Крах. Часть2. Глава18

                18

Нудистика не отпускает.  Если пришёл к выводу, что что-то неизбежно, значит, с этим нужно мириться. Чувство вины мешает обрести покой. Как-никак, я человек сложившийся, пускай, немного позёр, пускай, мне кажется, что за мной наблюдают со стороны. Ни прогнать, ни переубедить наблюдательщиков мне не под силу. Я не знаю, кто они. Из-за этого, может, в растерянности, становится обидно. Я обыкновенен, как валенок, и обыкновенность не даёт признать разность интересов разных людей. Нет, она признаёт, но с большой натяжкой.
Глухая, нудная тоска, будто проглоченный целиком зверь, начинает шевелиться, как зверь она заскребла лапами так, что нутро заныло. Всё решает какая-то секунда и пресловутое если бы. Что-то много у меня на пути «если». Если бы отказался, если бы не утонул тот мужик, если бы я не всучил Елизавете Михайловне свою жизнь. Всучил - не то слово, позволил распоряжаться. Опять не то. Женщина пыталась что-то до меня донести. Что, я не понял. Не понял не преднамеренно, а в силу своей ограниченности. Правильно, с женщиной можно либо так, либо этак. Любовь умеет говорить красиво и грустно. И молчание у неё выразительное. Главное, любящие всегда чувствуют глубже, что ли, самое обыкновенное слово у них искреннее и задушевнее. Но ведь, чтобы избежать разочарования, нужно быть готовым, что кто-нибудь плеснёт ковшик холодной воды на отношения.  И тут-то пригодится отказ от надежды и веры, чтобы не обмануться в надеждах. Главное, вовремя почувствовать боль, потому что всё, что правильно, причиняет боль. Чего же мы тогда цепляемся за правильность, если правильность и ломаного гроша не стоит? Мысли-то из-за этого и разлетаются. Я хочу выйти из прошлого, из своих воспоминаний и своей боли, только не знаю, как.
Чего там, проще простого не давать воли своей тоске раньше времени, не жаловаться, что выдохся, что силы на исходе, что запас всего иссяк. Что всё надоело, что жизнь рассечена как бы на две половинки. И не только жизнь, но и я сам. Теоретически подкован, какая бы ни была любовь, но ей недостаточно вариться в самой себе, любовь рассчитывает на отдачу. Она не приемлет, когда её принимают как должное, как благодеяние.
Совсем запутался. Путаникам место в резервации. Путаники объедают чувства. От путаников никакого прока нет. Но ведь, что ни говори, но зачастую к путанику идут со своими горестями. Ведь меня выбрала Елизавета Михайловна в сопровождающие. Она верит в свою удачливость, а я почему-то уже не верю. Кто из нас будет больше напрягаться? Разочароваться в любви – это одно, хоть оно и больно, но не смертельно. А когда теряешь человека, который долго был рядом? Тут заносит на такую глубину, что никакие советы не помогут. Тут уж не до журавлей в небе.
Перемены, перемены. Случается, подует сильный ветер, взметнётся вверх дорожный мусор. Всё неожиданно, и всё как бы предопределённо. На секунду закачается под ногами земля. Почему-то перемены в природе на себя переносишь, что только не происходит с человеком. То духота и не воспринималась духотой, духота даже нравилась своей уютностью. Вдруг – ветер. От свежести и вздохнуть сразу трудно. А потом сразу вся жизнь проветривается, и замечаешь, что корячишься один, поднимая неподъёмное бревно жизни. И боль поражения тогда пронзительнее. Ладно, не переработался.
Стоит замолчать, не находя слов, перетерпеть, переосмысливая происходящее, как нужное слово выговорится. Выговаривается слово осторожно, с жалью какой-то, будто из клетки птицу выпускаешь: вроде бы и облегчение, а как бы и нет. Происходит просверк, полсекунды, секунда, и вероятность чего-то отменяется. Вероятность встречи, вероятность распознавания. На секунду раньше, на секунду позже, вся наша судьба зависит от секунды просверка.
Не знаю, но почему-то однажды приходит день, когда начинаю чувствовать, что иссяк, выдохся, силы на исходе, нет подпитки извне. Боже мой, какое облегчение иногда чувствуется, когда родственная душа встретится. Не нужно мне праведников, которые только отдают, мне нужен человек, который выслушать может.
