хранится. Смотрю, не мигая глазами, угрозу вижу, но ни сообразить, ни понять не могу.  Не за что ухватиться.
Одними и теми же словами себя оправдываю и ими же осуждаю. Облако на небе странную форму принимает, будто палец высовывается. Ноготок просматривается. Тянется, тянется. А направление ко мне в лицо. Ноготок остренький. Таким ноготком резервуар проткнуть можно. Ну, вытеку сам из себя. Одно хорошо, в той лужице рассмотреть дно можно будет, тряпкой воду собрать, выжать тряпку над ведром.
Спустя время, высохнет то место. И не вспомню, что меня напугало, отчего проваливался по колено в болото жалости к себе.
Говорят, начать любое дело трудно, но не менее трудно и завершить начатое. Трудно начать любить, больно ощутить себя брошенным. В виски будто шурупы вкручивают.
Неуловимым движением палец облака ткнулся в середину лба. Точечное прикосновение отозвалось гулом. Было тепло и спокойно. Приятная дрожь передалась мне. В глубине зарождался вихрь, растекался волнами. Что-то перетекало в меня. Начало расти возбуждение. Почувствовал себя озабоченным подростком, разрядки хотелось, хотелось настолько мучительно, что сил терпеть не оставалось. Заёрзал на скамейке, усмиряя неудобство. «Женщину утешают в постели». Навязчивое ощущение усиливалось. Мне нужна женщина. Сейчас нужна. Со стороны наблюдаю за собой: пожевал губами, прикрыл глаза. Лицо напряглось. Силюсь заговорить, но не могу произнести ни слова. Морок накрыл. Потом внезапно пропало это желание. Никак не понять, почему жар сменился растерянностью.
Всплывшая в памяти картина могла добить. Сжал зубы, помотал головой. Коньяк с особой добавкой.
Вроде бы, не осталось сил удивляться, возражать, отвечать самому себе. Никто не знает про меня то, что я сам про себя знаю.
Без предварительной подготовки, без внутреннего перелома, без борьбы с самим собой невозможно воздвигнуть новый мир предположений.
Всё понимаю, и ничего не понимаю. Откуда-то ветерок донёс запах гнили. Такой запах стоит в покинутых людьми домах. Вонь чего-то прокисшего. Могут так, когда-то наполнявшие этот дом умирающие отношения, так смердить?
Восприятия на уровне инстинкта. Значит, способность сопротивляться не пропала.
За спасение награда полагается. Женщина – она всегда, как трофей. Каждый мужчина хочет только одного, хочет покорить женщину. Хотеть не вредно, вредно не хотеть. Вредно остаться как бы подстрочным примечанием, как бы тенью женщины. Меня мгновение загипнотизировало. Назад возвращаюсь, застыл на месте, пытаюсь продвинуться вперёд. День уплотняется в минуту, год – в день. Длинная-длинная вереница костяшек домино, выставленных в замысловатый узор, уходит далеко за горизонт. Где-то там переход, спусковой механизм – последняя доминина ударит по нему. Награда тому, кто первым ткнёт пальцем в первую. Так не костяшки домино расставлены, множество людей стоят в очереди за счастьем. Палец в мой лоб ткнул. Мне не надо награды. И шантажировать я не буду. Ясное дело, не центр вселенной я, чтобы всё крутилось вокруг. И отвлечься не получается. Всё когда-то заканчивается. И хорошее, и плохое. Никак не могу собрать себя в целое. Собрать – это значит, что отдал, что получил, попытаться из того слепить себя. Что отдал, оно больше того, что получил?
На это должен ответить тот, кто ведёт подсчёт. А кто он? Господь бог? Не верю, что у него закреплены посланцы за каждым человеком. Не верю. За избранными, может быть, и закреплены. Мне выбирать, куда себя отнести. По этому поводу никаких мыслей. Совсем никаких.
Даже если начать перескакивать через отрезки времени сразу, не зацеплюсь за что-то, удостаивающее внимания. Похожу на маятник, раскачивающийся между реальными событиями и вопросами. Вопрос,- за ним последует «отказался отвечать». Хотел сказать, что не отказываюсь отвечать, а просто не знаю, не знаю, на что отвечать. Была бы у меня куча денег, я бы потратил их, чтобы остаться неподвластным времени. Хотя, на кой чёрт - это нужно, когда вокруг всё станет другим, чужим. А перед чужими чего корчить из себя уверенного типа?
Не умер Данила, а болячка его задавила. Кого я хочу провести? Смотрю как бы мимо всего, как бы за пределы настоящего. Когда это настоящее призрачным сделалось? В пятницу? Сегодня воскресенье. Три дня, которые перевернули судьбу. Десяти дней хватило, по утверждению Дина Рида, чтобы перевернуть мир. Моя судьба и мир России - они равнозначны? Солнце ведь встаёт не из-за того, что петух прокукарекает.
Порой приход мысли застаёт врасплох. Навязчивая картина, настойчиво маячит перед глазами образ Елизаветы Михайловны. Она обещающе улыбается, она дразнит.
