Часть 7. Знаменитые родственники

Предисловие

Все закончилось мгновенно.  Еще  вчера была великая страна российская империя. Еще вчера, солдаты шли в бой  за веру, царя и отечество.
 А сегодня  в царском поезде, в штабном вагоне замешательство. Все генералы  смотрят на  происходящее и  не могут, что - либо объяснить вразумительно. Даже  начальник охраны и комендант Зимнего дворца, постоянный  советник Николая 2 только разводит руками.  Он говорит, я сделал все что мог. Но его величество был непреклонен. Он повторял  одну и ту же фразу:  «Если народ так считает, я сделаю  именно так…»  Начальник штаба  армии  стоит перед  столом с картой и понимает, что власть его, с момента подписания  отречения, больше не существует. В  преданиях  говорится: Но то стряслось с кем – то в прошлых веках, и пало проклятие  на них. "Уже  тебя,  как господина, слуги твои не  ведают". Но  молчание вскоре закончилось. Открылась дверь и в штабной вагон вошел сам Николай Александрович Романов. Его  огромные, выразительные глаза   говорили, я хотел как лучше. Меня убедили в этом. Это мы сегодняшние жители РФ, потерявшие Империю, потом  СССР, да и многое другое, понимаем, что следовало проявить жесткость и принципиальность.  Конечно, сегодня кажется, что весь генералитет штаба, и его закадычный друг и верный помощник Павел Николаевич, скажут. Что все можно вернуть. Порвав  акт отречения.  Расстреляв  здесь же у вагона  тех кто  крепко держал подписанную царем бумагу. Но  в армии и в Российской Империи были совсем иные  правила. Слово говорилось – единожды. И за каждым, словом были конкретные дела.  А на фронте  еще  никто ничего не знает.  Там на передовой умирают люди, солдаты, и офицеры, различных национальностей, сословий ,  и возрастов.  Они умирают за Великую Российскую Империю, Россию созданную многими поколениями их предков... Для всех этих  солдат страна и Родина – это Россия.
Только через несколько часов телеграф отстучит по всему миру горькие слова.  :  «Император , царь всея Руси Николай II, отрекся от престола». Но  как всегда бывало во всех империях- после слов «Умер царь- да здравствует  новый царь всея Руси!!!»  Но, увы – в России  этого не произошло.  Почему?  Каждый  гражданин той России задавал  себе этот вопрос. Почему? Неужели  в Романовском  клане не смогли найти  замену  проявившему слабость монарху? Неужели никто из братьев семьи Романовых не сможет поднять упавшую корону. Оказалось, что нет. Может быть, пересилила   новая мысль, которая как въедливая болезнь поразила умы почти всей интеллигенции и большей части дворянства России.
То - что «республика» - это новое и верное решение. Республика -  выведет страну из этой затянувшейся войны , она приведет к  долгожданной победе. Конечно, уже был опыт  Франции. Там  республика  под руководством Наполеона  стала великой и победила половину тогдашнего мира.  Но такое никогда не повторяется.   Можно мечтать сколько угодно, но  для выполнения  задуманного, требуются условия. И главное условие – это личность, которая станет во главе. Которая просчитает все ходы и выберет именно тот выигрышный и победный путь. А  в данной ситуации  такого человека среди клана Романовых , просто не оказалось. У всех были свои  планы, все были заняты только собой, а страна, еще вчера бывшая Великой, валялась под ногами в дорожной пыли.
Только в эмиграции, почему то все стали  очень умными. С создавали различные общества. Становились ревнителями  Государя Императора- уже  умершей империи. Строили  прожекты восстановления  великой России. Но тогда. в тот скорбный день, день отречения, все почему то замерли. Кто то  от непонимания ситуации. Кто то в ожидании нового императора и новых  выгод, себе любимому. А вот о народе, который  погибал  в атаках и окопах, они  совершенно не думали. Народ просто не брали во внимание. А там, в "народных массах" , уже  наступало  брожение. Разгорались споры. Среди военных даже со стрельбой в оппонента.


Сомнения по поводу законности «акта отречения» Государя от престола были   высказаны сразу, как только возникла сама тема «отречения» - в царском поезде, во Пскове, в разговоре флигель-адъютанта Государя полковника Мордвинова с начальником военно - походной канцелярии Его Императорского Величества генерал-майором Нарышкиным. Вот что сообщает об этом сам полковник Мордвинов:

«…Государь до совершеннолетия Алексея Николаевича не может передать Престола ни Михаилу Александровичу, ни кому-либо другому. Ведь мы все присягали Государю и Его законному Наследнику, а законный Наследник, пока жив Алексей Николаевич, только он один… Том Основных Законов, к нашему удовлетворению, после недолгих поисков, нашелся у нас в канцелярии, но спешно перелистывая его страницы, прямых указаний на права Государя, как опекуна, мы не нашли. Ни одна статья не говорила о данном случае, да там и вообще не было упомянуто о возможности отречения Государя, на что мы оба к нашему удовлетворению обратили тогда внимание».

Затем, вечером 2 марта, в том же салоне-вагоне, депутат Государственной Думы и юрист по образованию В.В.Шульгин, приехавший в Псков вымогать «отречение», комментировал: «Отречение в пользу Михаила Александровича не соответствует закону о Престолонаследии. Но нельзя не видеть, что этот выход имеет при данных обстоятельствах серьезные удобства».

Депутат умолчал о том, что и самого такого понятия, как «отречение от Престола» в Законах не существует. «При данных обстоятельствах» – «серьезные удобства» были для него превыше Закона.

Далее в своих мемуарах сомнения начали высказывать и сами заговорщики, и их современники. В частности, один из активных участников антимонархического заговора, профессор истории, член ЦК партии кадетов П.Н. Милюков в своих воспоминаниях о февральско-мартовских днях 1917 года в Петрограде, писал:
«В Петербурге ночь на 3 марта, в ожидании царского отречения, прошла очень тревожно. Около 3 часов ночи мы получили в Таврическом дворце первые известия, что царь отрекся в пользу великого князя Михаила Александровича. Не имея под руками текста манифеста императора Павла о престолонаследии , мы не сообразили тогда, что самый акт царя был незаконен. Он мог отречься за себя, но не имел права отрекаться за сына. Несколько дней спустя я присутствовал на завтраке, данном нам военным ведомством, и возле меня сидел великий князь Сергей Михайлович. Он сказал мне в разговоре, что все великие князья сразу поняли незаконность акта императора. Если так, то надо думать, закон о престолонаследии был хорошо известен и венценосцу. Неизбежный вывод отсюда - что заменяя сына братом, царь понимал, что делал». 