Человек живёт не напрасно, когда он как-нибудь себя выражает. Работа – это одно, работа может и не удовлетворять. Работа не может целиком охватить. Времени ещё для чего-то другого много остаётся. Что, в оставшееся время носки вязать? Этим себя выражать? Я нигде не был, кусок жизни, который прожил, вряд ли заинтересует других. Ничем не лучше я Демидыча. Чегой-то я себя с Демидычем сравниваю, я его жизнь не знаю.
Жизнь, если убрать сантименты, штука глупая и неприглядная: черноты полно, неразберихи, разочарований. Но кто имеет голову на плечах, тот живёт при любом раскладе. На того где сядешь, там и слезешь, такой всегда начеку, стоит зазеваться, или ножку подставит, или пихнёт в спину.
Помню, как Максим встал и поднял над головой табуретку. Откуда она взялась, не знаю. Кому он хотел размозжить голову? Демидыч при этом продолжал испытующе и саркастически лыбиться.
Тупо и медленно тогда я соображал, толком не понимал, что происходит. Всё-таки есть в замахе что-то величественное, очнувшись после которого, притопнуть хочется и прикрикнуть:
- И-их!
Ещё не к месту вспомнилось, что Максим заявил, дескать, голова не главное в человеке. Ум нужен, но и везение и чутьё, фарт, как он выразился, важнее важного.
Мне-то что, мне детей ни с Максимом, ни с Демидычем не крестить. Ну, посидели мы за столом какое-то время, переживая разочарование. Была бы возможность выбирать, каждый выбрал бы жизнь полегче. Но почему, почему не пропадает ощущение, что я когда-то, что-то нужное потерял? Не сейчас, не год назад, а когда-то, ещё перед тем, как…Что было перед тем, как? Что я такое сделал или не сделал? Может, не что, а почему сделал или не сделал?
Смысла нет в этих, что и почему, и в то же время мелькает проклятое неуловимое, чего никак не постигну. Под колёса моего скоростного поезда рассуждений хоть кто-нибудь камень подбросил бы, чтобы своротило состав с рельс, чтобы нагромоздило кучу, чтобы мчэсники установили причину настоящего. Что ни говори, а жизнь – бесконечный состав разочарований.
Солнце пухнет, небо становится безоблачным.
Вроде бы нет смятения, а как будто оно есть. Что-то же путает мысли и чувства. Слов нет, но и без слов понятна сущность. Чего человеку не хватает в жизни, чего у одного много, а другому не досталось,- мне думается, хронически надежды мне не хватает. Самостоятельности,- этого добра много, умею сам о себе позаботиться.
Одно только успокаивает, ни я, ни Елизавета Михайловна не начали излишне откровенничать, значит, порог не переступили. Значит, каждый из нас сохранил себя. Это неважно, что ночь мы провели вместе. Вру, конечно, важно, но… Сначала человек сердится на себя, потом несчастным делается, потом жаловаться начинает. Нагромоздить кучу банальностей, труда не составит, всё всегда кончается хорошо. Даже если всё у тебя плохо, кому-то от этого хорошо. Чего о будущем задумываться, от будущего не уйти, если оно, будущее, будет.  Всегда осторожное и подготавливающее в заначке держать надо, не торопясь, понимая, что начинать ещё рано, нетерпение сдерживать.
Чего там, не с первого раза отношения устанавливаются. Впервые что-то по глупости может произойти. А вот второй раз закономерность выстраивает. Моя жизнь – подготовка к одному единственному моменту. К какому?
Быстро соображаю, пряча не только свои соображения, но и напряжение, с каким соображаю. Не понимаю, отчего нетерпение возникло. Я чувствую своё полное бессилие. Мне куда легче разговаривать с самим собой, чем, допустим, с Максимом. С ужасающей быстротой окружающий мир начал сжиматься в точку, и этой точкой был я сам. Куда податься? Спасение в чём? В следующей женщине, в следующей поездке?  В отпуске? Так в любом поезде есть другие вагоны.  В чужом доме искать спасение? Застрял где-то посредине.
