Говорить-беседу портить

Так гласит английская пословица.
    Когда к Сократу явился молодой человек, чтобы научиться красноречию, философ, послушав его, заявил, что требует двойную плату, так как обучать придётся двум искусствам: красноречию, но сперва — умению молчать.
    Попик то болтлив, как глухонемой, то удручающе молчит. «У всякого своя пружина», — говорит Серафим. Попик то явится с тугим заводом, то с раскрученной пружиной.
    Болтунов и в городе много. Придут незвано в гости и мелют ни о чём. Слушаешь, а ничего не слышишь. Думаешь о своём, маскируя скуку и дрёму. Но в городе мы всё же защищены спасительными дверями. В лесу дверей нет. Любой может сесть у костра и торчать, пока ему не надоест. И неоткуда его выпроводить, нет границ дома твоего.
    Говорит попик моросяще-длинно и ни о чём. А это уж верный признак глупости. Умный сокращает сокращения.
    Серафим молчун. Если уж скажет, то кратко, отсекая словесную шелуху, словно рассчитывая, что и собеседник много думал об этом и поймёт его с полуслова.
    Молчалив был и Иван Иванович, у которого несколько лет назад мы с сыном жили под Вологдой. Я спросил его:
    — Ты что ж всё молчишь, Иван Иванович?
    — Врать не люблю, — отрезал он.
    Помнится, пришло на ум тютчевское «мысль изречённая есть ложь», талейрановское «язык нам дан, чтобы скрывать свои мысли». Ясное дело: молчи, не действуй — лжи и ошибок не будет.
    Но умный Серафим как-то заметил:
    — Не соврёшь, так и правды не скажешь...
    Это мудрее и шире. Это обо всём искусстве. От малой до большой сказки. От «Красной Шапочки» до «Войны и мира».
    Иное произведение правдиво до неправдоподобия. И уже антиискусство. Как эксперимент Станиславского с живой свиньёй на сцене.
    На одной из венециановских выставок какой-то новатор вместо скульптур посадил в зале живых людей. Сидят они смирно, на посетителей глядят. Рядом с ними таблички «Каменщик», «Бедный рыбак». Уж правдоподобно — более некуда. А по сути — фокус. Но вовсе не искусство.