Мертвый дом

Поезд вздрогнул дернулся и медленно, почти неслышно, тронулся, прощаясь с вокзалом небольшого приволжского городка долгим протяжным гудком.  За окном все быстрее мелькали привокзальные постройки, в вагоне проводники не спеша обходили пассажиров, собирая билеты, а пассажиры раскладывали вещи, толкаясь и извиняясь. Шумели и радовались путешествию дети.
Напротив меня с равнодушно-безучастным видом сидел интересный мужчина средних лет.  Дорого одет, одна дорожная сумка, небрежно брошенная под скамейку, стоила, видимо, дороже всех моих сумок, сумочек и кошельков вместе взятых.
«С чего бы это вдруг, такого щеголя занесло в плацкартный вагон, да еще на боковую полку?», - думала я. Но больше меня занимал другой вопрос – уступит ли он мне нижнюю полку либо я буду со страхом упасть, всю ночь стараться не заснуть на верхней?

Пассажиры, перекусив и выпив чай из классических стаканов с подстаканниками, отчего тот казался необыкновенно вкусным, стали укладываться спать.
Я в очередной раз глубоко вздохнула, привлекая этим к себе внимание моего молчаливого грустного попутчика.
- Простите, вы, наверное, хотите прилечь? – наконец спросил он и начал застилась постель на верхней полке, бросив на нее иностранный журнал.
- Это моя полка, - монотонно сказала я.
- Вы хотите спать наверху?
- Я вообще не хочу спать, но лежать предпочла бы на нижней, - и спохватилась, - спасибо.
- Я тоже совсем не хочу спать, - он приятно улыбнулся и представился, – Петр.
«Такой красавчик и с таким простым именем», - подумала и представилась, -  Надежда, можно Надя.
Он грустно посмотрел на меня: «Так звали мою мать. Не люблю это имя».
- Ну, извините, другого нет, - я начала нервничать.
- Это вы меня извините, - он ловко запрыгнул наверх.
На этом наше общение закончилось, и я, разложив и застелив нижнюю полку, с удовольствием вытянула уставшие ноги. В вагоне стихало, слышались кое-где негромкие разговоры, вздохи и с разных концов перекликались храпуны.
Затем погас свет и храпунов стало больше.

Была глубокая ночь, когда мой попутчик, свесив голову, посмотрел на меня и, увидев, что я не сплю, вдруг спросил: «Вы есть не хотите?».
- Хочу, - обрадовалась я возможности скоротать ночь в разговоре, а не в утомительной долгой бессоннице в тесном вагоне.
Мы тихо переходили сквозь душные плацкартные и прохладные купейные вагоны через шаткие площадки над сцепкой.

Вагон-ресторан для нас открыли, вежливые официанты накрыли вполне приличный стол и даже поставили бутылочку неплохого вина. Видимо Петр им хорошо заплатил.
- Я сегодня мать похоронил, вернее вчера, - он залпом выпил и закрыл лицо руками.
- Расскажите, - я постаралась, как можно теплее, предложить ему выговориться, - Вашу маму звали Надежда, красивое имя – мне нравится. Почему вам не нравится?
- Я ее не помню, медленно начал он, - я ее не помню с тех пор, как она купила дом. Этот проклятый дом, в котором для нас не стало места.
И он начал рассказывать грустную историю. Историю о том, как вещи вытесняли из дома живых. Они – вещи, как наводнение, заполняли собой шкафы, комоды, кладовки, комнаты, чердаки. Их берегли, холили и лелеяли. Им радовались, они главенствовали в доме и праздновали свою победу, нанося ущерб человеческим отношениям.
Когда Петру было восемь лет, брату – пять, Надежда, после долгих хождений по инстанциям, наконец-то, сумела очень выгодно приобрести дом, который стоял на тихой улочке почти в центре городка и долгое время являлся памятником архитектуры. Это был дом приказчика важного в позапрошлом веке фабриканта. Дом был на высоком крепком фундаменте, построенном на века, как умели строить в былые времена, с глубоким огромным круглым погребом, выложенным из узкого именного кирпича, который настолько испугал сыновей, что крышку в погреб они аккуратно обходили.

