Крах. Часть2. Глава21

                21

- Глеб Сергеевич, я вот хотела спросить, задать один вопрос…
- Задавайте, конечно. - О чём пойдёт речь, это меня не смущало. Я знал, что волнует женщин. Меня не раз об этом спрашивали.
- Тебе, Глеб Сергеевич, никогда не хотелось снова создать семью?
- Мне и так хорошо. Видите ли, создавать семью надо с той женщиной, от которой сердце заходится.
Елизавета Михайловна вроде как не ожидала таких слов. Она даже на шаг отступила в сторону. Своим ответом я как бы отвёрг её. Мы стояли друг против друга. И женщина улыбалась, а потом перестала улыбаться. Я почему-то подумал, что от улыбки можно устать. Менялось выражение её лица, слегка покривились губы, в её глазах, где-то очень глубоко, загорелся едва различимый огонёк.  Мой ответ был обманом. Странно, говоря это, я никак не возвышался ни сам, ни, тем более, в глазах женщины. Я до конца не знал, что для Елизаветы Михайловны значит семья. Может быть, то, что для большинства верх благополучия, для неё – ничего не значит?..
- Я серьёзно.
Я понимал, что в таком разговоре шуткой отделаться нельзя. Не приемлю задушевные беседы о том, что скопилось на сердце. Не было у меня моментов полной откровенности. Я всячески избегал их. Почему – не знаю. Скорее всего, откровенность таит опасность, которая не всегда заявляет о себе прямо, а порой проскальзывает мимо настолько тихо, что даже дыхание её не всякий раз услышишь. В этом тоже есть отсыл к какому-то избранничеству. Не яканье, не любование собой, а подтверждение особого назначения. Может быть, моя жизнь – сон небогатого фантазией человека, а из сонных грёз ничего путного не создашь.
- Я вроде понимаю, для этого в жизни что-то надо переделать, а что-то трогать нельзя. Прожитое время не вернуть, и я в том времени задубел и, наверное, другим не могу быть. Начни сдирать старую кожу – больно будет. А без такой процедуры новая кожа не нарастёт.
Говорят, же, что в одну и ту же текучую воду нельзя ступить дважды. Женщины, конечно, не вода. Совсем не вода. И я, не торчащий сучок посреди потока, который и слева, и справа бурун подталкивает и норовит утопить. У сучка ведь нет листьев, нет зелёной почки, из которой жизнь начаться может. Сучок мёртв. Чувствую, как вдруг пересохло горло. Бальзам Демидыча высушил горло. Я – урод. Между тем, каким я хотел себя видеть, и между тем, кто я есть, пропасть простирается.
- Создать,- я попытался уклончиво ответить, не сделать упор на слове семья,- можно. Только с кем создать? Кому я подойду? Я же всё время буду сравнивать. Из моей головы ложкой надо выскрести прошлое. Сравнивая, можно человеку нанести такую рану, после которой ничто уже не поправишь.
- Вы – эгоист.
- И эгоист, и нехороший. И того, что я уже отведал, мне хватило…
Я не стал уточнять, чего хватило. Это было бы чистым враньём, если бы заявил, будто никогда не думал о том, чтобы соединить с кем-то свою жизнь. Думал и не раз. И дело не в эгоизме, если я действительно страдаю такой бедой. Отвык я, что ли, не представляю, как ежечасно кто-то будет мелькать перед глазами, ставить условия, перед кем надо будет отчитываться. Кто-то будет морщить нос на мою непрактичность, на перепады настроения. Считать меня грязнулей – ношу одну и ту же рубашку годами. Меня бы вполне устроили кратковременные встречи без узаконенных отношений. Сейчас я готов к встрече, а в будущее не хочу заглядывать. Боюсь в будущее заглядывать. Боюсь. Тот, кто пережил смерть близкого человека, с трудом может представить новую потерю рядом.