Внешний вид меня мало интересует. Вру, внешний вид всегда вызывал у меня острое чувство стыда. Сам себе я не нравлюсь. Поэтому стараюсь держаться как можно скромнее, уютнее для меня быть одному или в темноте. Это так, к слову.
От чувства нахождения где-то посередине, у меня не начали трястись руки, трепетно не задрожали ноздри и грудь, я нисколько не притворялся. Слова о том, что нужно приготовиться к завтрашнему разговору, Елизавета Михайловна сказала спокойно. Ни одной ненужной нотки в голосе. Нет, нотки-то были, да не всякий их мог услышать. Я услышал. Я искоса взглянул быстрым взглядом, увидел глаза женщины, почувствовал что-то не то. Что, завтра мы разойдёмся в море, как корабли?
Во мне нарастало нетерпение. Я старомоден. Это нетерпение подчиняет. Тут уж ни до спокойных рассуждений, ни до некоей отстранённости. Мгновение, когда я не думаю, что было, что будет, в чём смысл жизни,- оно скоротечное. Я изучал женщину, она меня изучает. Я, что понял, в этой женщине удивительная смесь решимости и мягкости, а также загадочный блеск в глазах, который не может оставить равнодушным. Но ведь этот блеск и опаску рождает, сторожит.
С одной стороны, всё очень просто, а с другой – сложно. Я не переношу свои чувства с одной женщины на другую. Чувства всегда разные. Повторял и повторюсь, с некоторыми людьми сходишься легко, с другими никак не сойтись, хоть они и набиваются в друзья, чуть ли не виснут на шее, чуть ли не готовы обниматься. Во всём согласны, всё переживают то же самое, что и ты.  Это никак не объяснить. Люди зачастую ведут себя как два магнита, которые взаимно отталкиваются, вместо того, чтобы притягиваться. Разве можно быть уверенным, что за прекрасным лицом обязательно скрывается такая же прекрасная душа? Чёрта два. Время непонятное, всё перевёрнуто с ног на голову.
Как иной раз разглагольствует Витёк Зубов, мужик на то и носит портки, что штаны сраму не имут, а иначе их таскать на башке пришлось бы. Витёк – тот ещё гусь, но гусь свинье не товарищ. У гуся шея длиннее, а раз так, она позволяет видеть на расстоянии, когда смотришь вблизи, многое не замечается. Тут ещё один нюанс – разница во времени. Под носом одно время, вдали – другое. Дальнее время обладает властью. Не зря ведь говорят: поймёшь со временем.
Находиться в хорошем времени приятно, хочется, чтобы оно длилось вечно. Приятное – это когда поднялся на пригорок чего-то непонятного, быстро спустился, и оказался на лугу, залитым солнцем и в цветах.
Всю жизнь приходится прятать свои чувства, если о чём и говорю, то тон не тот, с каким можно договориться, чтобы получилось так, как нужно. Опаска какая-то настораживает. Чего там, несчастья подкрадываются неожиданно.
Невольно замедлил шаг. Чуть ли вовсе не остановился. Юркнуть бы в переулок. Увы, бегство было исключено.
Хватит мучиться неразрешимыми проблемами. Не до конца понимаю, что происходит, поэтому чувствую себя нарушителем границы. То ли нарушил границу с другим миром, о существовании которого не подозревал, то ли граница – это трещина, которая мой мир расколола. Нет такого клея, который расколотый мир мог бы соединить. Как бы там ни было, но вижу и понимаю я гораздо больше, чем говорю.
Уходит человек, после него остаётся жуткая дыра в мире тех, кто его знал. Одни молчат об этом, другие заливают дыру, кто, чем может. Кто-то начинает подстраивать новый мир под себя.
Не знаю, но разуверился, что работой можно исцелить свою душу, обрести при этом мир и покой. Раны, может быть, время затягивает, но рубцы остаются.
О чём это я? Сказать что-то можно и слишком рано, и слишком поздно.
Человек, говорящий правду, хоть щепотку зла, да сеет вокруг себя. Нет, всю жизнь не замечал я по-настоящему, что происходит вокруг.