  Еще один из заговорщиков, Управляющий делами Временного Правительства, юрист  В.Д. Набоков писал в 1918 году: «Наши Основные законы не предусматривали возможности отречения Царствующего Императора и не устанавливали никаких правил, касающихся престолонаследия в этом случае. Но, разумеется, никакие законы не могут устранить или лишить значения самый факт отречения или помешать ему. Это есть именно факт, с которым должны быть связаны известные юридические последствия…               
И так как при таком молчании Основных законов, отречение имеет то же самое значение, как смерть, то очевидно, что и последствия его, должны быть те же, т.е. – престол переходит к законному наследнику. Отрекаться можно только за самого себя. Лишать престола то лицо, которое по закону имеет на него право, - будь то лицо совершеннолетний или несовершеннолетний, - отрекающийся Император не имеет права. Престол Российский – не частная собственность, не вотчина Императора, которой он может распоряжаться по своему произволу. Основываться на предполагаемом согласии Наследника также нет возможности, раз этому наследнику не было еще полных 13-ти лет. Во всяком случае, даже если бы это согласие было категорически выражено, оно подлежало бы оспариванию, здесь же его и в помине не было. Поэтому передача Престола Михаилу была актом незаконным». (4)

Сенатор Н. Корево писал в 1922 г.: «Как указано выше, Основные Законы не содержат правила, которое бы говорило о праве самого Императора на отречение. Если же и признать это право за Царствующим Императором, то прецептивные законы о наследии Престола допускают лишь отречение за себя, не за Наследника».

Профессор церковного права М.В.Зазыкин в 1924 г. писал: «Когда Император Николай II 2 марта 1917 г. отрекся за себя от Престола, то акт этот юридической квалификации не подлежит и может быть принят только как факт, в результате революционного насилия…. Так как право на наследование Престола вытекает из закона и есть право публичное, то есть прежде всего обязанность, то никто, в том числе и Царствующий Император, не может существующих уже прав отнять и таковое его волеизъявление юридически не действительно; таким образом, отречение Государя Императора Николая II за своего сына Великого  Князя Цесаревича Алексея Николаевича ни одним юристом не будет признано действительным юридически». 

...«Акт отречения» Великого князя Михаила Александровича и по форме и по содержанию вообще не выдерживает никакой критики. Достаточно взглянуть на его фотокопию.Но сейчас нас это не интересует. Великий князь не имел никакого права на издание этого документа.

Единственное, на что следует обратить внимание, рассматривая данное обстоятельство, это на то психологическое давление, которое применили к Великому князю заговорщики:

«Думается, что решающим аргументом для Великого Князя послужила неприкрытая угроза.
Полковник Б. Никитин, заведовавший тогда контрразведкой, из беседы с Михаилом Александровичем вынес буквально следующее: «… Родзянко, кн. Львов и все остальные стремились добиться его отказа от Престола, указывая, что в противном случае все офицеры и члены Дома Романовых будут немедленно вырезаны в Петрограде». Подтверждение этому мы находим и в словах Родзянко: «Для нас было совершенно ясно, что Великий Князь процарствовал бы всего несколько часов и немедленно произошло бы огромное кровопролитие в стенах столицы, которое положило бы начало общегражданской войне. Для нас было ясно, что Великий Князь был бы немедленно убит и с ним все сторонники его, ибо верных войск уже тогда в своем распоряжении он не имел и поэтому на вооруженную силу опереться бы не мог. Великий Князь Михаил Александрович поставил мне ребром вопрос, могу ли я ему гарантировать жизнь, если он примет Престол и я должен был ответить ему отрицательно». Но служба безопасности  Российской Империи  должна была выполнить свои  прямые  обязанности, т.е. защитить  семью  Императора, даже ценой собственных жизней. Кроме того  армия , еще не была  разложена до такой степени, что бы поддержать цареубийц. И те и другие давали присягу  на верность перед Богом.  Но у  авантюристов убедивших  к отречению Николая II, был   довольно сильный напор, и  Николай II, просто не успел  понять чего от него хотят, и какими будут последствия. Но у многих в то время, была мысль , что он ,Николай II- просто струсил.



Итак, в марте 1917 года, в результате государственного переворота в России, к власти пришли не представители буржуазии или русской «передовой и прогрессивно мыслящей интеллигенции», а представители террористических, криминальных и антигосударственных сил. На этих фактах следует остановиться более подробно.

Как один из примеров, можно привести акцию, когда 26 августа 1909 года одной из большевистских террористических групп был осуществлен налет на почтовый поезд на станции Миасс. Большевики убили семь охранников и полицейских и украли мешки, в которых находилось около шестидесяти тысяч рублей и двадцать четыре килограмма золота: большую часть добычи они переправили за границу. Полиции удалось арестовать нескольких участников налета и они предстали перед судом. Этих преступников в суде защищал никто иной, как Александр Федорович Керенский, в будущем последовательно занимавший посты министра юстиции (март), военного и морского министра (май), и премьер-министра (сентябрь) Временного правительства. За свои услуги адвоката он получил от террористов огромный гонорар в десять тысяч рублей – из тех самых экспроприированных денег, как ему, несомненно, было известно. Когда один из боевиков, переодетый в зажиточного торговца, пришел к Керенскому и предложил деньги за юридические услуги, он отозвался о своих уральских товарищах, как о бандитах и говорил на отъявленном уличном жаргоне, выдавая тем самым свое уголовное прошлое.

Профессор истории, публицист и будущий Министр иностранных дел первого Временного Правительства, конституционный демократ П.Н. Милюков многократно высказывался в том смысле, что «террористическая деятельность была «логична» при сложившихся обстоятельствах, когда террористы являлись лишь невинными жертвами тирании и беззакония, идущего сверху». (2)

Но «..когда в личной беседе с Милюковым П.А. Столыпин заметил, что предполагаемое кадетское правительство не имеет опыта управления и ввергнет страну в пучину анархии, Милюков П.А. сам высказался в пользу «тирании и беззакония», заявив буквально следующее: «Этого мы не боимся… А если бы революционное движение разрослось, то думское правительство не остановится перед принятием самых серьезных и решительных мер. Если надо будет, мы поставим гильотины на площадях и будем беспощадно расправляться с теми, кто ведет борьбу против опирающегося на народное доверие правительства». (3)

О Милюкове еще нужно обязательно сказать вот что. Это именно он подал всем сигнал к штурму монархии, выступив в Государственной Думе 1 ноября 1916 года с клеветнической речью, в которой бездоказательно убеждал всех в том, что «кучка темных личностей руководит в личных и низменных интересах важнейшими государственными делами», намекая на правительственные круги, близкие к государыне императрице. Это его фраза «глупость или измена?», стала своего рода «звонком» для готовящегося переворота.

Вот что писал впоследствии, касаясь этого события, виднейший русский философ И.А. Ильин: «В конце 1927 года я спросил в личной беседе такого выдающегося русского ученого и политика, как Петр Бернгардович Струве: «Скажите пожалуйста, П.Б., какие данные имелись у Милюкова П.А. против царской семьи, когда он 1 ноября 1916 г., произносил в Государственной Думе свою речь о "глупости или измене"? Ведь эта речь прозвучала по всей стране, как призыв к революции»…

Ответ Струве был недвусмысленный: «У него не было решительно никаких данных»…
- Но в таком случае его речь была прямым призывом к измене Государю и Династии!»…
«Видите ли, - объяснил мне П.Б., который в 1917 г. давно уже вышел из конституционно-демократической партии, - «центральный комитет партии считал тогда, что в борьбе с троном  является целесообразной прямая политическая инсинуация».
Инсинуацией же называется приписание кому-нибудь таких мыслей, намерений или планов, которых он в действительности совсем не имеет, и при том для того, чтобы испортить ему его доброе имя.