Дыхание сбилось, в горле саднило. Ощущение, будто набух в глазах мешок со слезами. Ощущение похожее на то, с каким заходишь в пустой дом после похорон. Спутанные обрывки представлений, не создавая полной картины, тем не менее, будили всё новые и новые образы. Какая-то мысль, которую требовалось высказать, но высказывать которую не хочется, наполняла досадой. Хочу что-то сказать, даже прижал обе руки к сердцу, но в голове было до странности пусто. Только что казалось, голова набита под завязку, а тут не найти ни одного слова.
Закрыл глаза, почувствовал опустошение. После наплыва страсти, необычайная слабость, от которой тело как бы делается невесомым, переходит в тоску. Перед глазами то пролетали яркие искры, то колыхались чёрные пятна.
Сетка паутины, попавшая в эту сетку муха, я - паук. Никто не имеет права быть против того, на кого навалилась сила страсти. Эта сила объединяет и чистых, и грязных, и праведников и преступников.
- Что-то стало холодать, не пора ли нам поддать? – сказала, подходя, Елизавета Михайловна. - Неба много, воды много, простору – объешься, а не мило. Что-то замёрзла в последнюю минуту.
- Сейчас согреем,- Максим услужливо наполнил рюмки. Улыбнулся, облизнулся, как сытая довольная кошка, налакавшаяся молока. - Дебет-кредит, приход-расход. У меня всё точно, как в банке. Если в долг кому даю, записываю сюда,- Максим похлопал себя по лбу. - У меня всё по алфавиту.
Проходя на своё место, Елизавета Михайловна опёрлась на моё плечо. Максим оборвал себя на полуслове. Улыбка услужливости втянулась вглубь его лица: сошла с губ, утекла совсем. Были морщинки, и пропали. Глаза словно остекленели.
Я же, наоборот, почти ощутил прилив сил. Каким бы ни было прикосновение, слабым или мимолётным, но оно было. Это ведь настоящее искусство умения касанием вызывать отклик. Это дар. Наверное, если бы стояла ночь, ни Луны, ни звёзд на небе, в темноте взметнулся бы сноп искр, взметнулся и пропал бы. С тривиальной точки зрения сужу. С той точки, которая подходит обычным людям. Что, хочется быть другим? Чтобы стать другим, нужно пройти обряд посвящения. За посвящение заплатить надо будет. Может, я уже плачу?
Рассчитывать на чью-то помощь не приходится. Но когда рядом человек, с которым можно разделить ожидание, это хорошо. В минуту откровения всегда говорится про последнюю минуту. Только никто, ни один, переступивший порог последней минуты, переживший это щемящее состояние, «до» и «после», о своих изменениях не рассказал. Не так-то всё просто. В этом мире всё не просто. Чувство неловкости и смущения мешает? Что остаётся за последней минутой,- тайна. И человек, взваливший на себя непосильную ношу последней минуты, должен выглядеть измождённым. Но ни я, ни Елизавета Михайловна не казались таковыми. То есть…
На языке вертится множество вопросов, но задавать их нужно не сейчас. Боюсь я задавать. Если Максим поймёт, если, не дай бог, Елизавета Михайловна чуточку моих мыслей из головы вытащит, то не избежать выяснений. Не нужно напрягаться.
- Будем,- сказал Максим и залпом выпил содержимое рюмки.
Я сделал глоток, подсчитывая про себя вероятность, точнее, невероятность отпущенных минут. В голове скребли и шебаршились мысли.  Вероятно, я раздумывал долго, долго держал пустую рюмку на весу, поскольку Елизавета Михайловна с любопытством уставилась на меня.
- Ну, чего, Максимушка, я пришёл. Протопил немного нашим гостям жилище, и пришёл. Не с пустыми руками,- говоря это, Демидыч выставил на стол бутылку с коньячного цвета содержимым. - Для сугреву, для знакомства.
- Вовремя. Молодец, старик.
- Молодец был лет двадцать назад, а теперь, чего уж там…
- Не прибедняйся.
- Налей-ка мне ушицы, да плесни чуток.
-Чего в конторе говорили по поводу утонувшего?
- Так, ну выпал с лодки, пьяный был. Резко разворот сделал. Опять говорили, что ограничить продажу спиртного надо.
- А что, делегаты ни при чём? Он ведь их сопровождал, двое суток пьянствовали. Они с ним в лодке были. Кто рулил? У тебя курево есть? Я свои все спалил.
- Жопа ты жадная, Максимушка.
- Какой, на х…,- Максим осёкся, озлившись, покосился на Елизавету Михайловну.
- Ну, выпьем за дружбу,- поднял свою рюмку Демидыч. - Всё остальное херня поганая.
- За дружбу выпить не грех, и чокнуться не грех,- это я сказал, чтобы как-то увести разговор в сторону от здешних разборок. - Дай бог не последний раз сидим.
Вернее, будет сказать, последнюю фразу я пролепетал, перебирая в голове собственные проблемы.
- Оно так, оно так,- высказался Демидыч,- только, как понимаю, строить не будут.
- Ни хрена ты не понимаешь,- сказал Максим. - И никогда не поймёшь.