Дом на прочном фундаменте построили новый. Из современного кирпича, крепкий и добротный. При планировке дома сложилось так, что вход в погреб оказался не в кухне, как это было у приказчика, а в одной их пяти комнат. Эта тяжелая квадратная крышка погреба с толстым холодным кольцом вызывала у мальчиков необъяснимый страх и была поводом для издевок и шуток над ними.
- Я не видел погреб, я видел подземелье полное темных тайн и мутных историй, видел колодец полный преступлений, - рассказывал Петр, - я не был трусом, но свой страх объяснить не могу. Открывал крышку заглядывал и спина покрывалась мурашками, волосы, казалось, шевелились, и холод уже шел не из погреба, а изнутри меня. Я возненавидел эту комнату, а потом и дом в целом.   
Быстро возведя роскошный по тому времени особняк, Надежда мечтала о нем еще, как о «Доме – полная чаша!». Она составляла список необходимой мебели, ковров, посуды и других нужных, а большей частью ненужных вещей.
В период тотального дефицита для Надежды были открыты все двери. Она занимала большой пост в торге, муж был председателем народного контроля в районе. И жизнь закрутилась вокруг приобретения дефецитов и денег, которые множились из-за спекулятивной деятельности.

Дом быстро обрастал мебелью, дорогими коврами. Серванты ломились от переливающейся посуды, книжные шкафы строго смотрели стройными рядами подписных изданий. А кладовые пухли от рулонов ткани, одеял, обувных коробок и другого барахла.
Надежда была бережливой, аккуратной и условия проживания в доме напоминали посещение музея: перед шерстяными ковровыми дорожками снимали тапочки и ходили босиком, на диване и в кресле нельзя было сидеть с ногами. Книги разрешалось брать только что вымытыми сейчас руками и только под строгим оком бдительной мамы.  Преклоняясь перед божками - вещами, запретов было много, но самым неприятным оказалось то, что строго воспрещалось пользоваться полированными столами, дабы не поцарапать, и ни в коем случае не разрешалось водить в дом друзей.

- Через два года, как мать построила этот дом, наша жизнь в семье закончилась. Мы с братом целыми днями шатались по улицам и по друзьям, а мать это даже очень устраивало. Главное - чтобы в доме был порядок. И он был – мертвый музейный. Это было похоже на сумасшествие. 
- Как-то, - продолжал он, - я тайно привел в дом друзей показать отцовское ружье и, увлекшись, разложил его на полированном столе. Хвастаясь, я разбирал ружье, собирал и ... полировка на столе оказалась поцарапана. Маслом, которым было смазано ружье, я испачкал обивку стула.

Петр замолчал, прикусив нижнюю губу. Выпили еще по рюмочке вина.
- Ох, уж это ружье, - горько усмехнулся он.
Когда мать с отцом увидели испорченный стол и испачканный стул – мальчишек жестоко наказали. Причем, каждый родитель по отдельности и каждый за свое: отец за ружье, что взяли без спроса, а мать за испорченные вещи. Пороли двоих, не разбираясь. Этого им показалось мало и в воспитательных целях мальчиков на час заперли в темном холодном погребе.
- Самое страшное для нас было то, что и мать, и отец знали, какой ужас в нас вселяет эта холодная глубокая яма под полом! Мы присели на какую-то полку, обнялись и, стуча зубами от страха или холода, клялись друг другу покинуть этот дом и забыть его навсегда. В окружении бочек, банок, коробок, висячих окороков, мы чувствовали себя на чужой враждебной планете. 

- Когда нас выпустили, - продолжал он, - мне показалось, что моя любовь к матери замерзла там – в погребе. Васька всю ночь всхлипывал и начал писаться. В десять лет мое детство кончилось, и я понял, что у нас нет родительского дома. Дома, где любят, где ждут и прощают, где принимают тебя любым. В нашем доме властвовали и наслаждались жизнью только вещи, которые незаметно вытеснили нас - детей, а затем и отца.
- А что вас больше расстроило в этом? – история захватила меня, хотя была неприятна.
- Жестокость и предательство, - не задумываясь ответил он, - мать не может сознательно ударить в самое больное место. Случайно – да, а сознательно – это уже не мать. … Она предала материнство.
Отец перешел жить в летний домик в саду, и тихо в нем умер во сне, никогда не жалуясь и не болея.

Родительский дом – это причал, это крепость, где ты чувствуешь себя в полной безопасности. Петр долго и тяжело переживал унижение и испытание погребом. Пропал интерес к мальчишеским играм, учебе. Все лето он проводил во дворе и любимым занятием стало выращивание цветов. Он полюбил их и это – немальчишеское увлечение вызывало насмешки друзей, отчего Петр замкнулся еще больше и еще больше времени проводил в саду.