«По-настоящему». А есть ли что настоящее? Такое, которое время не трогает? Дома время разрушает, дороги время лесом зарастит, от человека ничего не остаётся. А вот настоящее оно должно неизменным быть. Так есть ли настоящее? Или настоящее – это сиюминутное довольство? У кого искать настоящее? В каком настоящем себя искать надо? Чтобы не прятаться за условности, чтобы не делать никому плохо. Никогда не надо рисковать тем, что не хочу терять,- настоящим.
Почему так, нет человека, умер, и в то же время он продолжает жить в тебе? Сидит внутри и всё видит, судит. И год, и два, и три. То, что осталось от когда-то дорогого тебе человека, что сидит занозой внутри, оно понимает тебя, оно знает все достоинства и недостатки, оно умеет как-то вытащить хорошее из меня. А есть ли во мне хорошее, осталось ли?
Я-то знаю, что хорошее есть. Знаешь, так молчи в тряпочку.
Наверное, веру в счастье и будущее черпаешь из недопитой чаши прошлого. В этом есть определённый смысл. Всё, что должен понять, я должен понять сам.
Шик, блеск, красота. В каждом событии есть скрытый смысл, который не разумом понимаешь, а чем-то иным. И не за мелочи цепляешься, а что-то основное открывается. Соломинка, ниточка, протянутая палка – ерунда. Плохо, когда под собой человек почву перестаёт чувствовать, тогда, и только тогда, теряешь себя. Тогда обстоятельства выше тебя делаются.
А что такое – обстоятельства? С чем их едят?
Казалось бы, всё сложилось хорошо, даже удачно. Никаких особенных несчастий, но почему как бы скучно стало, а скука какая-то особенная. Нет нового в этой скуке, хотя, вру, эта незнакомая скука тем и страшна была, что средств борьбы с ней не вижу. Мысли цепляются одна за другую, не перебиваются ничем-то весёлым, ничем-то значимым.
Много, много молчал я в жизни. Можно было ввернуть в разговор своё словцо, а я молчал. И сказать было что, и слово висело на кончике языка, но как-то так выходило, что моё слово говорили другие. И убедительные возражения мог бы найти. Сказать мог, а вместо этого молчал. Половину жизни промолчал. А это было обидно до боли.
Мне вдруг показалось, что и все испытывают подобное, только умело прикрывают это. Надоели люди друг другу, смертельно надоели. А я ещё больше себе надоел.
Всё качнулось в голове и в глазах. И схватиться не за что. От ударов молоточка в голове пошли круги всё с возрастающей скоростью. Несколько раз закрыл и открыл глаза, глубоко вздохнул. Бальзам Демидыча, наверное, так подействовал. Лишнее выпил. Что ни говори, а опыт в питье небольшой, не угнаться за продвинутыми.
И в этом я пень замшелый. Не могу вспомнить, вообще в своей жизни ни разу не выпил так, чтобы можно было помянуть о том случае с восторгом. Нет, один раз было. Со своей благоверной в гости пришли, и там за воспоминаниями, за трёпом ни о чём, за осуждением скучной действительности, рюмка за рюмкой, начали с коньяка, кончили – не помню, чем, но я так набрался, домой шли, головой качну, мне казалось, что мозги в голове в не застывший холодец превратились, вот-вот выплеснутся из черепушки наружу.
Выходит, один раз выразил себя. Во всём надо что-то видеть, и при этом ещё – уметь видеть. Гляжу вокруг, как будто вдруг обнаружил какой-то новый, неожиданный, хоть и маленький, но интерес. Есть стеснение в груди. Пару раз зевнул. И взгляд, вроде бы, просветлился. Заморгал даже, как будто собрался с духом после проглоченного горького лекарства. Мгновение как в замедленной съёмке длится долго-долго, навсегда врезаясь в память.
Люди делятся на две категории: кто что-то делает, и на всех остальных, кто говорит, молчит, согласно кивает. В одном убедился, что нельзя быть уверенным, что принял верное решение. Человек волен действовать по своему разумению в пределах предоставленной свободы. Кем предоставленной?
Вот же, горожу забор из никому не нужных вопросов.
Идёшь вот так бок о бок, а ощущение так и остаётся «она» и «я». Она – это Елизавета Михайловна, я – примкнувший Шипилов, был такой в антипартийной группе во времена Хрущёва. Чем он занимался,- не знаю.
Понимаю, если не созрел, то спасти кого бы то ни было против его воли нельзя. Человек должен согласиться принять помощь. Я согласен. Я уже не безразличен.