Мы знаем, что послереволюционная Следственная Комиссия увидела себя вынужденной совершенно «реабилитировать» царскую семью от всех этих клевет и подозрений.
Но партии нужна была инсинуация; центральный комитет партии ее одобрил; и лидер ее, не затрудняя себя ни присягой, ни верностью, ни патриотизмом, ни стыдом, ни совестью, отравил ею сердца у миллионов людей.
Такова природа партийности». 

Профессор Петр Бернгардович Струве, один из ближайших сподвижников Милюкова, бывший видным членом террористического «Союза Освобождения» и главным редактором его газеты «Освобождение», утверждал, что: «Пока не разрушено здание самодержавия, каждый борец с ним представляет собой не опасность, а благословение». Согласно статье в этой газете, «не надо бояться распространения радикализма в России, потому что революционное движение не может привести к хаосу или анархии и либерализм должен обрести союзников в лице революционеров».

«Главный партийный теоретик (эсеров-С.Ч.) Виктор Чернов заявлял: «Мы – за применение в целом ряде случаев террористических средств. Но для нас террористические средства не есть какая-то самодовлеющая система борьбы, которая одною собственной внутренней силой неминуемо должна сломить сопротивление врага и привести его к капитуляции… Для нас террористические акты могут быть лишь частью этой борьбы, частью, неразрывно связанной с другими частями… (и) должны быть переплетены в одну целостную систему со всеми прочими способами партизанского и массового, стихийного и целесообразного напора на правительство. Террор лишь один из родов оружия … только один из технических приемов борьбы, который лишь во взаимодействии с другими приемами может проявить все то действие, на которое мы рассчитываем».

Эсер В. Чернов в 1917 году стал министром земледелия Временного Правительства, в 1918 году на мгновение оказался на вершине власти, выбранный Председателем Учредительного собрания, которое разогнал революционный матрос Железняк.

Но одной из самых ярких и колоритных фигур этой банды можно без сомнения назвать террориста Бориса Савинкова. Сын варшавского судьи, Савинков в молодости казался баловнем судьбы. У него было все: образование, достаточно обеспеченная жизнь, широкие связи - его жена была дочерью известного народника, писателя Глеба Успенского, а сам он был личным другом семьи поэтов – декадентов Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус, он имел привлекательную внешность, что способствовало его репутации ловеласа.

В мае 1903 года Борис Савинков заменил Г. Гершуни в качестве организатора и главы боевиков в России, лично занимаясь набором новых членов и играя главную роль в детальной разработке террористических актов.

По словам одного из знакомых Савинкова, … «глубокая социальная индифферентность и растущий эгоцентризм постепенно стали его отличительными чертами» и вовсе не народ и массы, а раздутое и требующее самовыражения «я» этого «искателя приключений» диктовало его действия.

Он обладал писательским талантом. В своем романе о террористах «Конь бледный» он достаточно автобиографично срисовал с себя портрет главного героя – лидера террористической группы: В полном отрыве не только от народа, но даже и от собственных товарищей этот «герой» полностью занят и ограничен своими внутренними конфликтами; ему просто безразличен весь мир. Его эгоизм, презрение и глубокое равнодушие к чужим судьбам, неважно чьим – жертв или террористов, безграничны, и в своей готовности проливать кровь он ставит себя выше всего, совершая убийства по чисто личным мотивам. Как это напоминает  нынешнюю думу и ее  представителей.
Однажды, в декабре 1904 года члену Боевой организации Татьяне Леонтьевой, дочери якутского вице-губернатора, была оказана честь продавать цветы на благотворительном балу, на котором должен был присутствовать Николай II. Леонтьева, убежденная террористка, экспансивная и с несколько неустойчивой психикой, немедленно предложила убить царя. И тогда террористы, даже не дожидаясь согласия партийного руководства, с энтузиазмом одобрили это предложение. А Савинков заявил: «Царя следует убить даже при формальном запрещении Центрального комитета». К счастью, бал отменили.
Однако портрет этого террориста будет неполным, если не сказать о том, что Савинков, измученный постоянным напряжением от своей деятельности, стал постоянно проявлять достаточно сильный интерес к азартным играм и пытался расслабляться и отвлекаться при помощи алкоголя и наркотиков. Начав с опиума, он впоследствии стал колоть себе морфий. Кроме того, он не смущаясь тратил на себя партийные деньги, добытые боевиками при помощи разбойных нападений, и даже как-то не смог объяснить товарищам, куда он потратил тридцать тысяч из двухсот тысяч рублей, переданных ему в 1910 году для финансирования террористического акта.

Этот человек стал Товарищем (Заместителем) Военного министра, а затем и Управляющим Военным министерством Временного правительства летом 1917 года.

Следует также указать на отношение российского «культурного» общества к представителям революционного террора:

«Несмотря на кровавые последствия революционного террора для повседневной жизни во всей стране, тенденция оправдывать экстремистов продолжала существовать в либеральных и интеллектуальных кругах. Многие широко известные литературные произведения, например рассказы Леонида Андреева, отражают симпатии, которые питало образованное общество к суровым и бесстрашным боевикам. Частично под влиянием публикаций – некоторые из них были подписаны такими именами, как Максим Горький и Владимир Короленко, - немалое число либералов, не имевших склонности к насилию, признавали этическую и общественную обязанность предоставлять боевикам кров, деньги и документы; некоторые даже предоставляли свои квартиры для хранения оружия и взрывных устройств. В либеральных кругах, куда входили университетские профессора, учителя, инженеры, адвокаты, врачи, а также промышленники, директора банков и даже некоторые правительственные чиновники, помощь экстремистам стала правилом хорошего тона. Такое отношение льстило самолюбию радикалов и способствовало распространению насилия, подталкивая их к новым действиям. Экстремисты знали теперь о существовании многочисленных «поклонников террора» среди образованных людей, которые «втайне рукоплескали каждому теракту», даже если вслух они пропагандировали (и в душе предпочитали) более «культурные методы борьбы» с самодержавием». Как ни грустно, но в 21 веке мы видим  везде , то же самое. И даже среди своих коллег и знакомых , часто  слышим подобные тем столетним, изречения и мысли. Люди определенного достатка  либо из зависти, либо по простой глупости, повторяют чужие слова, не задумываясь о последствиях. Даже  90- е годы в России многих ничему так и не научили. В чем же причина? Ответ прост. Если нет  пропаганды  и государственной доктрины , эту пустоту займут "чужие  слова и учения". Правда сегодня таких как Борис Савенков хотелось бы верить - нет. Но есть другие, которые  пользуясь моментом, воруют все что под руку попадет.