После восьмого класса он поступил в сельскохозяйственный техникум в соседнем районе и уехал из дома, вопреки родительской воле, которые желали видеть Петра экономистом, товароведом, чтобы передать ему опыт, связи и обеспечить себе этим старость. Уезжая, Петр сгоряча сказал матери:
- Я никогда не вернусь в твой дом, подавись свои барахлом.
- Вернешься, а я тебе напомню, - холодно ответила мать. Отец нервно курил.
После техникума - армия. В армии получил профессию шофера и, отслужив, домой не поехал. Устроился в автопарк и поступил на заочное отделение в Плодоовощной институт.
Денег не просил. Домой не приезжал.      

Петр надолго замолчал.
- А дальше? Что было дальше? – торопила я, боясь не услышать окончание этой неприятной для слуха и восприятия истории.
- В том-то и дело, что ничего не было.
Женился, родилась двойня. Жена не выдержала безденежья и моей болезни, - он усмехнулся, - простой язвы, которая изводила меня болями и сделала отвратительным характер. Забрала детей и навсегда уехала к маме в Сибирь.
- Когда Васька по пьянке застрелил прохожего из отцовского ружья и его посадили, я приехал к матери. Моя обида ушла глубоко вниз и стала призрачной: то ли было, то ли нет. Осталась одна постаревшая мать в огромном пустом доме. И ее одиночество, и приближающая старость заставляли сжиматься сердце и душа, давно простив детские обиды, стремилась обнять, пожалеть.  Тем более подвернулась работа за рубежом. Думал еще и попрощаться – мало ли чего.

2.
Дом уже не казался таким большим, как в детстве, но сама усадьба увеличилась еще одним немаленьким сараем.
Петр закурил.
- Понимаете, ничего не изменилось! Ни-че-го, - сказал он, растягивая слова.
- Дом задыхался от вещей. Шкафы, казалось, распухли, посуда в серванте стояла плотнее, чем очередь за колбасой в былые времена, появились новые кладовые, а в сарае полки ломились от садового инвентаря, рабочих инструментов, банок и прочих ящиков, коробок и баулов. Ей до сих пор всего было мало. Ничего не изменилась! А я – дурак, возьми и спроси у нее денег в долг. Времена тяжелые были. Хотел своим девчонкам в Сибирь послать перед отъездом. Вот тут-то она и вспомнила мое: «Я никогда не вернусь в твой дом». Слово за слово и такое началось!
- Денег он захотел, - кричала разгневанная мать, - а ты хоть копеечку в этот дом принес?
Все вспомнилось, даже стол поцарапанный, который стоял по-прежнему на старом месте и царапины были накрыты вышитыми салфетками. Вот и вся история.

Через некоторое время мать парализовало. Васька из тюрьмы не вернулся – убили в какой-то драке. Петр жил в Европе и работал в посольстве садовником. Какая-то дальняя одинокая родственница согласилась за определенную плату и за право наследования дома быть сиделкой. Через некоторое время мать Петра научилась немного вставать, но в силу непомерной гордыни из дома больше не выходила.
Изредка теплыми летними ночами соседи наблюдали в саду дома старую женщину, что с трудом прохаживалась по темным аллеям сада под руку с сиделкой. Она поднимала голову к звездному небу и глубоко вдыхала свежий пряный воздух теплого лета, как будто хотела заполнить впрок им свои легкие. Но по-прежнему главным для нее оставались вещи. Она могла часами смотреть в открытые дверцы шкафов, что-то невнятно бормотать при этом, вроде, как пересчитывая, и на лице проступала гримаса, которой она выражала радость своего скопидомства. И гоняла сиделку за неаккуратность и беспорядок. Та мыла, чистила, скоблила, штопала, перешивала.

- Если бы я знала, что с ней так будет трудно – никогда бы не согласилась, - жаловалась родственница на похоронах, - жить два понедельника осталось, а она орет на меня, что книжный шкаф не закрыла и пыль погубит ее книги, будь они неладны!