Оглядываюсь на свою жизнь, словно обкраденную кем-то. В общем-то, никого не виню, и в то же время обида гложет, что не поддержали меня, не отвлекли, не обогрели теплом и участием, не поняли, отступились. Это не сломала жизнь, но возвело стену. Я не знаю, кто должен был участие проявить, кто отступил в сторону.
Нет, двести лет мне не отпущено для жизни. Я не Вечный Жид, и не хочу им быть. Мне много не надо, как-то справляюсь. Но понимаю, что жизни что-то надо, раз нескончаемым потоком в мою голову разные мысли приходят, в том числе и такие, как жизнь с кем-то.
Не представляю, как это я делаю предложение. Что точно, так заранее написанный текст не прочту, не опущусь на колено, серенаду не спою. Ни одна женщина не захочет, чтобы предложение руки и сердца оказалось урезанным. А вообще-то, миллионеру готова продаться каждая вторая, для этого и губы увеличивают, и подтяжки делают, и что надо и не надо корректируют. Кому не хочется красивой жизни?
Два дня точно, может, и больше, призраки вокруг колобродят в виде женщин. Одна раньше была женщиной, а сейчас видится как призрак. Другая привыкла быть хозяйкой положения, в её тоне различаются жёсткие нотки, она чем-то недовольна, но за её спиной тоже маячит призрак. В чём дело, Елизавета Михайловна не хочет объяснить. Миг, когда влюблённая женщина становится упрямицей, когда у неё высыхают слёзы, губы поджимаются, когда она гордо выпрямляется и смотрит почти презрительно, тот миг показывает истинное лицо. И, ой, как не хочется видеть такие перемены. Отстранить или самому отстраниться на какое-то время нужно.
Жизнь. Не заметил, как произошла подмена. Упустил момент, когда меня начало тащить, как придётся, не спрашивая. Там уступил, там поддался. Там чуть ли слёзы не пустил, и вот уже не совсем таким стал. «Совсем не такому» легче вперёд идти, оглядываться назад не надо, ответ за предательство можно отложить на неопределённый срок. Невозможно сосчитать, сколько уродливых клякс-пятен, которых ни стереть, ни забыть о них, на страницах моей жизни. Одно время считал себя победителем. Так и теперь тот, кто пережил перестроечный раздрай – он должен считать себя победителем. Победитель с понуренной головой, без будущего, без поля сражения, без пленных. И с кем воевал,- непонятно. В одном лице враг и солдат. В Индии какая-то каста есть, член которой сам себя плетью охаживает. В назидание. А мы битыми уже рождаемся.
Очнулся среди разора, которому сам же стал причиной. Я стараюсь одолеть призраков, удержаться от тщеславия. Из бессмыслицы дней какое-то наслаждение получить. Получил?
Будто смотрю в замёрзшее сверху донизу окно, стекло холодно и угрожающе топорщится многослойным инеем. Через такое заплывшее стекло никто не сможет уловить незатихающее горение глаз. Горение непроходящее, неутолённое.
Внезапно понял, что не призраки всему причиной, не сон, созданный фантазией мозга, просто, произошло приобщение к воспоминаниям. Приобщение – отклик, он открывает доступ к памяти. Когда чего-то сильно хочешь, то нужно понять, что должен извлечь из множества забытых и полузабытых вещей. А если хорошо подумать, то придёт решение, что ничего, в общем-то, и не надо. Слова, высказанные и невысказанные, принадлежат мне, потому что обо всём сам думал. Определить бы ещё промежуток, в котором души могут сливаться.
Терпение, терпение и ещё раз терпение. Надо позволить словам растаять в пространстве, подождать, когда тишина новые горизонты откроет. Мысли – как надоедливые комары, стоит одному комару пробраться в комнату, стоит уху уловить писк, как сна, считай, лишился. Выследить пискуна трудно. Попробуй, высмотри серую соринку на потолке или стене.
Терпение и ещё раз терпение. Рано или поздно одни желания отмирают, другие – приходят. И с идеалами такая же карусель.