Спроси кто меня сейчас, над чем голову ломаю, а сходу и не отвечу. В общем,- ни о чём. И не пресловутое могу меня волнует, а порыв к настоящему. Он выше страха.
Чудно, каждый должен ощущать от жизни наслаждение. Наслаждение – единственная ценность жизни. Это так и не так. Ценность и наслаждение немного разные вещи. Когда наслаждаешься, ни о чём не думаешь. Правильно, неправильно кто-то судит,- тебе пофиг. Стоит задуматься о ценности жизни, как не останется времени просто жить. У каждого о смысле жизни своё понятие. Смысл – достижение мечты, осуществил свою мечту – счастлив. Живи и наслаждайся.
И я должен быть на чуточку счастливее, тепло Елизаветы Михайловны ещё ощущаю. То есть, жизни во мне прибавилось. Жизнь, как сказал кто-то, есть ценность в себе, и мерится она только самой жизнью. И возбуждает та жизнь, которая чем-то прикрыта, как женская коленка подолом платья.
Забыл уже, что какую-то вину чувствовал. Я ли обидел, меня обидели. Я забыл, что произошло, так как те минуты были далеко. То есть, я был выше тех минут. Этот факт характеризует меня. Как именно характеризует – вот этого я предпочёл бы не знать. В любом случае можно сослаться на обстоятельства.
Давно должен понять, что жизнь не игра в подкидного дурочка, в которой, если сидишь с козырями, то и выиграешь. Старшие козыри у тебя, так не важно, с которого из них ходить.
Звенит внутри струна. Холодок вибрирует. Зло, наверное, дёргает струны. Пытаюсь перебрать в памяти всё, что случилось за последние дни. Согласен, бывает так, что события вдруг начинают развиваться с головокружительной быстротой. Событий в мире миллионы происходит. Может, стоит подождать, пока наиболее значимые разрешатся? Пока в Африке, допустим, с голодом не справятся? Или не произойдёт второе пришествие. Или… Олигархи объявят, что они насытились деньгами, и теперь готовы делиться. Не пример я для подражания в плане стабильности и порядка в жизни.
Звук струны похож на гнусный шёпот, тот шёпот упивается моими сомнениями, и усмешка у него мерзкая. Чего там, понятно, чувство вины приносит страданий не меньше, чем какой-нибудь проступок.
Вот-вот лето наступит, а холодно. Кровь не греет. Кошу глазом на Елизавету Михайловну, сострадание к ней чувствую. Мы с ней чем-то похожи, и, как знать, при других обстоятельствах…Сострадать женщине можно лёжа на ней, доведя её до истомы, до отключки.
Циник. Пора побороть свой эгоизм и перестать упиваться жалостью к себе. Перестать надо взвешивать варианты.
Мольба, надежда, страх. Эту смесь накрыла тень сомнения. Постоянно идёт процесс взвешивания всех этих «за» и «против»: рискнуть – не рискнуть, рискнуть – не рискнуть. Надоело это гадание на ромашке. Жизнь только тогда жизнь, когда я могу быть, кем хочу и делать что хочу.  Ничтожеством себя чувствую. Когда мужики собираются вместе без баб, они празднуют свое освобождение от женщин, так сказать, минуты независимости.
Да, ладно. Не так и много женоненавистников. Воевать с женщиной бесполезно, всё равно как головой долбить стену. Таким образом довоеваться до мира нельзя, и вообще, женщина внушает мужику комплекс неполноценности.
Вывод сделал. Мозг промыл.
Решение человек на перепутье принимает. Вот и нужно не настоящего бояться, а перепутья: куда бы ни свернул, всё не тем окажется. Вжиться надо в положение. А ведь положение может быть и таким, когда меня нигде не будет. Этого невозможно представить. Сердце такое не в состоянии прочувствовать. Чего-то боюсь. Боюсь, как бы не произошёл распад наших отношений. На первоэлементы. На безнадёжное ожидание. На постоянное прислушивание к шороху.
С нас, мужиков, много чего требуют, в первую очередь уметь угождать. И сексуальными мы должны быть, и сильными, но не грубыми. И душками, и решения мы должны принимать, посоветовавшись с женщиной. А что касается денег,- здесь ограничений не должно быть. Три в одном – это самое простое.