Петр замолчал и тоскливо улыбнулся. Я почувствовала, что, выговорившись совсем незнакомому человеку, ему стало легче. Сработал известный психологический феномен - «эффект случайного попутчика», когда излить больную душу совсем незнакомому человеку гораздо проще, чем близкому.    
- Вы, Петр, не держите зла на матушку, - осторожно сказала я, - кто знает какие причины побудили ее к этому, что послужило толчком к необузданному мшелоимству. Вы полюбили цветы, что росли у вас в саду, а кто их сажал?
- Мать, - он тихо ответил.
- Вот видите, ваша матушка не только копила вещи, она выращивала и цветы на грядках. А значит, что-то прекрасное было ей не чуждо.
Петр устало кивнул головой. Сейчас он выглядел очень утомленным от тягостных воспоминаний, постаревшим и поникшим.
- Не зовите ее «Мать», зовите «Матушка». Она вам жизнь дала, и никто не обещает нам идеальных матерей, но скажите по-доброму и воспоминания добрее будут. Ей они там нужны, а вам – здесь.
- Вы правы, вы бесконечно правы, - вдруг сказал он и грустно улыбнулся, - спасибо вам, мы еще успеем немного поспать.

Часто можно наблюдать картину, как совершенно незнакомые люди общаются друг с другом в поезде так, будто они давние друзья. Они рассказывают другу - другу тайны своей личной жизни, семейные проблемы и многое другое, что камнем лежит у них на душе. Почему же нас так тянет на откровенность с незнакомым нам человеком? Может быть не боязнь осуждения? Чужой выслушал и забыл, а человек проговорил свои проблемы, страхи, воспоминания и ему уже легче?
Не знаю. Не знала я и того, что история этого дома и страшного погреба еще раз меня коснется.

3.
Спустя несколько месяцев судьба опять забросила меня в этот прекрасный приволжский городок. Квартиру мне сдала приятная женщина Нина сорока лет, которая, по ее выражению «удачно по случаю и очень выгодно» купила дом почти в центре города.
- Меня смущает только то, что в нем умерла, говорят, очень неприятная женщина. Представляете – она много лет не выходила днем на улицу. Гуляла только ночами. И совсем «загнала за Можай» свою какую-то родственницу, что за ней ухаживала. В доме полки ломились от новых простыней, полотенец, а она заставляла штопать старые. Скупость, доведенная до помешательства, - она вздохнула, - Вам не нужны новые простыни? Или посуда? А то посмотрите.
Я отрицательно покачала головой.
Нина, возмущаясь, рассказывала о странной хозяйке, а я вспомнила грустное лицо Петра в полутемном вагоне ресторана и поняла, что слышу продолжение странной истории про хозяйку большого дома, душу которой вещи взяли в плен или, напротив, про вещи, которые пленили.

И как-то в теплый и пряный до головокружения майский вечер Нина пригласила меня в свой новый дом.

Я шла широкой улицей частных домой, что тянулась параллельно главной Советской улице, отгороженной садами, огородами и небольшой речушкой, что заглушали звуки транспорта и города в целом, и наполнялись радостным пением птиц. Традиционно невысокие заборчики палисадников в разноцветно-цветущей сирени и тюльпанами вдоль забора создавали праздник для взора и души. И торжественно нарядно в ряд стояли пять стройных лиственниц. Нина открывает калитку, и я вижу большой прочный дом из белого кирпича с высоким крыльцом с торца дома.

По периметру участка с одной стороны стоят развесистые яблони в бело-розовом цвету, за ними невысокие вишни, осыпанные цветами, а с другой - плотной колючей изгородью росли малина и крыжовник. Участок большой с высоким сараем, беседкой и современными уже качелями. Вокруг сарая кусты смородины, шиповника и пышное дерево боярышника. Слышны щебетания птиц и деловое жужжание пчел. Воздух сладкий, чистый, ни ветерка, казалось, что природа замерла, как оркестр перед дирижерской палочкой, перед исполнением чудесной летней симфонии. 

Нина с видом победителя смотрит на меня, ожидая моей похвалы. А у меня от восхищения на лице блуждает блаженная улыбка и не находя слов, я только покачиваю головой.
- Вот видите! - торжественно подводит итоги Нина и приглашает зайти в дом.
- Нина, а погреб вы видели? – почему-то испугавшись спрашиваю я.
- Жуткий! - Нина поежилась, - а откуда вы про него знаете?
И я рассказала о встрече в поезде.
- До чего же мир тесен, - удивилась хозяйка нового дома и немного погрустнела, - в саду легко, а в доме гнетуще как-то. 