А ведь были какие-то идеалы. Много чего было. Говорил об этом и ещё раз скажу. Мне хотелось прожить особенную жизнь, не похожую на ту, которая меня окружала. Я ведь и уехал из родительского дома так рано из-за этого. Я ведь считал, что любовь, а в любви смысл – прожить до конца с одним человеком, это основа всего. Утонуть в бесшабашности, лёгкости, раскованности, которых мне недоставало. И просто радость, и счастье, чтобы рекой текли. Я мечтал. Наивность это, скорее всего, была. Мне всегда было тяжело говорить о себе. Стеснялся, что ли, конфузился, что не умею откровенничать. Моя язвительность – ширма, скрывающая слабость. А так всё зависело от настроения. А настроение тоску нагоняет.
Жизнь – это каждодневное расставание с прошлым, жизнь дробит мечты, жизнь разбрасывает их по дорогам. Хорошо бы, кто-то шёл сзади и подбирал крошки. Увы, увы. Что будет, то и будет. Ничего не боюсь. Пустоты не боюсь. Мне по душе любые возможности. Пустоту вообразить невозможно потому, что её никто не переживал. Пусто в душе – это от неумения любить тех, кого тебе доверила жизнь. Нужно уметь возвращаться и постараться исправить ошибки. Я ведь причина всему, что происходит рядом: там уступил, там поддался, там закрыл глаза, и, как результат, мусор разный помнится, а вина как бы сглаживается.
Речь повёл о пустоте. Пустота часто сходит за мудрость. Какими словами и кому рассказать о той пустоте, в которой живу? Кричать бесполезно. Эхо не везде откликается. Да и не всякий переживёт тот момент, когда, подобно водовороту, пустота начинает затягивать в свой мир. И кажется, кроме как броситься в эту бездну, нет выхода. Чем этот момент отвратен, да тем, что он связывает по рукам и ногам, завладевает сердцем, и тогда забывается всё вокруг, всё перестаёт существовать. Вот-вот, хотение пропадает. Главенствует одно,- как бы скорее исчезнуть.
Мели, Емеля, твоя неделя! Согнуться под натиском горя не значит цепляться за прошлую любовь. Встать надо и идти. Прошлой жизнь не может быть, жизнь – это всегда настоящее, какая бы она ни была. И в прошедшем, и в настоящем. Не понять мне, кто, что хочет, не знаю, в чём найти утешение. Трепыхаюсь словно муха, запутавшаяся в паутине. Паучок мыслей плетёт и плетёт свою паутину. Но ведь если проводник, тот, кто ведёт меня по жизни, не утратил ещё веру в меня, значит, есть возможность изменить ход событий. Замысливший что-то человек, сосредотачивается только на своих ощущениях, замыкается в них.
Растратил я свою ценность. Может быть, удовольствия перепутал со счастьем. Не знаю, сам себе не судья. Я хотел бы вернуться в прошлое, вновь обрести жену, обрести ту нерассуждающую юношескую любовь, пылкость, которая жизнь делала нескончаемым движением вперёд. У меня ведь были чувства. Были. Не понимаю, чего я хочу выпросить у жизни, не денег же? А чего тогда? Времени прошлого? Выходит, много лишнего времени у меня было, и потратил я его зря. Не помню, когда понимание пришло, что жизнь – это нечто большее, чем ежедневное хождение на работу, пересчёт денежных купюр, завоевание очередной женщины, отпуск или что-то другое. Спору нет, это тоже важно, но почему-то сердце пустым остаётся. Причиной этого жена, что ли? Она наполняла и согревала моё сердце. Да, ладно, молчу, молчу. Только теперь молчу не потому, что прислушиваюсь к чему-то. Теперь не могу установить, посетила ли хоть одна путная мысль мою голову за эти минуты. Видения только выдумка. И если появилась бескрайняя пустота, то кто-то другой пускай её заполняет. Поглощён своим новым, необычным для себя состоянием. А какое оно? Шаг в какую сторону намерен сделать?
Боюсь довериться. А без этого невозможно почувствовать близость людей, которые стали бы дороги.