Распусти слюни, окропи щеку слезой. Женщине не три в одной быть нужно, а на десять ипостасей разрываться приходится. И ничего. Хоть они и считают нас, мужиков, бесчувственными, но терпят.
Мысли бессвязные, полубредовые, хмельные.
Настоящее – это не мука, не столбняк непонимания, и потеря чего-то настоящим не может быть. То, что я потерял, оно не принадлежало мне. Но это не говорит, что оно не было ненастоящим. То-то и оно, различать человек хорошее от плохого разучился. Выдумает и сам же верит своей выдумке.
Не просто понять, отчего хорошее переходит в плохое, и уж полный абсурд, когда плохое начинает казаться хорошим.
Вот и я по-настоящему, по-хорошему хочу хорошего. Для себя, для всех. Ничего не надо говорить мне в ответ. Пускай, я по ненастоящему рассуждаю и чувствую, не умею иначе. Не понимаю, в чём целесообразность моих поступков. Как ни крути, раз целесообразно, то и справедливо. Почему же тогда ёжит? Почему интерес к жизни уходит? Из-за того, что всё иметь нельзя?
Такое понятие не недостаток. Да и вообще, мало кто из людей вызывает у меня настоящую неприязнь. Не любишь человека – не общайся с ним. Делов-то! Ты ведь доподлинно не знаешь, на что идёшь, когда женишься, разводишься, знакомишься с кем-то. В тот момент в голову не приходит, что чего-то не знаешь.
Цыплёнок не знает, что его ждёт, тем не менее, скорлупу разбивает, вылупливается. И с человеком так же. Человеку иногда стоит побывать в неприятностях, чтобы радоваться, когда они отлипнут.
Ой, да и не с деревом или стеной я разговариваю. Даже если не смотрю ни на кого, отвернулся, всё одно обращаюсь к невидимому слушателю. Жизнь учит не распахивать душу, но человек не умеет скрывать то, что он думают. На лице бывает написано. И то, что о тебе люди думают, догадаться не трудно, стоит немножко раскинуть мозгами, чтобы вывод сделать, почему они так думают, откуда у них взялись такие мысли.
Я понимаю, что человек никогда один на один не остаётся. Тем более, если он - мужик. Мужика больше интересует процесс охоты, чем сама добыча. Нет, добыча тоже важна. Сто ушей вокруг, сто глаз. И слушают тебя, и наблюдают за тобой, и изо всех сил старается ангел-хранитель понять и запомнить то, что раньше казалось странным. Понимание, передаваемое человеку, тяжестью наваливается на сердце. Как ни выстраивай круговую оборону, щель отыщется.
Странно, вопросов вроде бы не задаю, никого конкретно не осуждаю, что, из любопытства ручку своей мясорубки кручу? Фарш из того, что в голове взросло, пропущенный через мясорубку, навряд ли съедобным будет. Навряд ли кто-то попробовать его согласится. И растолковать, что и отчего, умный понадобится человек. Если я с приветом, как пойму, кто всех умнее?
То-то и оно. Кажется, неделя прошла, а не десять минут. Никак не отдышаться.
Сглотнул, не доверяя самому себе. Несколько часов самокопания родили одну-единственную слепящую мысль: я – настоящий болван. Сколько бы мысленно ни воспроизводил куски прожитой жизни, сколько бы ни изучал как сторонний наблюдатель каждый эпизод, вычленяя ключевой, приходил к выводу, что, одновременно понимаю и не соображаю, зачем всё это было и всё это есть? Неужели, правда, слепо, подобно мотыльку, перелетаю с одного эпизода, с одного пятна солнечного света к другому, и это считаю жизнью? Меркнет свет одного пятна, я начинаю поиск нового. Никому от меня нет пользы. Зацикленный. Ограниченный обыватель. Никаких особых интересов. Так делай, а так не делай.
