Современное творчество

Современное письмо безвкусно словно опресноки. Никаких социальных вызовов, никакого протеста, сплошь одни компромиссы. Их борьба противопоставлений предельна лишь в эстетических взглядах как в легких оттенках ощущений рецепторов при выборе вина: под полусладкое или кагор подать десерт на ужин. Сытые достойны порицания - ничего весомого от них для развития общества, ничего значимого для искусства, для движения цивилизации вверх по ступеням культурной эволюции. Веки их тяжелы от полудрёмы, жиром словно бельмом залиты глаза. По ним лучше терпеть начальство затхлости - они называют это стабильностью - ради полной миски с приевшимся кормом. Лучше не бунтовать против племени плебеев у руля, лучше глядеть сквозь пальцы или прищур очей на мещан от пера.
Мы сами отдали вожжи от наших жизней неблагодарным, неблагородным - они осквернили искусство, они очернили русский язык. У них пляски и пир на повестке, у них праздные будни - у писателя должен быть труд над изящной словесностью, он как трутень в работе над текстом.
Их эталоны - эпатаж, экспрессия, что в сути своей дёшево, потому как это возможно сыграть, и сыграть без стеснения. Они не делают попыток быть подлинными, они не могут рассказать о собственных переживаниях души. Не способны они создать нечто подобное персонализму Достоевского, неведомо им блуждание в лабиринтах человеческой психики. Незнакомо чувство обретения новой гаммы ощущений и дрожи от трепета открытия, торжества о находке и лихорадочного стремления зафиксировать новый пласт реальности в знаках. Любознательность не доводит их до экзистенциального анализа своей судьбы с последующим творчеством, ибо готов шаблон, по схеме которого родят они новый продукт.
По ним мы - химический мусор, гонимый солнечным ветром по планете, и весь акт творения можно свести к описанию потребления веществ и пережитых после впечатлений, потому как иного не дано животному. Их идолы внушили им: "ничто не истинно, дозволено всё", и они, будто ломая рамки, но в самом деле обретая рабство абсурда, воздвигли культ безграмотности, беспринципности, прославили невежество, низменность, страсти. И теперь нам делами рук своих - душными произведениями - пропагандируют всеядение как добродетель. И мы во многом уже толерантны, иммунитет ослаблен, и в нас вливают как в больного без памяти за партией партию второсортицу и халтуру.
Воззри, книгочей, на заполненный доверху рынок, этого ли ты желал в борьбе за свободу выражения, гневаясь на цензуру и кляня ограничения как деспотизм? Разнообразия избыток, только есть ли те, кто бредит Нобелевской премией или памятью в эпохах? Есть ли видящие вызовы века и смело пишущие на злобу дня? Есть ли кто-то, ставящий цель выше производства посредственности, которую лишь бы выгодно сбыть, а не задавать художеством планку повыше и рваться, что есть мочи в авангард?
Мы пожинаем сеянное, нужно смело это признать. К нам сперва на радость привезли из-за рубежа альтернативу нашим вербальным монументам, и мы жадно внимали слогу иностранных мастеров, в итоге разменявши колоссов на мелочь. Многим из масс мнилось стать достойными приемниками закордонных авторов, и массы ратовали за новое, мысля в самих себе, что гонзо-проза освободит нас от плена классической русской словесности и возведет на недосягаемые высоты свободы слова и самовыражения. Либералы верили, что наконец наступить должна эра искупления литературы, ибо она сродни религии для многих носителей языка, но нас постигло разочарование: вместо сошествия небесного Иерусалима в нашу культуру, к нам заявилась свора отбросов и сброда. Отборных не нашлось среди этой бездны сомнительных дарований, да они сами и не претендовали на пьедесталы у престола Слова. Они, наоборот, кичась якобы свободомыслием, несли учение об отрицании литературных норм и презрения к заповедям академиков полотна и пера.
Теперь всюду на теле нашего языка очаги изъязвлений лепры: творцы ваяют рваные повествования грубых физиологических процессов, обильно удобряя их бранью и откровенной руганью, точно унаваживая тоннами помета. Прокажённые стремительно разносят заразу по Отечеству, дар речи предав глумлению, низлагая поэзию языка в вещании своих мыслей на широкую аудиторию, пороча честь языка Лермонтова, Булгакова, Пастернака.