Завопили дурными голосами готовые сцепиться коты. Грохнула где-то железяка, будто разорвалась бомба. Те звуки были настоящими, а я лживость всего себя почувствовал. Я ведь не мог заставить себя служить по-настоящему людям, не обращая внимания на их недостатки, на неловкие ситуации и тому подобное. Я заботился, как и все, о своём удобстве. Не знаю, с чего посетило острое ощущение собственного недостоинства. Сейчас я на самом деле считал себя таковым.
Чувствую себя бесконечно одиноким, совсем по-другому я одинок, чем раньше. Хочется рассказать кому-нибудь об этом, но знаю, что никто не поймёт. А состояние мучительное. Даже, когда сливаются два потока воды, они какое-то время текут не смешиваясь.
Утверждение, что любовь любит верность, это не более чем миф, сплетённый их опыта многочисленных измен, как мужчин, так и женщин. Соблюдай необходимые правила приличия, и многое простят. Не трепли языком. Испытываю вину? Нисколько. Нет и торжества. Резвиться с современниками не получается. Но ведь никто и не оспорит, что слишком большое счастье обязательно вызовет зависть у кого-то. То, что выпирает острым углом, об него зацепишься, шишку посадишь. Боль снимет покров тайны. Ну и что, если овладеет пустое, легкомысленное зубоскальство. И не ты сам, а кто-то спросит: «Во что обошлось счастье и что стоит счастье, за которое заплачено?» Видение ускользающего мрака жизни быстрое. Тонкие-претонкие удерживающие волоски сетью оплетают.
Елизавета Михайловна задумалась. Она всегда задумывается, прежде чем что-то сказать. Это выгодно её отличает. Но ведь её раздумья не колебания. Начальником участка она не была бы, не имей решительный и твёрдый характер. Высказать своё мнение Елизавета Михайловна не боится, ей просто хочется, чтобы мнение было взвешенным.
Конечно, она женщина в меру жёсткая, как того требует обстановка. Но я знаю её и мягкой, и женственной, и нежной. Есть у Елизаветы Михайловны внутренняя сила, «власть» не от желания командовать, а от готовности распахнуться любви.
Со мной творится что-то странное. Вместо недовольства и негодования, которые были бы естественны сейчас, я испытываю тихую жалость – то ли к себе, то ли к Елизавете Михайловне, то ли ко всему на свете, то ли к затянутому облаками небу. Моя оценка происходящего недостаточна, за всем кроется что-то ещё. И это что-то вот-вот встанет во весь рост. Нет у меня будущего. Слишком я приучил себя изображать этакого, слово никак не подберу. Стараюсь говорить так, чтобы не понимали и обижались.
- Знаете, Глеб Сергеевич, мне почему-то кажется, нравится так думать, что вы из не здешнего мира. Нет, я не отнесу вас к ангелам, хотя, чем не ангел вы для меня, вы облегчили мою бабью участь. Минуточка для женщины много значит. Участь, что – это привычное представление, нажитое жизненным опытом, работой, размышлениями, и эта участь вдруг переполнилась горечью, показалась пустой. Я ведь не счастлива с мужем. И он, наверное, хотел бы видеть возле себя другую женщину, а может быть, никого не хотел бы видеть. Чужие мы. Не разговариваем между собой. В коридоре сталкиваемся, так он выставляет руку, чтобы не коснуться меня. И не спим вместе. Заснуть на плече и проснуться – это было золотой мечтой последние несколько лет. Просто поговорить, просто прикоснуться к человеку, просто знать, что он рядом. Это же здорово, когда появилась возможность поделиться. Никогда не была самонадеянной дурой, влюблённой в себя настолько, чтобы не замечать ничего вокруг. Женского счастья нет. Понимаю, что каждый человек в особицу, лезть со своим к другим нельзя. Глупо об этом говорить, но в эти дни по-другому стала смотреть на вещи. Сама распоряжалась своей жизнью, а теперь хочется вообразить, что и вы причастны к моей жизни. Когда день начинается и кончается, случайная встреча, неожиданный поворот судьбы, запавшее в душу слово,- это становится точкой отсчёта, засыпать и просыпаться с мыслью, что я не одна…
Слова меня насторожили. Чем? Так, наверное, подоплёкой.