- Максимушка, утри сопли. Сам слышал, что проект сворачивается. Это без мелких частностей. Не с того конца дело началось.
- А я…
- Если не пристрелят, то умрёшь в зените славы. Как говорится: не протянешь руку – протянешь ноги.
- Ну и комплименты у тебя, Демидыч.
- Комплименты не мастак говорить, Максимушка. Комплименты барышни на уши вешают, чтобы побыстрее уложить её в кровать.
- Охальник ты, дед. При женщине и такое…
- Мы ж свои люди. Чего там прикидываться овечкой. Как это говорится: жизнь – игра. Не живём. А играем. У вас троих глаза игроков, а кое у кого и соответствующая репутация. Я-то мелкая сошка, подай – принеси.
- Ты словоблуд дед. Нахватался, между прочим, слов. К тебе присмотреться надо. Ты не из тех, кто каждую страницу начинает со слова «Доношу» ?..
- Между прочим, Максимушка, в этом ты мне сто очков форы дашь. Прочего как раз и нет. Мне твои хитрости по фигу.
- Так говоришь, не приняли решения? А что не понравилось?
- Пользы не увидели. Кроме дружеской посиделки, ничего акромя. Леса нет, посёлок на семи ветрах. Опять же, место мистическое.
- Ну почему же?
Я откровенно рассматривал Демидыча, и он не испытывал никакой неловкости в этом. Характер полон некруглости.  Мне думалось, что Демидыч во лжи несильный. Он из тех, кто может вогнать в зависимость и в никчемность, потому что это, можно сказать, единственное, что он хорошо умеет делать. Из коротких реплик понял, что дело, ради которого нас сюда послали, не выгорело. Мне-то всё равно. И Елизавете Михайловне тоже: баба с возу – кобыле легче, в смысле, летать сюда строить, приятного мало. Нас никто не встретил не из-за того, что все уехали на рыбалку, а просто мы не нужными оказались. Я ухватился за эту поездку обеими руками потому, что возможность проветрить голову появилась. Это же хорошо, побыть там, где никогда не был. Помню, у меня коленки затряслись, нутро ходуном заходило, от возможности сменить обстановку.
И теперь, не пойми, что, мерещится и мнится. В игру, точно, не играю. Как говорится, порхать между огнями, не подпалив крылья, мало у кого получится. Уеду отсюда, постигну, увяжу что-то с чем-то. Скорее всего, всё так и останется, ничто из теперешних впечатлений не осядет, не отстоится, надолго не удержится в памяти.
А как же с Елизаветой Михайловной? Мои метания не убавляют любопытства к ней. Здесь не просто чувственность, а пробудившееся стремление к наслаждению.
Кого-то, может быть, такие поездки и очищают, как же, глаза по-новому открываются, суетливость проходит, что-то немилое становится симпатичным, а только сомкнётся снова жизненный круг, и всё снова бессмысленным станет. Почему так, в ответ, что и остаётся, так пожать плечами.
А Максим тот ещё жук, не друга встречал, а нас конкретно, водилой прикинулся, почву зондировал.
Жук не жук, но делиться задаром ни с кем не будет. Хозяйчик,- он своего рода – оборотень. Он думает, что мы заплатим ему по счёту. Цену, что ли, вот-вот предложит?  Думать за себя и за противника, хотя бы на несколько ходов вперёд, он не научился, а мне не хочется. С равными, куда ни шло, Максим разбирается, а проигрывать не любит.
Таращиться мне на него небезопасно, ответный взгляд холодный и грозный. Нет, но ведь за любезность платить не надо или надо?
Поймал себя на мысли, что размышляю о ситуации как о свершившемся факте. На протяжении двух дней решали что-то типа головоломки, состоявшей из нескольких фрагментов. В головоломку входили и наши отношения с Елизаветой Михайловной, и рыбалка, и ожидание. Я видел каждую деталь в отдельности, а как всё это сочетается и взаимодействует с другими деталями, меня не напрягало. Пускай, кто-то другой разглядывает полную картину. Я знал, что буду делать, а главное – как именно делать, чтобы, собирая вещи, ничего не забыть, и не опоздать на посадку. Так или иначе, завтра можно будет улететь. И это хорошо. В смысле, что ничего хорошего, миссию не выполнили, бумаги не подписали. На душе должно быть муторно, но почему-то захотелось выпить.
Демидыч раскупорил свою бутылку.
- По пять граммов. Целебная, на травах. Настроение и всё остальное поднимет.
- Не, дед, после того, что сказал, у меня не поднимется.
- Оно так, телега не самолёт, сама не взлетит.
- На ходу копыта подрезают…
- Я стар для тихих игр. Спросил – я ответил. Моё дело натопить, холодильник заполнить. Встретить и проводить.
- Проводы долгими были? Что ещё хорошего скажешь?
- Не целовались.
Во время этого диалога Елизавета Михайловна задумчиво постукивала пальцами правой руки по столешнице. Вроде, как и похолодало.
- Давно дождя не было,- проговорил Демидыч. - Дождь на овсы хорош. Только здесь не сеют, не пашут.
- Деньги лопатой гребут,- зло ответил Максим.


Рецензии