Мы неискушенными юношами неосознанно почитали предводителей школы злословия за пилигримов, первопроходцев в мировой культуре, они же поставили на конвеерное производство заурядную макулатуру. Русская классика нам казалась пошлой по воспоминаниям из школьной программы, но можно ли понять пронзительность трагедии Мармеладовых за ученической скамьей? Наш интерес ко всему западному был подстёгнут к тому же инфантильным отрицанием окружающих авторитетов: старших товарищей, родителей, учителей, и мы зачитывались бульварщиной, давясь ею, словно юноша алкоголем, бунтующий против взросления.Труженики нашей арт-сферы быстро усвоили навыки изготовления фаст-фуда из полуфабрикатов, и теперь творчество многих превращено в скучное, однообразное копошение среди низменных страстей, вожделений тела и описаний этих влечений в циничных формулировках. А порой, строя текст из нечистот, они успевают бравировать терминами культурологии или искусствоведения, претензионно намереваясь, возможно, быть вписанными в когорту служителей Муз.
Нынешним авторам неведомо, видимо, ремесло филигранной обработки слова до предельно точной коннотации явления или эмоции человека, которые пытались передать классики как Чехов или Тургенев. Сегодня модно рубить топором неотесанные, квадратные изваяния из языка, обладающего могуществом, не имеющим сравнения на Земле. Как трудник в монастыре в работах кладет свою жизнь на алтарь всеобщего блага ради любви, так чтущий слово должен корпеть над слогом хоть без оплаты своего дела, но во имя кириллицы, что, увы, тоже утратило ценность. Современные творцы замешивают из последних слов свое чёрное варево, коптя землю, заливая нечистотами славянскую лексику, предавая забвению силу, способную когда-то восставлять мертвых из тлена.
Почитатели былого величия скорбят, молчит могучий лексикон в наследниках отчей земли. Мы по избранию чада литературных гениев. Мы причащены с гимназий и лицеев благородному слогу и посвящены литературе словно богу, как народ Израиля посвящен Сущему.
Мы же истратились на праздное, исчахли под гнетом тщедушных западных клише, отпечатавшихся стигмами по телу современной отечественной филологии.
Но мы тайно ожидаем, что однажды явится некто, и елеем чистой письменности увлажнит иссохшие струпья, покрывшие нашу культуры. Мы лелеем надежду на явление Мессии от искусства, который освежит наш вкус, и жаждем этой поры как иудеи наступления атхальта-де-геулы. Верим, что Храм нашей великой прозы будет восстановлен по обетованию, ощущаемым бессознательно, нутром, верой, пусть без явного знания, но отчетливо понимая, что это обещание начертано на наших плотяных скрижалях сердца. Мы были бы доныне усыновлены Словом, если бы не оставили завета отцов, если бы не пачкали родного языка вербоотходами по извращенным канонам марателей бумаги, которым мы добровольно покорились.
Мы заблудились и нам кажется в минуты забвения, что никто не способен без пошлости рассказать о современной Руси. Поведать, что она избыточествует прогрессивными идеями и ярко сияет уникальным стилем, не теряя идентичности в мире, где верховодит глобализм. Те, кому столько же лет как и новому образу нашей Отчизны будто тотально устремили взор на Запад, в упор не замечая россыпи драгоценных камней пред собой - талантов родной земли.
Нам нужно вспомнить кто мы, нужно вновь и вновь вчитываться в текста титанов, которые пусть не так священны как Евангелие, но имеют неслыханное сакральное значение для нашего народа. Нас опоили отравой так, что уже организм не реагирует тошнотой на наличие яда в теле, но, собравшись, мы сможем сбросить наваждение с ума, как сбрасывал с себя и с братьев ярмо рабовладельцев восставший против гнёта Спартак.
Пусть и я графоман и бездарь пред творениями великих, и вся эта ревнительная тирада по русскому слову, отправленная в интернет-пространство не достигнет цели. Пусть так, но только вместо возлежания среди сегодняшней знати, уничтожающих ради валюты наше наследие, отдаться огню тщания по воскрешению утраченной власти слова, полыхающему в груди, почитаю за честь