Елизавета Михайловна замолчала. Нет на земле места, к которому я был бы всей душой привязан, корни пустил. Нет возле меня человека, который бы меня ждал, который заглядывал бы в почтовый ящик, в надежде получить весточку. Я никого не виню. Хочешь что-то получить, приложи определённые усилия и к тому же не бойся запачкать руки. А если чураешься этого, так пеняй на себя.
Никогда в жизни не чувствовал себя столь ничтожным и маленьким. Козявка, которую сколупнуть каждый может. Что плохо, слов нужных не находилось. Пуст внутри я. Но ведь как посмотреть, можно до посинения твердить о своей любви, но пока человек не увидит результатов этой любви, он так и останется глухим к словам.
- Я надеюсь, то, что услышали, останется между нами. Эх, Глеб Сергеевич, сколько раз я с самого утра мечтала о том часе, когда появится возможность накрыть голову подушкой и всласть во всё горло завыть. Вам, мужикам, не понять это. Мужиков съедает болезнь, называемая безнадёжностью. Как мне иногда хочется по-рабочему, по-простому «сунуть» хорошее слово в разговоре, чтобы поставить на место. Как хочется быть понаглее и позабористее. Но ведь знаю, что можно этой гадостью переполниться. Когда мимолётное счастье охватывает, поддаёшься иллюзии, что всё можно начать сначала, пройти ещё одну дорогу, она ведь нисколько не будет труднее, если не забывать про опыт ошибок. Увы и ах. Ничего не забывается. Хороший редактор может отредактировать книгу, поработав над ней, а в жизни ни склеить страницы нельзя, ни переписать их.
Во взгляде Елизаветы Михайловны нет ни притворства, ни самолюбования. Мне показалось, что вижу на её лице след душевных мучений: неуверенность в глазах говорила о неуверенности её мира. Печаль и тоску. Слова её приводят в движение какие-то пласты внутри меня, на которых я строил свою повседневную жизнь. Считал жизнь незыблемой, а теперь такие изменения произошли, что я ни в чём не уверен – в первую очередь я не был уверен в том, что жил правильно и хорошо. Решение какое-то принял? Осилю ли его? Иногда верю, что осилю, но потом понимаю, что ничего не выйдет. Жизнь, как и прежде, будет состоять из разлук и встреч с людьми, с предметами, которые воспринимаются как люди.
Почувствовал какое-то беспокойство, какое-то состояние угнетённости не уместное сейчас. Никак не могу отыскать точку начала беспокойства. Пропало ощущение праздника. А был ли праздник? Может, страх одиночества, который сопровождал меня несколько лет, толкнул на сближение? Вместе не так страшно. Вместе, хотя каждый прав по-своему, отчуждение не растёт. Желчь густеет. Терпежу нет.
Ощущение, что ли, полёта возникло. Лечу низко над землёй. Спешу, сам не знаю куда, но не успеваю. Оттолкнулся от земли вчера, саженными шагами полубега-полуполёта занесло в Ярс, зачем – как бы и забыл.
Мне показалось, что губы Елизаветы Михайловны улыбаются мне. Всё в ней распахнулось, стало открытым для меня. День, нет бликов на стенах домов, где-то там, под обрывом слышится плеск воды. И нет такой силы, которая смогла бы остановить течение реки. Какого размера надо иметь ладонь, опустив которую в воду, можно было бы загрести поток так, чтобы он не плескался, а начал бурлить, натыкаясь на пальцы и обтекая их?
Я покосился на Елизавету Михайловну. Не понимаю, с чего она в эту минуту напряглась, с застывшим лицом глядела в землю. Оно понятно, у многих, у нас людей, на сердце есть, если не лёгкая тяжесть, не камень, то тень камня.