Если бы не высокий потолок и не резные двойные высокие межкомнатные двери, дом действительно бы напоминал складские помещения. В каждой комнате кладовые с антресолями, шкафы, комоды. Хозяйка распахивает дверцы, выдвигает ящики и аккуратными стопками смотрят на меня постельные принадлежности с пожелтевшими сухими бумажными ценниками, полотенца, одежда, одеяла. Стопка кожаных перчаток, смазанных каким-то маслом. Меха в синих мешках просыпанные сухой полынью и много-много других вещей.
- Одних тарелок двести пятьдесят штук и все новые. А ели из старых, надколотых. Спала на старых простынях, состроченных из двух. Зачем ей одной столько, а? - не понимала погрустневшая Нина и продолжала показывать грустные закрома замшелых вещей, что не отслужили свое предназначение, а пылились на полках никому не нужные и вытесняли своим количественным напором живых людей из прочного большого дома.

Из погреба тянуло сыростью, холодом и жутью. Что-то зловещее чудилось в этой огромной круглой яме, обложенной темным узким кирпичом, и вода на дне делала его бездонным.
Хотелось вырваться на улицу, в сад из плена аккуратных стопок, рулонов, коробок, ящиков.

Допоздна мы сидели с Ниной на улице за настоящим самоваром, отгоняли проснувшихся комаров и слушали соловьев, что прочно обосновались на высоких кустах сирени в палисаде.

Все лето Нина раздавала, выбрасывала вещи, жгла старую мебель. Злополучный полированный стол с царапинами от ружья тоже сгорел в костре. …
Ломала кладовки, меняла планировку и азартно подгоняла дом под себя.
Ломая очередную антресоль нашла, никому уже ненужные, пачки советских рублей. Вспомнилось: «Денег он захотел, а ты хоть копеечку в этот дом принес?».

Под крышей нашли трехлитровую банку, полностью заполненную новыми золотыми ювелирными украшениями советского производства с ценниками и бирками.
Но когда рабочие обнаружили в погребе два давнишних скелета, Нина вдруг решила продать этот «страшный», как она сказала, дом.
- Не смогу в нем жить – страшный он какой-то. … Поэтому и продавали недорого, наверное, - и взгляд ее замер на крышке погреба.
А мое воображение отказывалось представить в страшном глубоком погребе в кромешной темноте двух маленьких мальчиков. Ужас охватывал душу и страх – подлый холодный со спины сковывал меня, когда представляла замурованные в стене скелеты.

Говорят, что дети многое чувствуют подсознательно инстинктивно, как животные, в данном случае это было именно так. И разум отказывался объяснить причину такой жестокости матери. В греховной страсти мшелоимства, скверноприбытчества, лихоимства, которые стали образом жизни, и в погоне за прибылью она забыла о справедливости и любви к ближним. Эти страсти овладели ею и разрушили все вокруг, оставив даже в пустом доме греховный тяжелых дух.

Мы захламляем свои жилища ненужными или лишними вещами, не думая о том, что каждая вещь имеет свой смысл в жизни и предназначена для чего-то.  Чем больше вещей в доме, тем меньше в нем остается места для людей. В каждом доме свое тепло, свой запах. Каждый дом по-своему дышит. Чем в доме больше добрых чувств – любви, заботы, взаимопомощи, гостеприимства, счастья, радости, тем теплее и свободней чувствуешь себя даже совсем в незнакомом жилище. Но если в доме властвуют неодушевленные холодные предметы, если полированный стол дороже детского смеха и детских игр – этот дом становится мертвым.
    


 

   
 

 




 

 



 


Рецензии
Увидел Вас на своей страничке, решил зайти в гости с ответным визитом! Прочитал, прочитал и Ваше резюме! Если Вы любите читать, прочитайте мою небольшую книгу и тогда поймёте, почему я Вам это предложил! http://www.proza.ru/2015/02/03/1129! Это первая часть, а дальше по сноскам! На ляпы и ошибки внимание не обращайте, это сырой материал, а сама книга уже издана! Рад знакомству! С теплом и удачи Вам!

Владимир Песня   15.10.2018 21:52     Заявить о нарушении
Читаю, спасибо, увлекло здорово!
Изуродованное детство, что может быть страшнее!
С благодарностью, Людмила

Людмила Колбасова   15.10.2018 23:25   Заявить о нарушении
На это произведение написано 14 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.