Таким образом, Государю пришлось столкнуться с достаточно мощной силой, сформированной общими действиями представителей царствующего дома, т.е. родственников Государя, и дворянского сословия (формирование общественного мнения в высших слоях общества и организационная поддержка), либеральных банкиров и промышленников (финансовое обеспечение), государственных чиновников (техническая поддержка и обеспечение информацией государственного значения), научной и прочей «культурной интеллигенцией» (теоретическое обоснование заговора и информационная поддержка в литературе и прессе), изменивших долгу военноначальников и представителей криминального террора (силовые меры).

В заговоре приняли участие практически все имевшие значительное влияние высшие слои общества. Причем именно представители террора вскоре оказались на вершине власти в преданной ими «на распятие» стране, пока сами не были сметены еще более жесткой террористической силой, пришедшей к власти в октябре 1917 года - большевиками.

«Либеральная общественность упорствовала в своем традиционно примирительном отношении к экстремистам и оказывала на официальные круги сильное давление, что действительно может объяснить первоначальное, нерешительное поведение правительства перед лицом революции. Даже во время эскалации насилия многие государственные чиновники, находясь под влиянием либералов, продолжали видеть в радикалах хоть и сбившихся с пути праведного, но бескорыстных мучеников, беспощадно преследуемых всемогущим государством, хотя и по своим мотивам и по своим действиям террористы нового типа сильно отличались от своих предшественников XIX века. В результате многие гражданские и военные чины, включая находящихся на самом верху официальной иерархической лестницы, не только противились применению жестких мер против террористов, но и не могли скрыть своего восхищения ими.
Более того, некоторые представители царской администрации, рискуя собственным положением, иногда оказывали услуги экстремистам, боровшимся с тем же государственным строем, который представляли эти государственные чиновники». 

Близкие родственники и их  отношение к отречению

От своих ближайших родственников Государь получил уведомление об измене почти сразу после зверского, изощренного по жестокости убийства  Григория Ефимовича Распутина. Напомню, что Григорий Ефимович был убит депутатом Госдумы Пуришкевичем, князем Феликсом Юсуповым и Великим князем Дмитрием Павловичем в доме князя Юсупова 16 декабря 1916 года. А 29 декабря 1917 года к Государю обращаются 12 членов Императорского Дома Романовых с просьбой «помиловать» одного из соучастников убийства, Великого князя Дмитрия Павловича:
«Ваше Императорское Величество, Мы все, чьи подписи Вы прочтете в конце этого письма, горячо и усиленно просим смягчить Ваше слово и решение относительно судьбы Великого Князя Дмитрия Павловича. Мы знаем, что он болен физически и глубоко потрясен и угнетён нравственно.
Вы бывший его опекун и Верховный попечитель, знаете, какой горячей любовью было всегда полно его сердце к Вам, Государь, и к Вашей родине.
Мы умоляем Ваше Императорское Величество ввиду молодости и действительно слабого здоровья Вел. Князя Дмитрия Павловича, разрешить ему пребывание в Усове или Ильинском. Вашему Императорскому Величеству известно, в каких тяжких условиях находятся наши войска в Персии, ввиду отсутствия жилищ, эпидемий и других бичей Человечества. Пребывание там Великого Князя Дмитрия Павловича будет равносильно его полной гибели, и в сердце Вашего Императорского Величества проснётся жалость к юноше, которого Вы любите, который с детства имел счастье быть часто и много возле Вас и для которого Вы были добры как отец. Да внушит наш Господь Бог Вашему Императорскому Величеству переменить Ваше решение и положить гнев на милость.

Вашего Императорского Величества преданные и сердечно любящие: Павел Александрович, Николай Михайлович, Сергей Михайлович, Мария Павловна, Борис, Андрей и Кирилл Владимировичи, П.А.Ольденбургский, Иоанн Константинович, Гавриил Константинович, Елена Петровна, Елизавета Фёдоровна».

На это Государь ответил резолюцией: «Никому не дано право заниматься убийством, знаю, что совесть многим не даёт покоя, так как не один Дмитрий Павлович в этом замешан. Удивляюсь Вашему обращению ко мне. Николай».

Это был своего рода "первый привет" от родственников. Далее, нам известно, как пишет дворцовый комендант Воейков, что «члены Императорской фамилии утратили всякую меру самообладания; Великая княгиня Мария Павловна Старшая, по доходившим до меня сведениям, не стеснялась при посторонних говорить, что нужно убрать Императрицу; а Великий князь Николай Михайлович, как самый экспансивный из Великих князей, в своих разговорах в клубах и знакомых, настолько критиковал все исходившее (как он говорил) из Царского Села, что Государю пришлось ему предложить проехаться в его имение Грушевку Екатеринославской губернии.

Совершенно непонятно, почему члены императорской Фамилии, высокое положение и благосостояние которых исходило исключительно от императорского престола, стали в ряды активных борцов против царского режима, называя его "режимом абсолютизма и произвола по отношению к народу", о котором они однако отзывались, как о "некультурном и диком, исключительно требующем твердой власти". В таковом их мышлении логики было мало, но зато ярко выступало недоброжелательство к личности монарха: даже после отречения государя от престола, Великий князь Сергей Михайлович, между прочим, пишет своему брату, Великому князю Николаю Михайловичу:

«Самая сенсационная новость это – отправление полковника со всею семьею в Сибирь. Считаю, что это очень опасный шаг правительства – теперь проснуться все реакционные силы и сделают из него мученика. На этой почве может произойти много беспорядков».
Странно, что в такие трагические минуты Великий князь Сергей Михайлович, родственник Государя, настолько равнодушен к его судьбе, что думает о могущих произойти неприятностях для захвативших власть врагов отрекшегося императора».

О предательстве Кирилла Владимировича было написано выше и нет нужды, к нему возвращаться. Но вот к одному из родственников Государя, Великому Князю Николаю Михайловичу, о котором писал генерал Воейков, следует вернуться и более подробно поговорить о нем. Как пишет наш современный историк Александр Боханов, «революцию этот внук Николая I воспринял с восторгом. Наконец-то и в России свершилось это большое, радостное и долгожданное событие! Он так о ней мечтал, так жаждал ее…"

Через неделю после отречения Царя, он встретил своего давнего знакомого, французского посла Мориса Палеолога и взахлеб уверял того, что «падение самодержавия обеспечит спасение и величие России». Это говорил человек, выдававший себя за знатока русской истории! Дипломата шокировали подобные заявления. В своем дневнике посол записал, что очень сомневается, что Великий Князь будет «долго сохранять свои иллюзии». В те же дни Николай Михайлович послал письмо Министру Юстиции Временного правительства Керенскому, где заявлял о готовности «от всей души» внести лепту на памятник декабристам, т.е. тем, кто намеревался убить его деда. Что это: проявление нравственной деградации или форма психического расстройства?

Да и прочие члены династии Романовых показали себя в те дни не лучшим образом. За пять месяцев нахождения Царской семьи под арестом, лишь Павел Александрович посетил пару раз царицу в самом начале событий, да Михаила Александровича привез Керенский проститься с братом в последний день. Ни «Михайловичи», ни  «Владимировичи», ни «Николаевичи» ни разу  не проявили интереса и даже письма ни одного не написали. Никто не хотел высказать солидарность с Николаем II или хотя бы проявить хоть в какой-то форме сочувствие павшему повелителю. Таков удел проигравших политиков. Но ведь это был их родственник!». 

