Мёртвый дом

Поезд вздрогнул дёрнулся и медленно, почти неслышно, тронулся, прощаясь с вокзалом небольшого приволжского городка, долгим протяжным гудком.  За окном всё быстрее мелькали привокзальные постройки, в вагоне проводники не спеша обходили пассажиров, собирая билеты, а пассажиры, толкаясь и извиняясь, раскладывали вещи. Шумели и радовались путешествию дети.
Напротив меня с равнодушно-безучастным видом сидел интересный мужчина средних лет. Дорого одет. Одна дорожная сумка, небрежно брошенная под скамейку, стоила, видимо, дороже всех моих сумок, сумочек и кошельков вместе взятых.
«С чего бы это вдруг, такого щёголя занесло в плацкартный вагон, да ещё на боковую полку?», - думала я. Но больше меня занимал другой вопрос – уступит ли он мне нижнюю полку, либо со страхом упасть, я буду мучаться всю ночь на верхней?

Пассажиры, перекусив, стали укладываться спать.
Я, в очередной раз, глубоко вздохнула, привлекая этим к себе внимание моего молчаливого грустного попутчика.
- Простите, вы, наверное, хотите прилечь? – наконец спросил он и начал застилать постель на верхней полке, бросив на неё иностранный журнал.
- Это моё место, - поездка на боковых полках меня всегда раздражала.
- Вы хотите спать наверху?
- Я вообще не хочу спать, но лежать предпочла бы на нижней, - и спохватилась, - спасибо.
- Я тоже совсем не хочу спать, - он приятно улыбнулся и представился, – Пётр.
«Такой красавчик и с таким простым именем», - подумала и представилась, -  Надежда, можно Надя.
Он грустно посмотрел на меня: «Так звали мою мать». Лицо у Петра вмиг стало серьёзным, он отвёл в сторону погрустневший взгляд печальных глаз и ловко запрыгнул наверх.
На этом наше общение закончилось, и я, разложив и застелив нижнюю полку, с удовольствием вытянула уставшие ноги. В вагоне стихало, слышались кое-где негромкие разговоры, вздохи и с разных концов перекликались храпуны.
Затем погас свет, и храпунов стало больше.

Была глубокая ночь, когда мой попутчик, свесив голову, посмотрел на меня и, увидев, что я не сплю, вдруг спросил: «Вы есть не хотите?»
- Хочу, - обрадовалась я возможности скоротать ночь в разговоре, а не в утомительной долгой бессоннице в тесном душном вагоне.
Мы тихо переходили сквозь душные плацкартные и прохладные купейные вагоны через шаткие площадки над сцепкой.

Вагон-ресторан для нас открыли, вежливые официанты накрыли вполне приличный стол и даже поставили бутылочку неплохого вина. Видимо Пётр им хорошо заплатил.
- Я сегодня мать похоронил, вернее вчера, - он залпом выпил и закрыл лицо руками.
- Расскажите, - я постаралась, как можно теплее, предложить ему выговориться, - Вашу маму звали Надежда, красивое имя – мне нравится. Почему вы так странно отреагировали на него?
- Не нравится мне оно, уж простите, - он грустно усмехнулся, - а мать я не помню, - медленно начал он, - я её не помню с тех пор, как она купила дом. Этот проклятый дом, в котором для нас не стало места.

И он начал рассказывать очень грустную историю. Историю о том, как вещи вытесняли из дома живых. Они – вещи, как наводнение, заполняли собой шкафы, комоды, кладовки, комнаты, чердаки. Их берегли, холили и лелеяли. Им радовались, они главенствовали в доме и праздновали свою победу, нанося ущерб человеческим отношениям.
Когда Петру было восемь лет, брату – пять, Надежда, после долгих хождений по инстанциям, наконец-то, сумела очень выгодно приобрести дом, который стоял на тихой улочке почти в центре городка, и долгое время являлся памятником архитектуры. Это был дом приказчика важного в позапрошлом веке фабриканта. Дом был на высоком крепком фундаменте, построенном на века, как умели строить в былые времена, с глубоким огромным круглым погребом, выложенным из узкого именного кирпича, который настолько испугал сыновей, что крышку в погреб они осторожно обходили.