Вроде, как и сам напрягся, стало не по себе. Возникло ощущение, что мне хотят сказать что-то очень важное, а я никак не могу суть уловить. Не могу и не хочу. Но вот же, пространство вокруг занято словами, часть их из сердца вышло, поэтому они волнение будят, а вторая часть слов холод равнодушия несёт. Мне бы сейчас забиться в укромный уголок, чтобы спокойно посидеть, обдумать произошедшее, утихомирить сердце. Я полной мерой готов и материться, и радоваться, клясть судьбу и благодарить её же.
О чём, собственно, могу думать? Сознание как бы в отключке. Искать смысл в том, что происходит, бесполезно. От меня ничего не зависит. Если раньше нужные слова не находились, то теперь вообще лучше помолчать. Впал в какую-то непонятную задумчивость.
Нельзя назвать происходящее игрой, какой-то привычкой, но помню, как в школе, не понимая, что такое счастье, останавливал на ком-то взгляд, пытался мысленно спросить себя: чьё счастье счастливее, его или моё. Мне иногда хотелось поменяться местами, мы ведь часто менялись мороженками, сравнивая, чьё вкуснее. Я силюсь пошевелить языком, произнести заклинание, но не произношу ни звука. Нет, от времени нет спасения. Всё равно случается то, что когда-то случилось.
- Глеб Сергеевич, вот вы кое-что вспоминали, что запомнилось из детства, а особенное что-то было?
Вопрос кого хочешь поставит в тупик. Посвятить в тайну боязно.
- Особенной моя стеснительность была, по любому поводу краснел и норовил скрыться от глаз. Я уже говорил, что стыдился в новых башмаках на улицу выйти, пылью их натирал. Могу добавить, что постоянно ощущал груз на своих плечах. С детства маялся, что моя жизнь пуста и бесплодна. Это тоже можно в особенности отнести. А потом что-то внутри пробудилось, источник пробился. Я начал слышать. Я искренне не понимал, почему другим себя вижу. Вернее, я не мог думать об этом. Куда-то несло, но слов объяснить не находилось. И во сне я часто летал. И такое чувство посещало, что мне надо торопиться, что стоять на одном месте нельзя – болото засасывает, а куда ступить ногой, не знаю. И особенным было то, что я мало плакал. Чтобы слёзы пролились, душа должна заплакать, а как я теперь понимаю, если на душе камень, то может только разум плакать.
Я много бы особенного припомнил, только слова как-то всё не подворачивались. Желание говорить, было результатом воздействия Елизаветы Михайловны на мою душу. Ведь всегда, кроме прямой цели, понятной и тебе и всем, и женщине в том числе, есть что-то ещё. Это «что-то» растолковать со стороны никто не может, это «что-то» отталкивает всех от меня. Потому-то все попытки как-то сговориться с людьми кончались неудачею: люди чувствуют за моими словами недосказанное желание, а, поди, разберись, какое оно. Человек здравого ума не станет выдумывать иной мир, он не перепутает стук собственного сердца с чьими-то шагами за спиной. Раз пересилить себя не могу, чтобы исповедаться перед кем-то, то и понять, что хотел бы сказать мне другой человек не в состоянии, вот и приходится молча говорить с самим собою.
На лице женщины непримиримость, застывшая в складках у носа и губ. Это жизнь оставила отпечаток времени. В этом отпечатке, и гордыня есть, и летящее выражение надежды, чего не у всякой женщины отметишь. Не думала она обо мне в таком смысле. В её глазах я стал ещё страннее. Высказался, а она ощутила непонятную уверенность в том, что и страх, и радость только будут углублять пропасть между нами.
Ничего такого на самом деле, конечно же, я не наблюдаю, это только моё воображение.
Я молчу. Сначала молчал потому, что не знал, что говорить, а потом – потому что молчание казалось мне лучшим ответом. Молчание ничем никому повредить не может.
