Вещи

1.
    Я сделал из верхушки молодой сосенки палку. Ошкурил, заворонил на костре, вырезал ножичком белый узор по чёрному. Славная получилась палка, узловатая, гладкая, держать в руке хочется.
    И Серафим, увидев её, сказал:
    — Красивая.
    Но сказал без восхищения, недоговорив что-то. Я молчал, ожидая, что он обязательно договорит, если молчать.
    — Лишняя вещь, — улыбнулся наконец Серафим.
— Почему же лишняя?
  — В лесу вещь такая нужна, чтоб потерять не жалко. Вот берёзину выломал — удобная. А потеряю — другую прилажу.
— Ну, Серафим Иванович, так от всего отказаться надобно. И от ножа перочинного, и от фонарика, от зажигалки, вообще от вещей, — возразил я.
— Вещь такая, чтоб потерять не жалко, — повторил он. — И не только в лесу. На шестом этаже потерял, а на втором и забыл. Тогда и живёт человек подольше.
    — Может, проще не терять?
— Не выйдет...
    Палку я действительно вскоре потерял. Но искать не стал. Наоборот, почувствовал облегчение.
    Через несколько дней, встав по обыкновению ещё в сумерках, направился за грибами. Пока шёл тропинкой вдоль озера, совсем посветлело.
    И вдруг увидел на берегу Серафима. Он неподвижно сидел на сушине и смотрел вдаль воды. Я притаился за кустами. Было любопытно понять, что он делает здесь один в такую рань. Нет, рыбу он не ловил, удочек с ним не было — ничем не промышлял, а просто смотрел на рассвет, на белый подвижный пар озера, о чём-то думая.
    Часто ли увидишь человека, особенно деревенского жителя, всегда практичного, привыкшего к красотам природы, чтобы он просто так, не рыбача, ничего не добывая, сидел рано утром у воды и любовался рассветом? Я такого ещё не наблюдал.
    В бывалой заплечной котомке Серафима: краюшка хлеба, соль, деревянная некрашеная ложка, консервная банка, прилаженная под котелок. В кармане кисет с махрой, газетка, спички. В руке простая палка. И всё это так мало стоит, всё это так не жаль потерять...
    А он сидит на заре у поросшей молочным паром воды, глядит на встающее в зареве солнце. И думает.
 
    2.
    И всё же появилась однажды и у Серафима вещь дорогая, прямо скажем, диковинка заморская.
    На селе каждое лето живёт бывший моряк, проплававший двадцать лет стармехом, или, как говорят моряки, «дедом», — Леонид Петрович Макеев, которого все зовут просто Петрович. Так вот этот Петрович, человек широкой, беззлобной души, подарил неведомо за что Серафиму японский спиннинг. Красивая штука. Лёгкая, прямо игрушечная, и «бород» не делает даже у рыбака, спиннинга в руки не бравшего.
    Серафим от такого дорогого подарка отказывался, но Петрович и слушать не хотел, настоял.
    Однако недолго беспечный Серафим попользовался этой японской игрушкой. Пришёл он как-то к моему костру мокрый с ног до головы. На озере набежала высокая волна, и кутька  перевернулась вверх дном.
    Мне и жалко Серафима, и чуть смешно глядеть на мокрого. И хотя седой старик, а похож на дитя малое.
— Всё утопло, Валентин, - смеётся он, вытягивая руки над костром. — Сам-то, хорошо, к суху выбрался. Прямо, смех и грех...
    Он говорит озорно, дивясь случаю, будто всё произошло не с ним, с кем-то другим.
    — И спиннинг утопил? — интересуюсь я.
    — Ясно дело. Что само пришло, само и уйдёт, — говорит он, глядя не на меня, а на свою собаку, тоже мокрую и весело сконфуженную происшедшим.
    На дно ушли и его котомка с содержимым, и видавшая виды кепка, и курево, а ему ничего не жаль...
…У одного моего знакомого мать скончалась. Остался он с отчимом, осталось кой-какое барахло.
    Я не видел, как сталкиваются два железнодорожных состава, но, вероятно, они производят меньше шума и треска, чем вызвало столкновение сына с отчимом из-за дрянных тряпок и ничтожного скарба.
    Да разве они одни такие катаклизмы поднимают из-за шкурки выдры или изъеденного молью салопа?
    ...Серафим вроде даже радуется вещественным утратам, словно освобождаясь от их власти.
    И мне кажется: сгори у него дом, он придёт к костру и сообщит об этом с той же весёлой беспечностью, как о потере японского спиннинга.