Тем не менее, тем не менее, на собственные силы привык уповать, предпочитаю свои дела решать сам. Не помню, когда, но было мною принято решение ничего такого не говорить, что могло бы явиться намёком на подлинное чувство. Трудно эту установку вынести, но можно. По глупости кажется, что сила, которая толкает вперёд, она уникальна и неиссякаема, она судьбой дарована, а раз так, то она и есть сама судьба. Судьба, став прошлым, только тогда читается. Она не красотой, любовью, какими-то особыми чувствами питается – она время определяет, она что-то огромное, она не укладывается в определение сегодняшнего. Сегодняшнее пережить можно. Судьба – результат особого жизненного уравнения. Шанс решить это уравнение даётся каждому, но кто-то этот шанс использует, а кто-то – нет. Ещё добавлю, сегодняшнее настоящее соткано из разных мелочей.
Глаза закрыты. Ночная мгла. Просверк молнии в небе разорвал темень. Лицо возникло. Бездна неба радость принесла. Лицо – это жизнь, это раздор мыслей, это вереница стремительных решений. Ночное небо посреди дня, сросшийся с темнотой зигзаг молнии.
Миг, бесплотное дуновение порыва. Не надо пугаться, сомнениям не место. Даже если всё оборвётся, буду знать, был счастливым миг.
«Главное – это твоё счастье, дорогой. Остальное – приложение». Кто это мне на ухо прошептал? Почему выходит, что радоваться оказывается нечему? Заклятие, что ли, на мне лежит? Выходит, я как бы уже стал запасным вариантом. У меня никогда не хватит смелости признаться в любви по-настоящему. Страшно выговорить хочется, но никак не выдавить слова. Аж искривился от внутренней боли. Не боли, а чего-то неподъёмного.
Эта мысль огорчила. Когда она пришла, я даже остановился. В глубине души чувствую в себе силы. Злость, конечно, есть, она разрушает, но ведь и до решимости – один шаг. Стоит шагнуть на обочину, пропустить мелькавшие призраки, пару раз глубоко вздохнуть… и – нырнуть. Перед этим надо взглядом сфотографировать значимое, чтобы сохранить изображение глубоко внутри у себя. Опять всё обставляю условностями. Да, ладно, пусть всё хранится внутри. Одним сувениром больше, одним меньше. Пережил, прожил слияние страсти, смиренно прими и угасание этой самой страсти, когда она снова разделится на две исходные половинки. Главное – я обо что-то споткнулся. Камень преткновения – Елизавета Михайловна.
Я ведь уже не первой свежести, кровь застоялась, быстро её не разгонишь. Взбрыкивать, чтобы молодцеватостью старость отгонять,- для этого стимул должен быть. Мало ли что может случиться. Например, ни с того, ни с сего можно сойти с ума.  Отчего это люди сходят с ума? Ведь, кажется, всё так ясно, живёт и живёт человек, и вдруг – с ума сходит. Загадка. Что, полный срок здравого ума прожил, а потом остальное, что сверх нормы, у бога деньки заживать?
Раз ничего хорошего не предвидится, то можно и дверью хлопнуть. Что, подготовил запасной вариант? Для будней я вполне хороший мужик, но для праздников скучен. Не говорун, не шутник, а с женщинами и вовсе становлюсь косноязычным. Женщины любят комплименты.
Сам себя одёрнул. Ёрничать нечего. Жить надо так, как живётся, выше себя не прыгнешь. Не спортсмен.
Странно память устроена, что было до потопа, в закромах своих сохраняет, хотя с тех пор прошло тысячи лет, а каким я был пару-тройку лет назад, эта же память, как обо мне слабом человеке, туманом разгоняет.
Неожиданно в голову пришла мысль, что если хочешь обладать какой-то вещью, ту вещь надо уничтожить. Чтобы она только в памяти осталась. Тогда она будет принадлежать только тому, кто помнит о ней.
Оглянулся – ряд домов, дорога, раздёрнутые облака на небе. Всё, чему радовался утром, всё стало чужим, молчаливым, почти враждебным. Не покидало ощущение, что за мной кто-то идёт. Оглянулся – никого. Но не прошло и минуты, как это же ощущение снова заставило обернуться.
- Чего озираетесь?
- Так мужики будут спрашивать, что такое Ярс, а я только приблизительно понял.
- А вы, Глеб Сергеевич, поняли, что не разбираетесь в женщинах? Поняли, что все мы разные: кто-то умнее, кто-то красивее, кто-то кому-то в человечности уступает. Я думаю, что вы сильный человек. Сильные люди испытывают страдания, в то время как никто не знает, никто не догадывается, какие ими решения принимаются. Стоит разворошить прошлое, как неминуемо нарвёшься на неприятности. Так или не так?