Заметим, что каждый член Российского Императорского Дома, присягая при торжественном объявлении совершеннолетия, произносил, в том числе и в качестве церковной клятвы следующие слова:
«…По званию моему Члена Императорского Дома (или же: лица, принадлежащего к Императорскому Дому) обязуюсь и клянусь соблюдать все постановления о наследии Престола и порядке фамильного учреждения, в Основных Законах Империи изображенные, во всей их силе и неприкосновенности, как пред Богом и судом Его страшным ответ дать могу. Господь Бог мне в сем душевно и телесно да поможет. Аминь». 
Пожалуй, на этом об отречении, об этом предательстве близкими родственниками того, кому они еще недавно писали как « Вашего Императорского Величества преданные и сердечно любящие…» можно закончить. Еще одно отречение увы, состоялось.

Здесь следует сказать, что Великий Князь Николай Михайлович был расстрелян большевиками в Петропавловской крепости вместе с Великими князьями Павлом Александровичем, Дмитрием Константиновичем, Георгием Михайловичем в январе 1919 года ), а его брат Великий князь Сергей Михайлович принял мученическую смерть в Алапаевске, в июле 1918 года, в числе алапаевских мучеников. Его убили выстрелом в голову из револьвера, а остальных тяжело изранили ударами ружейных прикладов и бросили в глубокую Нижне-Селимскую шахту: Великую княгиню Елизавету Федоровну, Князей Иоанна Константиновича, Константина Константиновича, Игоря Константиновича, Князя Владимира Павловича Палея, монахиню Варвару Яковлеву и управляющего делами Великого Князя Сергея Михайловича, Федора Ремеза.   
Великий князь Михаил Александрович был расстрелян со своим секретарем Н.Н. Джонсоном  13 июня 1918 года в г. Перми. 

Придворные

Это общее бегство, были вызваны одной причиной. Их власть и полномочия закончились с отречением  царя. А раз так , то следовало  заботиться  о своих семьях, что они и сделали. В любой иной стране при отречении монарха, ситуация ни сколько не отличалась от  Российской.

Среди  придворных  мы видим: графа Дмитрия Шереметьева, графа Александра Воронцова, графа Альфреда Велепольского, князя Павла Енгалычева, князя Виктора Кочубея, князя Михаила Кантакаузена, двух князей Белосельских, отца и сына, генерала Илью Татищева, генерала Максимовича, Свечина, Гадона, графа Нирода и столько других.
…Большая часть губернаторов внутренних губерний России вела себя таким же образом.   
  Бонч-Бруевич Михаил Дмитриевич (1870 - 1956), окончил Константиновский межевой институт и математический факультет Московского университета (1891). В 1898 г. окончил Николаевскую академию Генштаба и до 1907 г. служил в штабе Киевского военного округа. С 1907 г. преподаватель тактики Академии Генштаба. Во время Первой мировой войны генерал-квартирмейстер 3-й армии. Кавалер Георгиевского оружия. С сентября 1914 г. -в штабе Северо-Западного фронта. Генерал-лейтенант. Инициатор выселения евреев из прифронтовой полосы (по обвинению их в поголовном шпионаже в пользу противника). С 1 апреля 1915 г. состоял в распоряжении верховного главнокомандующего и некоторое время занимал пост начальника 6-й армии. Был одним из главных действующих лиц, подготовивших фальсифицированное дело по обвинению полковника Мясоедова в шпионаже в пользу Германии. С августа 1915 г. по февраль 1916 г. начальник штаба армий Северного фронта. После Февральской революции начальник гарнизона Пскова и член Псковского Совета рабочих и солдатских депутатов. В августе - сентябре 1917 г. временно исполняющий должность главнокомандующего армиями Северного фронта. Во время Октябрьской революции начальник гарнизона Могилева. Позднее был начальником штаба Ставки верховного главнокомандующего (ноябрь 1917), военным руководителем Высшего военного совета (с марта 1918). Начальник Полевого штаба Красной армии (июнь-июль 1919), начальник Высшего геодезического управления ВСНХ (1919 - 1923). Затем - на преподавательской работе. Автор воспоминаний: «За власть Советов». (М., 1956).
Примечания:

Ю.Н. Данилова («Данилов-черный») и Н.А. Данилова («Данилов-рыжий») отличали по цвету волос.
В марте 1914 г. Н.Н. Янушкевич был назначен начальником Генерального штаба, а с 1 августа 1914 г. - начальником штаба верховного главнокомандующего.
...запросил, был ли я в сфере огня. - Члены императорской фамилии, находившиеся в зоне доступной поражению от вражеской артиллерии и, таким образом, подвергавшиеся опасности, могли быть представленными к боевой награде.
Нилов Константин Дмитриевич (1856 - 1919), участник русско-турецкой войны 1877 -1878 гг. Позднее командовал знаменитым крейсером «Светлана». Во время плавания на императорской яхте «Штандарт», он отвечал за безопасность царской семьи. Адмирал (1912), командир гвардейского экипажа (1903-1908), флаг-капитан (адъютант по военно-морской части) свиты императора Николая II (с 1905), генерал-адъютант (с 1912). Близкий друг царя. После Февральской революции был удален от Николая II и подвергся аресту Временного правительства. Репрессирован.
 Воейков Владимир Николаевич (1868 - 1947), флигель-адъютант (1906), командир лейб-гвардии Гусарского полка (1907 - 1913). Генерал-майор свиты императора Николая II. С 25 декабря 1913 г. последний дворцовый комендант. 
Орлов Владимир Николаевич (1868-1927), князь. В 1901 - 1906 гг. помощник начальника, в 1906 - 1915 гг. начальник Военно-походной канцелярии императора, генерал-майор свиты Николая II (1909). Входил в ближайшее окружение императора. Через его руки проходили телеграммы с фронтов, фактически выполнял обязанности личного доверенного секретаря Николая II по военным делам. Уволен от должности усилиями Распутина. С 27 апреля 1915 г. в распоряжении наместника на Кавказе, с 16 ноября - помощник его по гражданской части. После Февральской революции поселился в Крыму вместе с великим князем Николаем Николаевичем. Эмигрировал, умер в Париже.
 Саблин Николай Павлович (1880 - 1937), окончил Морской корпус (1898). Контр-адмирал, флигель-адъютант (1912) свиты императора Николая II, старший офицер (с 1911) и командир (с 1916) императорской яхты «Штандарт», личный друг царя. В чине лейтенанта служил на прославленном в Цусимском бою крейсере «Алмаз». Командир морской батареи Гвардейского экипажа (1916), командовал морским батальоном Гвардейского экипажа (1916). После революции эмигрировал. Жил сначала в Германии. Член «Союза взаимопомощи, служивших в российском флоте» в Берлине, а затем во Франции. Умер 21 августа 1937 г. в Париже.
Ренненкампф Павел-Георг Карлович фон (1854 - 1918), окончил Гельсинфорское пехотное юнкерское училище (1873) и Николаевскую академию Генштаба (1882). Генерал-адъютант (1912), генерал от кавалерии (1910). В начале Первой мировой войны командовал 1-й армией Северо-Западного фронта (19 июля - 18 ноября 1914), с которой принял участие в Восточно-Прусской операции. После неудач под Лодзью в ноябре 1914 г. был отстранен от командования, отчислен в распоряжение военного министерства.                3 октября 1915 г. уволен со службы. После Февральской революции был арестован и отправлен в Петропавловскую крепость. После освобождения и Октябрьской революции уехал в Таганрог. Там 12 апреля 1918 г. был зарублен за отказ вступить на службу в Красную армию.
 Куропаткин Алексей Николаевич (1848 - 1925), окончил 1-е Павловское училище (1866) и Николаевскую академию Генштаба (1874). Генерал от инфантерии (1900), генерал-адъютант (1902). Военный министр (1898 - 1904). Во время русско-японской войны - командующий Маньчжурской армией, а затем главнокомандующий вооруженными силами на Дальнем Востоке. После неудачного Мукденского сражения с японцами в марте 1905 г. был смещен с поста главнокомандующего, понижен в командовании, получив лишь одну из армий. В годы Первой мировой войны командовал гренадерским корпусом (12 сентября 1915 - 6 февраля 1916). В конце января 1916 г. получил назначение на пост командующего 5-й армией Северного фронта. Короткое время командовал Северным фронтом (6 февраля - 22 июля 1916), затем стал Туркестанским генерал-губернатором (1916 - 1917). С мая 1917 г. жил в своем имении в Псковской губернии. Работал сельским учителем.
 Командиром 4-го армейского корпуса в этот период был генерал от артиллерии Эрис Хан Султан Гирей Алиев. Начальниками штаба корпуса являлись: генерал-майор Константин Николаевич Дессино (1 мая 1913 - 14 декабря 1914), генерал-майор Иосиф Иванович Меницкий (14 декабря 1914 - 11 марта 1917). Инспектором артиллерии корпуса был генерал-лейтенант Анатолий Владимирович Святловский (26 июля 1910 - 10 мая 1916).
Алексеев Михаил Васильевич (1857 -1918), окончил Тверскую классическую гимназию, Московское пехотное юнкерское училище (1876), Николаевскую академию Генштаба (1890). Участник русско-турецкой кампании (1877 - 1878) - ординарец Скобелева, имел ранение. Принимал участие в русско-японской войне. Кавалер ордена Св. Георгия 4-й степени и золотого оружия. Генерал от инфантерии (1914), генерал-адъютант (1915). Начальник штаба Юго-Западного фронта (19 июля 1914 - 17 марта 1915), командующий Северо-Западным фронтом (17 марта - 4 августа 1915), начальник штаба верховного главнокомандующего (18 августа 1915 - 2 апреля 1917), в отпуске по болезни (10 ноября 1916 - 17 февраля 1917). В дни Февральской революции способствовал давлению со стороны военных в пользу отречения императора Николая II от престола. После Февральской революции временно исполняющий обязанности Верховного главнокомандующего (с 11 марта) и верховный главнокомандующий (2 апреля - 22 мая 1917), затем военный советник Временного правительства. В период ареста генерала Л.Г. Корнилова на короткое время с 30 августа по 10 сентября - начальник штаба при верховном главнокомандующем А.Ф. Керенском. Подал в отставку и 11 сентября сдал должность генералу Н.Н. Духонину. Участник Белого движения. 2 (15) ноября 1917 г. в Новочеркасске создал, так называемую «Алексеевскую организацию», ставшую ядром Добровольческой армии. С 18 (31) августа 1918 г. - верховный руководитель Добровольческой армии, Председатель Особого совещания, высшего органа гражданского управления при верховном руководителе. Скончался 8 октября (25 сентября - по старому стилю) 1918 г. от тяжелой болезни и был торжественно похоронен в усыпальнице Екатеринодарского войскового собора. В начале 1920 г. во время отступления Вооруженных сил Юга России прах генерала был перенесен в Сербию, где на Новом кладбище в Белграде ему установлен скромный памятник.
 Перед Первой мировой войной и в ее начале роты пехотных дивизий Русской армии содержали от 230 до 250 бойцов; в полку было 16 рот.
Турбин Александр Федорович (1858 - 1922), окончил С.-Петербургское пехотное юнкерское училище (1877). Командир лейб-гвардии Волынского полка (1909 - 1913). Варшавский комендант (1914). Генерал-лейтенант (февраль 1915). Командир 6-й Сибирской стрелковой дивизии (30 сентября 1915 - 12 апреля 1917). Кавалер Георгиевского оружия. Участник Белого движения. До 8 апреля 1920 г. комендант крепости Севастополь. В эмиграции в Чехословакии. Умер 9 сентября 1922 г. в Ужгороде.

Енгалычев Николай Александрович * 08.10.1862 - + 01.01.1926 н.ст.
Православный. Из дворян. Князь. Образование получил в 1-м кадетском корпусе (1882). В службу вступил 31.08.1882. Окончил Николаевское кавалеристское  училище (1884). Выпущен  Корнетом (ст. 14.08.1884) в лейб - гвардии Уланский Е.В. полк. 

Енгалычев Николай Николаевич
24.09.1865 - + xx.xx.1944
   
Православный. Из дворян. Князь. Происходил из аристократического рода татарского происхождения. Образование получил в Пажеском корпусе (1883). В службу вступил 01.09.1881.
Выпущен Корнетом (ст. 12.08.1883) в Кавалергардский Ея В-ва полк. Поручик (ст. 12.08.1887). Окончил Николаевскую академию ген. штаба (1889; по 1-му разряду). Штабс-Ротмистр гв. с переименованием в Капитаны ГШ (ст. 10.04.1889). Состоял при Петербургском ВО. Ст. адъютант штабе 1-й гв. пех. дивизии (21.05.1890-26.03.1892). Обер-офицер для поручений при штабе войск Гв. и Петербургского ВО (16.03.1892-08.04.1894). Цензовое командование эскадроном отбывал в л-гв. Уланском полку (21.10.1892-28.10.1893). Состоял в распоряжении Начальника Гл. Штаба (08.04.-30.08.1894). Подполковник (ст. 17.04.1894). Военный агент в Берлине (30.08.1894-06.04.1901). Полковник (ст. 05.04.1898). Для ознакомления с общими требованиями управления и ведения хоз-ва в кав. полку состоял при л-гв. Уланском полку (12.05.-18.08.1900). Во время Китайской кампании 1900-01 состоял при герм. экспедиционном корпусе. Состоял в распоряжении Начальника Гл. Штаба (06.04.1901-08.06.1902). Назначен флигель-адьютантом Его В-ва (1901). Командир л-гв. Гусарского полка (08.06.1902-06.09.1905). Ген-майор (пр. 17.04.1905; ст. 02.04.1906; за отличие). И.д. дворцового коменданта, занимавшегося вопросами обеспечения личной безопасности императора Николая II (06.09.-26.10.1905). Зачислен в Свиту Его В-ва (1905). Состоял в распоряжении командующего Императорской Главной квартирой ген. В.Б. Фредерикса (26.10.1905-22.03.1914). Ген-лейтенант (пр. 1914; ст. 25.03.1912; за отличие). 22.03.1914 Е. неожиданно был назначен начальником Николаевской военной академии. После начала войны занятия в академии были прекращены, а Е. получил 09.08.1914 назначение начальником штаба 6-й армии, которая должна была обеспечивать оборону Петрограда. 23.12.1914 назначен Варшавским генерал-губернатором. В 1915 значительная часть территории генерал-губернаторства попала под контроль противника, а другая передана под контроль командующим частями действующей армии. Тем не менее Е. продолжал числиться генерал-губернатором, хотя в 07.1915 покинул Варшаву. Генерал-адъютант (22.03.1915). После Февральской революции немедленно потерял должность и 08.03.1917 зачислен в распоряжение начальника штаба Верховного главнокомандующего. 05.04.1917 переведен в резерв чинов при штабе Киевского BО, а 19.07.1917 уволен от службы по прошению с мундиром и пенсией. Ген. от кавалерии. В 1918 жил в Кисловодске, в 1919 - в Екатеринодаре. После поражения белых армий эмигрировал.
Награды: ордена Св. Станислава 3-й ст. (1891); Св. Владимира 4-й ст. (1897); Св. Анны 2-й ст. (1901); Св. Владимира 3-й ст. (1904); Св. Станислава 1-й ст. (1906); Св. Анны 1-й ст. (18.04.1910); Св. Владимира 2-й ст. (06.05.1913).