- Ты, Глеб Сергеевич, боишься сказать правду. Тебе просто невдомёк, что каким ты видишь себя, и каким я вижу тебя,- большая разница. Тот и тот отличаются друг от друга. Они не похожи.
Я молчу. Я не вынуждаю женщину заглядывать в мои глаза. Наивную веру в то, что я не тот, за кого выдаю себя, каким вижусь со стороны, разрушать нельзя. Я не знаю, что сказать. Я не хороший и не плохой. Я сам запутался, где - правда, где - ложь. Я и хотел бы рассказать всю правду, но пресловутое, что будет потом, держало рот на замке. Сталкиваясь с разными людьми, я старался добиться от них того, чего мне хотелось, а потом шёл дальше или отваливал в сторону, стараясь не оборачиваться. Возможно, мне была невыносима мысль о том, что откровения приведут к тому, что я потеряю эту женщину. А нашёл ли я её? Моя ли она?
Кто-то сцепил мысли-капли, но они тут же рассыпались,- кто знает, может быть, мыслям комфортнее сцепившись быть, а поодиночке они высыхают, как сохнет песок на солнце.
- Знаешь, Глеб-хлебушек, я давно не целовала мужчину. Сначала мне не хотелось, а потом не находила того, кто заслуживал мой поцелуй. В щёчку мимоходом чмокнуть можно, но это трепет не вызовет. Я позволяла смотреть на себя, позволяла оценивать и не более.
У меня сложилось ощущение, что моё общество Елизавете Михайловне не в тягость. Это было приятно. Тем более, я понял, что Елизавета Михайловна совершенно очевидно не принадлежала к женщинам, готовым к общению с любым мужчиной. Даже если она и улыбается, то улыбка кажется странной: улыбка едва трогает губы, и кажется не весёлой, скорее иронической, как бы нехотя выдавленной. И ещё мне открылось, что женщина не хочет стать привычкой.
- Я вот гляжу на тебя, мне кажется, ты что-то скрываешь даже сам от себя. Могу только догадываться, но ты старательно делаешь вид, будто тебе всё равно. Будто тебе наплевать, что происходит вокруг, хотя это не так. Ты переживаешь всё, что происходит. Учись не молчать.
Почему надо учиться не молчать? Говорунов и без меня хватает. Я не хочу обсуждать вещи, касающиеся только меня. Я всегда считал себя человеком, который неплохо подмечает чужие слабости, чужие недоговорки, но вот же оказалось, что и Елизавета Михайловна была в состоянии чужую боль раскрыть, как бы глубоко она ни была запрятана. Медленно ко мне пробивалось ощущение, источником которого я не был. Я пытался настроиться, поймать фокус. Лесть женщины коварна. Лесть может стать потребностью.
Всё не то. Снова обуял страх. Возникшее ощущение – это подброшенное в моё гнездо яйцо кукушки, вылупившийся птенец вышвырнет мои суждения, я не успею принять меры. И тогда я начисто лишившийся устремлённости к цели, разучусь различать образы, буду ждать неизвестно чего: может, что-то откроется, может, меня позовут, может, пойму, что не всё так плохо. А может, вообще ничего не будет.
В воздухе вдруг повеяло предчувствием беды.
Не понимаю, почему возник этот переход. Не плачу, но какое-то чувство отчаяния. Это хорошо, что хотя бы отчаяние испытываю. Не серость какую-то. Готов поспорить с утверждением, что если человек любит, то каждый раз любит, как первый раз, что, мол, повторения не бывает, что прошлый опыт ничего не стоит, что всё ново и ново.
У кого-то, может быть, и так. Я же, ссохшийся гороховый стручок, из меня все горошины выкатились, меня время перекрутило. Даже если полить меня какой-то особой смесью, я лишь на время оживу, но ничем не произрасту. Я смешон. Всем нужно что-то другое, только не пустой стручок. Переделать меня невозможно. Для этого душа должна проснуться. А души просыпаются после клинической смерти. Только тогда человеческое начнёт произрастать новым пониманием.


Рецензии