Дом на прочном фундаменте построили новый. Из современного кирпича, крепкий и добротный. При планировке дома сложилось так, что вход в погреб оказался не в кухне, как это было у приказчика, а в одной их пяти комнат. Эта тяжёлая квадратная крышка погреба с толстым холодным кольцом вызывала у мальчиков необъяснимый страх, и была поводом для издёвок и шуток над ними.
- Я не видел погреб, я видел подземелье полное тёмных тайн и мутных историй, видел колодец полный преступлений, - рассказывал Петр, - я не был трусом, но свой страх объяснить не могу. Открывал крышку заглядывал и спина покрывалась мурашками, волосы, казалось, шевелились, и холод уже шёл не из погреба, а изнутри меня. Я возненавидел эту комнату, а потом и дом в целом.   
Быстро возведя роскошный по тому времени особняк, Надежда мечтала о нём ещё, как о «Доме – полная чаша!». Она составляла список необходимой мебели, ковров, посуды и других нужных, а большей частью ненужных вещей.
В период тотального дефицита для Надежды были открыты все двери. Она занимала большой пост в торге, муж был председателем народного контроля в районе. И жизнь закрутилась вокруг приобретения дефицитов и денег, которые множились из-за спекулятивной деятельности.

Дом быстро обрастал мебелью, дорогими коврами. Серванты ломились от переливающейся посуды, книжные шкафы строго смотрели стройными рядами подписных изданий. А кладовые пухли от рулонов ткани, одеял, обувных коробок и другого барахла.
Надежда была бережливой, аккуратной и условия проживания в доме напоминали посещение музея: перед шерстяными ковровыми дорожками снимали тапочки и ходили босиком, на диване и в кресле нельзя было сидеть с ногами. Книги разрешалось брать только вымытыми сейчас руками и только под строгим оком бдительной мамы.  Преклоняясь перед божками - вещами, запретов было много, но самым неприятным оказалось то, что строго воспрещалось пользоваться полированными столами, дабы не поцарапать, и ни в коем случае не разрешалось водить в дом друзей.

- Через два года, как мать построила этот дом, наша жизнь в семье закончилась. Мы с братом целыми днями шатались по улицам и по друзьям, и мать это даже очень устраивало. Главное - чтобы в доме был порядок. И он был – мёртвый музейный. Это было похоже на сумасшествие. 
- Как-то, - продолжал он, - я тайно привёл в дом друзей показать отцовское ружьё и, увлёкшись, разложил его на полированном столе. Хвастаясь, я разбирал ружьё, собирал и ... полировка на столе оказалась поцарапана. Маслом, которым было смазано ружьё, я испачкал обивку стула.

Пётр замолчал, прикусив нижнюю губу. Выпили ещё по рюмочке вина.
- Ох, уж это ружьё, - горько усмехнулся он.
Когда мать с отцом увидели испорченный стол и испачканный стул – мальчишек жестоко наказали. Причём, каждый родитель по отдельности и каждый за своё: отец за ружьё, что взяли без спроса, а мать за испорченные вещи. Пороли двоих, не разбираясь. Этого им показалось мало и в воспитательных целях мальчиков на час заперли в тёмном холодном погребе.
- Самое страшное для нас было то, что и мать, и отец знали, какой ужас в нас вселяет эта холодная глубокая яма под полом! Мы присели на какую-то полку, обнялись и, стуча зубами от страха или холода, клялись друг другу покинуть этот дом и забыть его навсегда. В окружении бочек, банок, коробок, висячих окороков, мы чувствовали себя на чужой враждебной планете. 

- Когда нас выпустили, - продолжал он, - мне показалось, что моя любовь к матери замерзла там – в погребе. Васька всю ночь всхлипывал и начал писаться. В десять лет моё детство закончилось, и я понял, что у нас нет родительского дома. Дома, где любят, где ждут и прощают, где принимают тебя любым. В нашем доме властвовали и наслаждались жизнью только вещи, которые незаметно вытеснили нас - детей, а затем и отца.
- А что вас больше расстроило в этом? – история захватила меня, хотя была неприятна.
- Жестокость и предательство, - не задумываясь ответил он, - мать не может сознательно ударить в самое больное место. Случайно – да, а сознательно – это уже не мать … Она предала материнство.

Родительский дом – это причал, это крепость, где ты чувствуешь себя в полной безопасности. Пётр долго и тяжело переживал унижение и испытание погребом. Пропал интерес к мальчишеским играм, учёбе. Все лето он проводил во дворе, и любимым занятием стало выращивание цветов. Он полюбил их и это – немальчишеское увлечение вызывало насмешки друзей, отчего Пётр замкнулся ещё больше, и ещё больше времени проводил в саду.