Махров Петр Семенович
01.09.1876 - 29.02.1964 н.ст.
Из дворян Тамбовской губ Шацкого уезда, уроженец Тамбова. Окончил Минскую гимназию, Виленское пехотное юнкерское училище (1897) и Николаевскую академию Генерального штаба (1907).
Из училища выпущен в 117-й пехотный Ярославский полк. Еще во время занятий в академии во время русско-японской войны по собственному желанию уехал на фронт — в 3-ю Маньчжурскую армию, где ""за отличия в делах против японцев"" получил ряд боевых орденов. После окончания академии служил помощником старшего адъютанта штаба Виленского военного округа. 03.04.1912 был назначен старшим адъютантом штаба 13-й пехотной дивизии в Севастополе. В начале войны 1914 капитан Махров временно исполнял должность начальника штаба 34-й дивизии. С сентября 1914 служил сначала старшим адъютантом в оперативном отделении генерал-квартирмейстера штаба 8-й армии генерала Брусилова, а затем до сентября 1916 — и. д. генерал-квартирмейстера штаба 8-й армии. В оперативном отделении этого штаба под начальством генерала Махрова служили выдвинувшиеся при генерале Врангеле капитаны Коновалов, Шкеленко, Дорман. В январе 1917 полковник Махров был назначен командиром 13-го Сибирского стрелкового полка, который отличился в августе 1917 в боях под Ригой. Был награжден Георгиевским оружием с надписью ""За храбрость"". В сентябре 1917 произведен в генерал-майоры и вступил в должность генерал-квартирмейстера 12-й армии. Закончил службу на Германском фронте и. д. начальника штаба Главнокомандующего Юго-Западным фронтом при командующем генерале Стогове, который в январе 1918 устроил ему ""отпуск по болезни"". Генерал Махров уехал в Полтаву, где проживала его семья. Он оставался здесь до конца 1918 и, когда стали приближаться войска Красной армии, уехал через Одессу в Крым, чтобы вступить в ряды Добровольческой армии. 21.02.1919 приказом генерала Деникина генерал Махров был назначен заместителем начальника военных сообщений Крымско-Азовской Добровольческой армии генерала Боровского. В апреле 1919, после отхода Крымско-Азовской армии на Ак-Манайские позиции и переформирование ее в отдельный корпус, генерал Махров сдал свою должность и прибыл в Екатеринодар в распоряжение штаба генерала Деникина. 07.06.1919 он был назначен начальником военных сообщений Кавказской армии генерала Врангеля. 24.01.1920, в связи с расформированием Кавказской армии и передачей ее частей в новую, Кубанскую, армию генерала Шкуро, генерал Махров продолжал оставаться начальником военных сообщений при генерале Шкуро. 21.02.1920, когда отступление Белых армий Юга России приняло катастрофический характер, генерал Деникин предложил генералу Махрову немедленно вступить в должность генерал-квартирмейстера штаба ВСЮР. На новой должности генерал Махров обнаружил, что начальники оперативного, разведывательного и других отделений не соответствуют своим должностям, и приступил к переформированию штаба, опираясь на молодых офицеров Генерального штаба, таких, например, как Шкеленко, Колтышев, Дорман, Коновалов. Было очевидно, что генерал Деникин готовит замену своему начальнику штаба генералу Романовскому. 16.03.1920 генерал Махров был назначен начальником штаба ВСЮР на место генерала Романовского. Генерал Махров был участником Военного совета, собранного по приказу генерала Деникина в Севастополе 21-22.03.1920 для избрания нового Главнокомандующего. На этом Совете, как отмечает генерал Врангель, генерал Махров первым выступил за продолжение борьбы. 22.03.1920 генерал Врангель был назначен новым Главнокомандующим. Он оставил без перемен штаб ВСЮР и приступил к реорганизации армии на основе ""Секретного доклада начальника штаба Главнокомандующего ВСЮР"", поданного ему генералом Махровым 08.04.1920. 08.06.1920 генерал Махров был произведен генералом Врангелем в генерал-лейтенанты и 16.06.1920 того же года назначен военным представителем Главнокомандующего ВСЮР в Польше. В это время в Польше находились отступившие от Киева части генерала Бредова, отдельные отряды Северо-Западной армии генерала Юденича и многочисленные казаки — перебежчики из 1-й Конной армии Буденного, попавшие в нее во время новороссийской катастрофы. Генералу Махрову было предложено сформировать из этих частей 3-ю Русскую армию. Отдав свой последний приказ по штабу 21.06.1920, генерал Махров выбыл в Польшу. Однако вскоре после его прибытия 12.10.1920 в Риге был заключен мирный договор между советской стороной и Польшей. Вместо формирования армии генералу Махрову пришлось заниматься устройством и защитой тех русских солдат, казаков и офицеров, которые задержались в Польше после Рижского Договора. Генерал Махров оставался представителем генерала Врангеля в Польше до декабря 1924. В приказе от 23.12.1924 генерал Врангель говорил: ""Ныне стесненные материальные возможности заставляют меня освободить генерала Махрова от занимаемой должности"". В том же приказе генерал Врангель писал: ""Генерал-лейтенант Махров был назначен моим военным представителем в Польше еще в период вооруженной борьбы с большевиками в Крыму и с тех пор непрерывно исполнял эту должность в течение свыше четырех лет, неся огромный и ответственный труд в крайне тяжелых условиях..."". В 1925 генерал Махров приехал в Париж с семьей, где началась его трудная эмигрантская жизнь. В 1932 генерал Махров покинул Париж и уехал в Канны, на юг Франции, где зарабатывал на жизнь уроками английского и русского языков. Генерал Махров в 30-х годах все больше и больше склонялся к ""оборончеству"". 12.05.1953 он сам писал своему сотруднику по штабу армии полковнику П. В. Колтышеву: ""День объявления войны немцами России, 22 июня 1941 г., так сильно подействовал на все мое существо, что на другой день, 23-го, я послал заказное письмо Богомолову (советский посол во Франции. — Н. Р.), прося его отправить меня в Россию для зачисления в армию, хотя бы рядовым"". Письмо было процензурировано, генерал Махров был арестован французскими властями Виши и заключен в лагерь Верне. 07.12.1941 он был освобожден благодаря ходатайству генерала Нисселя, который его хорошо знал по Варшаве. В начале 1950-х гг. генерал Махров приступил к работе над своими воспоминаниями. Их обширная рукопись — более 700 тетрадных страниц — находится в Бахметьевском архиве Колумбийского университета в США. Генерал Махров скончался в городе Канны. Похоронен на местном кладбище. Генерал Махров — автор многочисленных статей в "Часовом" и прочих эмигрантских журналах. Ему принадлежат следующие работы: ""Военная тайна и военная цензура"" (Варшава, 1909); "Балканская война 1912 г." (Севастополь, 1913); "Применение воздухоплавательных аппаратов на войне" (Севастополь, 1914); ""Кто и почему мог похитить генерала Кутеггова и генерала Миллера?"" (Париж, 1937); ""Что нам делать?"" (Париж, 1938); ""Историческая памятка о Виленском военном училище"" (Париж, 1959)."