Язык говорит одно, а думается совсем другое. Не надо умничанья, не надо. Слушаю сам себя и поражаюсь.
- Как сказать. Что такое – человечность? Уступать кому-то в человечности – отъявленная глупость так говорить. А может, наверное, так. А может, и не так. Нынешняя жизнь моя – сплошное ожидание. Для меня настоящего не существует. Жду, жду…Дни, часы, минуты. Сам не знаю, чего жду. Мне бы жить дикарём на заброшенном, необитаемом острове.
Простота и лёгкость, с которой преподнёс своё откровение, в соединении с каким-то искренним недоумением, звучавшим в моих словах, никак не вязались с происходящим. Не понимаю, чему удивляюсь, что не так.
- Нет, всё-таки, так или не так – в женщинах не разбираетесь?
- Так кто ж в них разбирается? Честно сказать,- боюсь я. Не вас, а вообще женщин. В каждой женщине есть скрытый смысл. По их понятию, по предписанию свыше что-то должно происходить. Вы как удавчики, целиком заглотать норовите. А я что ищу,- не знаю. И как искать - не знаю. Не все развлечения человеку доступны.
- А ко мне какое отношение имеет предписание свыше?
- Свыше где-то записано, что мы должны миссию выполнить.
- И в чём эта миссия? - Елизавета Михайловна будто встрепенулась, придержала меня за локоть.
Кто бы, что бы ни говорил, а женщина каким-то особым чутьём самую болючую точку находит, и странным образом это её не пугает. Засматривая в глаза, она ищет ответ, раздевает мужчину, хотя прекрасно знает его суть. А нам, мужикам, от упоения, с каким нас раздевают, делается хорошо, мужик слабеет.
- А чёрт его знает, в чём суть. Все говорят, что суть в любви. Любовь – это высшая сила, которая управляет нами. Бог есть любовь. Любовь – это рай. Я вот в этой жизни вперёд никогда не загадывал. Для духовных наслаждений есть день, райская любовь в ночном уединении нуждается. Вы, Елизавета Михайловна, в этом понимаете куда лучше меня.
Высокопарное заявление выглядело нелепо. Не все книги прочитал, не все разговоры доступны, но, опять-таки, разве это важно, когда сердцем чувствуешь понимание. В конце концов, главное – ощущать себя живым. Нет ни радости, ни утешения. Говорю, наверное, верные вещи, каких не говорил и не понимал никто другой, но…
- Так вы боитесь любви. Вы – трус.
Временами глаза женщины приобретают такую голубизну и ясность, что хоть полоскайся в них, как в реке. А временами они делаются замкнутыми и безулыбочными, даже когда женщина смеётся. Чутьём, чутьём о многом догадываюсь. Талантов больших нет во мне, неоткуда им взяться. Я выслушиваю, всё стараюсь запомнить, медленно укладываю в мозгу, уложив, со своей дороги никуда не ухожу в сторону. И то, что несколько минут раньше про отступление на обочину подумал, это не серьёзно.
Искренними мыслями не назовёшь то, что долго обдумываешь. Искренняя мысль – просверк мысли, полёт метеорита. И полагать тут нечего.
Обладая врождённым чутьём, я мог инстинктивно различать, что такое хорошо, а что такое плохо. Ведь первая книжка, которую купили мне родители, и была «Что такое хорошо, а что такое плохо». Большая книжка была, с картинками.
Мне другой раз казалось, что в мозгу постоянно идёт какая-то работа, медленно поднимаются и опускаются чашки каких-то весов, на которых моё мнение и мой опыт колеблется чужим мнением и чужим опытом. Могу поахать, могу повздыхать, могу покачать головой. Могу честно признаться, что никогда не позволяю себе высказываться о том, чего не знаю. И не из страха или расчёта, а просто боясь неверного суждения.
И что? А ничего, привык к собственной судьбе, к собственной жизни.
Не понять с чего, свело ногу, боль была невыносимой. Согнулся, потёр то место. В голове так и продолжали толкаться противоречивые мысли.


Рецензии