После восьмого класса он поступил в сельскохозяйственный техникум в соседнем районе и уехал из дома, вопреки родительской воле, которые желали видеть Петра экономистом или товароведом, чтобы передать ему опыт, связи, и обеспечить себе этим старость. Уезжая, Пётр сгоряча сказал матери:
- Я никогда не вернусь в твой дом, подавись свои барахлом.
- Вернёшься, а я тебе напомню, - холодно ответила мать. Отец нервно курил.
После техникума - армия. В армии получил профессию шофёра и, отслужив, домой не поехал. Устроился в автопарк и поступил на заочное отделение в Плодоовощной институт.
Денег не просил. Домой не приезжал.      

Пётр надолго замолчал.
- А дальше? Что было дальше? – торопила я, боясь не услышать окончание этой неприятной для слуха и восприятия истории.
- В том-то и дело, что ничего не было.
Женился, родилась двойня. Жена не выдержала безденежья и моей болезни, - он усмехнулся, - простой язвы, которая изводила меня болями, и сделала отвратительным характер. Забрала детей и навсегда уехала к маме в Сибирь.
- Когда Васька по пьянке застрелил прохожего из отцовского ружья и его посадили, а отец тихо умер во сне в летнем домике, куда он переселился после моего отъезда, я приехал к матери. Детские воспоминания затерялись в прошлом: то ли было, то ли нет. Осталась одна постаревшая мать в огромном пустом доме. И её одиночество, и приближающая старость заставляли сжиматься сердце и душа, давно простив детские обиды, стремилась обнять, пожалеть.  Тем более подвернулась работа за рубежом. Думал ещё и попрощаться – мало ли чего.

2.
Дом уже не казался таким большим, как в детстве, но сама усадьба увеличилась ещё одним немаленьким сараем.
Пётр закурил.
- Понимаете, ничего не изменилось! Ни-че-го, - сказал он, растягивая слова.
- Дом задыхался от вещей. Шкафы, казалось, распухли, посуда в серванте стояла плотнее, чем очередь за колбасой в былые времена. Появились новые кладовые, а в сарае полки ломились от садового инвентаря, рабочих инструментов, банок и прочих ящиков, коробок и баулов. Ей до сих пор всего было мало. Ничего не изменилась! А я – дурак, возьми и спроси денег в долг. Времена тяжёлые были. Хотел своим девчонкам в Сибирь послать перед отъездом. Вот тут-то она и вспомнила моё: «Я никогда не вернусь в твой дом». Слово за слово и такое началось!
- Денег он захотел, - кричала разгневанная мать, - а ты хоть копеечку в этот дом принёс?
Всё вспомнилось, даже стол поцарапанный, который стоял по-прежнему на старом месте и царапины были накрыты вышитыми салфетками. Вот и вся история.

Через некоторое время мать парализовало. Васька из тюрьмы не вернулся – убили в какой-то драке. Пётр жил в Европе и работал в посольстве садовником. Какая-то дальняя одинокая родственница согласилась за определённую плату и за право наследования дома быть сиделкой. Через некоторое время мать Петра научилась немного вставать, но в силу непомерной гордыни из дома больше не выходила.
Изредка тёплыми летними ночами соседи наблюдали в саду дома старую женщину, что с трудом прохаживалась под руку с сиделкой. Она поднимала голову к звёздному небу и глубоко вдыхала свежий пряный воздух тёплого лета, как будто хотела заполнить впрок им свои лёгкие. Но, по-прежнему, главным для неё оставались вещи. Она могла часами смотреть в открытые дверцы шкафов, что-то невнятно бормотать при этом, вроде, как пересчитывая, и на лице проступала гримаса, которой она выражала радость своего скопидомства. И гоняла сиделку за неаккуратность и беспорядок. Та мыла, чистила, скоблила, штопала, перешивала.

- Если бы я знала, что с ней так будет трудно – никогда бы не согласилась, - жаловалась родственница на похоронах, - жить два понедельника осталось, а она орёт на меня, что книжный шкаф не закрыла и пыль погубит её книги, будь они неладны!

Пётр замолчал и тоскливо улыбнулся. Я почувствовала, что, выговорившись совсем незнакомому человеку, он испытал облегчение... Сработал известный психологический феномен - «эффект случайного попутчика», когда излить больную душу совсем незнакомому человеку гораздо проще, чем близкому.    
- Вы, Пётр, не держите зла на матушку, - осторожно сказала я, - кто знает какие причины побудили её к этому, что послужило толчком к необузданной алчности. Вы полюбили цветы, что росли у вас в саду, а кто их сажал?
- Мать, - он тихо ответил.
- Вот видите, ваша матушка не только копила вещи, она выращивала и цветы на грядках. А значит, что-то прекрасное было ей не чуждо.
Пётр устало кивнул головой. Сейчас он выглядел очень утомлённым от тягостных воспоминаний, постаревшим и поникшим.
- Не зовите её «Мать», зовите «Матушка». Она вам жизнь дала, и никто не обещает нам идеальных матерей, но скажите по-доброму - и воспоминания добрее будут. Ей они там нужны, а вам – здесь.
- Вы правы, вы бесконечно правы, - вдруг сказал он и грустно улыбнулся, - спасибо вам, мы еще успеем немного поспать.

