Кусок мяса 7

Отдельную палату Петру Соколовскому не выделили, свободных помещений не было.

- Мария Ильинична, я бы с радостью отдал вам под такую надобность свой кабинет, но у меня его нет, - улыбнулся Нил Осипович. - Это госпиталь, место, где люди зачастую тяжело страдают от сильной физической боли. Думаю, что каждый здесь это понимает и относится к этому терпеливо.
- Да, но это один из самых тяжёлых наших раненых. Ему и уход нужен особенный.
- Все, что я могу сделать, это перевести его на койку в четырехместную палату. А о гигиене придётся вам позаботиться, Мария Ильинична, раз уж вы решили взять над ним шефство.

Краска ударила в лицо Машеньке.
- Ничего такого я не решала! Просто... жалко его очень...
- О, жалость - это одно из основополагающих качеств русской женщины, знаете ли!

Нил Осипович сдержал данное обещание, и Петра поместили в маленькую палату, где терпеливо ждали своего выздоровления трое таких же тяжелораненых бойца, как и он. Насчёт таких пациентов в госпитале никто не торопился делать прогнозов. Их жизнь могла прерваться, а зачастую, и прерывалась, в любую минуту.

Машенька заслонила койку, на которой лежал Петр, операционными ширмами; сверху накинула простыню. Вышло неплохое подобие палатки, которая призвана была защищать обгорелое тело от возможного проникновения инфекций. Машенька сама стирала и проглаживала перевязочные бинты Петра, сама же делала ему перевязки. Бинты должны были быть ни слишком сухими, ни слишком мокрыми, - степень необходимой влажности она вскоре научилась определять на ощупь.

Нил Осипович молча и одобрительно наблюдал за ней со стороны.

То, что Петр так быстро пришёл в сознание, кого-то могло обрадовать, но бывалого хирурга насторожило. Этот факт пока не гарантировал, к сожалению, что пациент останется жив. Удивительно, как быстро он очнулся, при степени его ожогов. Единственное, что давало надежду, так это то, что, по оценкам старого врача, пациент его до ранения был человеком сильным, крепким и физически хорошо развитым. Оставалось лишь уповать на резервы его молодого, здорового организма. Только вот останется ли в нем воля к жизни, когда он осознает своё новое состояние? Это был большой вопрос, на который у Нила Осиповича не было ответа. Сколько знавал он таких, молодых, крепких и очень впечатлительных офицеров, которые, быстро придя в сознание, потом медленно угасали, не желая жить со своими увечьями.

Машенька, однако, так и не застала Петра в сознании. Возможно, он действительно очнулся, но потом впал в нормальные для его состояния жар и бред. Он метался, стонал, мычал, все называя чьи-то имена или, еле шевеля губами, рассказывал какие-то события. Чаще всего он звал какого-то Ваню, но были и другие имена, какой-то барон...

Его обожженная кожа начала издавать тлетворный запах; из неё выделялись капельки какой-то жидкости, похожей на сукровицу. Она застывала на его обезображенной коже, как смола на коре кедра, со временем превращаясь в корку. Машенька с тоской бросала взгляды на эту хоть и повреждённую, но ещё живую оболочку. Сколько времени ещё пройдёт, прежде чем эта корка окончательно превратится в сухой струп и начнёт отваливаться? И с ужасом думала о том, что потом начнётся страшный зуд, который непонятно как унимать.

У Петра спалились волосы и обгорели голова, особенно затылочная часть, спина, ягодицы, меньше - конечности. Но одну из ног все равно пришлось ампутировать, потому что ожог, помноженный на ранение, послужил началом к гангрене.

Машенька, на секунду задержавшись на Петре взглядом, пыталась представить, в каком аду ему пришлось побывать. Она слышала про страшное оружие, которым люди сжигали других людей заживо. Раненые не любили рассказывать про огнемёты - подобие рюкзака за спиной, в которой содержалась горючая смесь, подававшаяся на конец длинной железной трубки, где поджигалась от искры. Поток огня обрушивался на совершенно беззащитного человека и жарил его, как кусок мяса на вертеле, - только намного быстрее и беспристрастнее. Машенька спрашивала себя, можно ли остаться в живых после такого истязания огнём?

Черты лица Петра Соколовского распознать было нелегко: да, слава Богу, остались глаза, остался нос, отверстие губ, - но не осталось человека: стёрлись его возраст, который обычно читается по лицу, стерлась его похожесть на родителей. Из личности он превратился в человеческую особь. Уже нельзя было сказать, хорош ли он собою, русый он или брюнет, морщится ли он от боли, или это просто треснула сухая корка у него над переносицей, - все, все уничтожил огонь!

Как будто в ответ на Машенькины думы,  Петр опять застонал, но на сей раз тихонько, как будто заплакал во сне. Снова ввести ему морфий? Вместо этого Машенька, повинуясь какому-то смутно осознаваемому порыву, подошла и взяла руку Петра в свои руки. Его ладонь была влажной и очень горячей. Видимо, почувствовав, что кто-то взял его за руку, Петр затих.

«Тебе быть ему ножками!» - вспомнила Мария слова Матреши, которые тогда прозвучали как некий завет. На самом деле, Машенька ни на миг о них и не забывала. И тут же она острастила саму себя, нет, никем она ему не сможет быть, как только сестрой милосердия, ухаживающей за ним по долгу службы. Между прочим, она не раз видела, как другие сёстры берут за руки раненых, и это был не более, чем жест поддержки.

Читать продолжение http://www.proza.ru/2018/09/20/1134


Рецензии