Часто можно наблюдать картину, как совершенно незнакомые люди общаются друг с другом в поезде так, будто они давние друзья. Они рассказывают другу - другу тайны своей личной жизни, семейные проблемы и многое другое, что камнем лежит у них на душе. Почему же нас так тянет на откровенность с незнакомым нам человеком? Может быть не боязнь осуждения? Чужой выслушал и забыл, а человек проговорил свои проблемы, страхи, воспоминания и ему уже легче?
Не знаю. Не знала я и того, что история этого дома и страшного погреба ещё раз меня коснется.

3.
Спустя несколько месяцев судьба опять забросила меня в этот прекрасный приволжский городок. Квартиру мне сдала приятная женщина Нина сорока лет, которая, по её выражению «удачно по случаю и очень выгодно» купила дом почти в центре города.
- Меня смущает только то, что в нём умерла, говорят, очень неприятная женщина. Представляете – она много лет не выходила днем на улицу. Гуляла только ночами. И совсем «загнала за Можай» свою какую-то родственницу, что за ней ухаживала. В доме полки ломились от новых простыней, полотенец, а она заставляла штопать старые. Скупость, доведённая до помешательства, - она вздохнула, - Вам не нужны новые простыни? Или посуда? А то посмотрите.
Я отрицательно покачала головой.
Нина, возмущаясь, рассказывала о странной хозяйке, а я вспомнила грустное лицо Петра в полутёмном вагоне ресторана и поняла, что слышу продолжение странной истории про хозяйку большого дома, душу которой вещи взяли в плен или, напротив, про вещи, которые пленили.

И как-то в тёплый и пряный до головокружения майский вечер Нина пригласила меня в свой новый дом.

Я шла широкой улицей частных домой, что тянулась параллельно главной Советской улице, отгороженной садами, огородами и небольшой речушкой. Они заглушали звуки транспорта и города в целом, и наполнялись радостным пением птиц. Традиционно невысокие заборчики палисадников в разноцветно-цветущей сирени и тюльпанами вдоль забора создавали праздник для взора и души. И торжественно нарядно, в ряд, стояли пять стройных лиственниц. Нина открывает калитку, и я вижу большой прочный дом из белого кирпича с высоким крыльцом с торца дома.

По периметру участка с одной стороны стоят развесистые яблони в бело-розовом цвету, за ними невысокие вишни, также осыпанные цветами, а с другой - плотной колючей изгородью росли малина и крыжовник. Участок большой с высоким сараем, беседкой и современными качелями. Вокруг сарая кусты смородины, шиповника и пышное дерево боярышника. Слышны щебетания птиц и деловое жужжание пчёл. Воздух сладкий, чистый, ни ветерка. Казалось, что природа замерла, как оркестр перед дирижёрской палочкой, перед исполнением чудесной летней симфонии. 

Нина с видом победителя смотрит на меня, ожидая моей похвалы. А у меня от восхищения на лице блуждает блаженная улыбка и не находя слов, я только покачиваю головой.
- Вот видите! - торжественно подводит итоги Нина и приглашает зайти в дом.
- Нина, а погреб вы видели? – почему-то испугавшись, спрашиваю я.
- Жуткий! - Нина поёжилась, - а откуда вы про него знаете?
И я рассказала о встрече в поезде.
- До чего же мир тесен! - удивилась хозяйка нового дома и немного погрустнела, - в саду легко, а в доме гнетуще как-то. 

Если бы не высокий потолок и не резные двойные высокие межкомнатные двери, дом действительно бы напоминал складские помещения. В каждой комнате кладовые с антресолями, шкафы, комоды. Хозяйка распахивает дверцы, выдвигает ящики и аккуратными стопками смотрят на меня постельные принадлежности с пожелтевшими сухими бумажными ценниками, полотенца, одежда, одеяла. Стопка кожаных перчаток, смазанных каким-то маслом. Меха в синих мешках просыпанные сухой полынью и много-много других вещей.
- Одних тарелок двести пятьдесят штук и все новые. А ели из старых, надколотых. Спала на старых простынях, состроченных из двух. Зачем ей одной столько, а? - не понимала погрустневшая Нина и продолжала показывать грустные закрома замшелых вещей, что не отслужили свое предназначение, а пылились на полках никому не нужные и вытесняли своим количественным напором живых людей из прочного большого дома. Хотелось вырваться на улицу, в сад из плена аккуратных стопок, рулонов, коробок, ящиков.

Из погреба тянуло сыростью, холодом и жутью. Что-то зловещее чудилось в этой огромной круглой яме, обложенной тёмным узким кирпичом, и вода на дне делала его бездонным.


Допоздна мы сидели с Ниной на улице за настоящим самоваром, отгоняли проснувшихся комаров и слушали соловьёв, что прочно обосновались на высоких кустах сирени в палисаде.

Все лето Нина раздавала, выбрасывала вещи, жгла старую мебель. Злополучный полированный стол с царапинами от ружья тоже сгорел в костре …
Ломала кладовки, меняла планировку и азартно подгоняла дом под себя.
Ломая очередную антресоль нашла, никому уже ненужные, пачки советских рублей. Вспомнилось: «Денег он захотел, а ты хоть копеечку в этот дом принес?»

Под крышей нашли трехлитровую банку, полностью заполненную новыми золотыми ювелирными украшениями советского производства с ценниками и бирками.
Но когда рабочие обнаружили в стене погреба два замурованных скелета, Нина вдруг решила продать этот «страшный», как она сказала, дом.
- Не смогу в нём жить – страшный он какой-то, мёртвый … Поэтому и продавали недорого, наверное, - и взгляд её замер на крышке погреба.
А моё воображение отказывалось представить в страшном глубоком погребе в кромешной темноте двух маленьких мальчиков. Ужас охватил душу и страх – подлый холодный со спины сковал меня, когда представила замурованные в стене скелеты.

Говорят, что дети многое чувствуют подсознательно инстинктивно, как животные, в данном случае это было именно так. И разум отказывался объяснить причину такой жестокости матери. В греховной страсти мшелоимства, скверноприбытчества, лихоимства, которые стали образом жизни, и в погоне за прибылью, она забыла о справедливости и любви к ближним. Эти страсти овладели ею и разрушили всё вокруг, оставив даже в пустом доме греховный тяжёлых дух.

Мы захламляем свои жилища ненужными или лишними вещами, не думая о том, что каждая вещь имеет свой смысл в жизни и предназначена для чего-то.  Чем больше вещей в доме, тем меньше в нем остается места для людей. В каждом доме свое тепло, свой запах. Каждый дом по-своему дышит. Чем в доме больше добрых чувств – любви, заботы, взаимопомощи, гостеприимства, счастья, радости, тем теплее и свободней чувствуешь себя даже совсем в незнакомом жилище. Но если в доме властвуют неодушевленные холодные предметы, если полированный стол дороже детского смеха и детских игр – этот дом становится мёртвым.
    


 

   
 

 




 

 



 


Рецензии
Людмила, спасибо за рассказ, с интересом прочла - близки мне многие моменты.
Немного Ваше произведение покритикую.)
1) Название мне кажется неудачным. Дом со скелетами в подземелье вовсе не "мёртвый", наоборот, вполне себе одушевлённый персонаж с недоброй энергетикой.
--
2) Хозяйка гуляет по ночам "по аллеям" сада, но в подробном описании сада аллей не описано, только яблони по периметру и пять лиственниц в ряд. Аллея подразумевает деревья или кустарники по обеим сторонам дороги - проезжей или пешеходной. Может, заменить аллеи на "тропинки в саду" или "дорожки"?
---
3)Слово "мшелоимство" мало кому известно, употреблено дважды. Мне кажется, лучше либо убрать его в одном месте, либо добавить расшифровку: " мшелоимство происходит от старорусского слова «мшель» то есть вещь, или вещи которые покрываются мхом (мшелом). "
---
4) Заключение делает рассказ похожим на публицистику. Без заключения, как мне кажется, рассказ стал бы более художественным.
---
И про историю с ружьём выскажу своё мнение. Наказывать надо было в первую очередь родителей - оружие должно храниться под замком от детей. Но и детей надо наказывать, если без спроса берут оружие - это смертельно опасно. Другое дело, как наказывать.
В целом рассказ мне понравился, заставил задуматься, хозяйка дома, мать Петра, напомнила одну из моих родственниц. Жму зелёную.)
С уважением, Наталья.

Наталья Крылаткова   30.11.2018 16:57     Заявить о нарушении
Наталья, уважаемая, спасибо, критику учту.
Кстати,на "аллее" тоже спотыкалась :)
Надо будет перечитать и поработать:)
С благодарностью, Людмила

Людмила Колбасова   30.11.2018 16:59   Заявить о нарушении
На это произведение написано 18 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.