История и события  времен царствования Императора Всея Руси Николая II
   

    До 1885 года в военно-морском флоте разведкой руководила канцелярия Морского министерства. Однако в этом году был восстановлен Главный морской штаб. В штатное расписание штаба вошел военно-морской отдел. Именно на него и возложили обязанности по сбору сведений об иностранных флотах. В ведении отдела находились и военно-морские агенты России.
    В армии до конца XIX века зарубежной стратегической разведкой ведали два органа — военно-научный комитет и Азиатская часть Генерального штаба. Только в 1900 году в штат Главного штаба включена генерал-квартирмейстерская часть, состоящая из статистического и оперативного отделений. Теперь функции Азиатской части были переданы статистическому отделению.
    Что же касается зарубежных сил генерал-квартирмейстерской части, то основные надежды возлагаются па тех же военных агентов.
    Правда, здесь надо сделать некоторое отступление. В 1892 году была предпринята попытка укрепить зарубежные силы, расширить их круг.
    Помните артиллерии поручика Петра Христофоровича Граббе, который в далеком 1810 году под видом канцелярского служителя при русской дипломатической миссии был послан в Мюнхен? С тех пор прошло более 80 лет. Не знаю, помянули ли добрым словом Петра Христофоровича нынешние министры— военного ведомства, внутренних дел и помощник министра иностранных дел, но по итогам своей встречи они выпустили протокол. Главное в этом протоколе было то, что высокие чиновники возвратили к жизни идею возрождения негласных военных агентов — специально отобранных офицеров.
    Вскоре первые негласные военные агенты выехали за рубеж: секретарями в консульство в Кёнигсберг штабс-капитан Нолькен, в Будапешт — Генерального штаба капитан Муравьев-Амурский и в Дрезден — штабс-ротмистр Миллер.
    Казалось бы, ничто не может помешать начать успешную работу во благо разведки этим трем офицерам. Но увы. Многие детали и тонкости службы негласных военных агентов не были продуманы.
    Во-первых, вес эти люди заняли весьма низкие должности секретарей консульств. А ведь на родине, в России они принадлежали к высшим слоям общества. Штабс-капитан Нолькен был бароном, Генерального штаба капитан Муравьев-Амурский — графом. Они получили прекрасное образование, воспитание, закончили элитные военные учебные заведения. Мало того, что подобное назначение больно било по самолюбию, ущемляло их сословное положение, но назначение таких людей не могло ускользнуть от внимания контрразведки.
    Во-вторых, отсутствовал опыт тайного внедрения военных агентов на эти должности. На первый взгляд нет ничего особенного в том, что, уволившись с военной службы, отставной офицер подаст рапорт на имя министра иностранных дел. Но как известно, это был «особый отставшие». И о нем сообщалось послу, но почему-то не секретной диппочтой, а обычным письмом. Естественно, такой пакет попадал в руки контрразведки, и они были готовы во всеоружии встретить подобного «секретаря».
    Были и другие несуразности и просчеты. Так, секретарем консульства в Чифу, в Китай, в 1896 году прибыл полковник Десино. А вместе с ним приехал и помощник в звании поручика. Вот так секретарь консульства!
    Естественно, под штатским платьем мелкого клерка китайцы быстро разглядели погоны. Десино неоднократно жаловался своему руководству, что окружающие уверены в том, что он военный агент, а порою и напрямую обращаются к нему по званию.
    Таким образом, толковая, перспективная идея — внедрение в зарубежные страны негласных российских военных агентов — из-за плохой проработки была попросту дискредитирована. В конечном итоге Нолькена, Муравьева-Амурского и Миллера отозвали, а Десино назначили гласным военным агентом.
    Разумеется, для сбора разведывательной информации использовались возможности различных научных экспедиций. Примером тому экспедиции известного русского путешественника, почетного члена Петербургской академии наук полковника, а потом и генерал-майора Николая Михайловича Пржевальского. Он руководил экспедицией в Уссурийский край и еще несколько раз выезжал в районы Центральной Азии. Из каждой поездки привозил ценные коллекции растений и животных, докладывал о географических открытиях. Однако Пржевальский всегда оставался прежде всего человеком военным, понимающим важность разведданных. Его описание Эрзерумского виласта очень помогло при планировании армейских операций на этом театре военных действий.
    Кроме военно-научных экспедиций офицеры командируются за границу с конкретными разведывательными задачами. Такую задачу, к примеру, получил генерал-майор Алексей Куропаткин, кстати, будущий военный министр. В 1886 году он был направлен с секретной миссией для сбора разведданных о турецких позициях на Босфоре. Заграничный паспорт ему выписали на имя Александра Ялозо. Официально он занимался самой прозаической деятельностью — закупкой скота.
    О своем рискованном путешествии Алексей Куропаткин рассказал в книге «Семьдесят лет моей жизни».
    Однако надо признать, что все эти разведмероприятия носили временный, нерегулярный, одноразовый характер и были ориентированы на решение конкретной, локальной разведзадачи. Системность в те годы просматривалась в работе, пожалуй, только одной категории специалистов — гласных военных агентов, а их обязанности охватывали комплекс задач, столь необходимых и важных для вооруженных сил страны.
    Так в «Инструкции военным агентам», утвержденной военным министром в 1880 году, предписывалось: «Изучать состав и комплектование вооруженных сил; организацию и численность по мирным и военным штатам: расположение их и способы мобилизации и сосредоточения, устройство материальной и хозяйственной части, обеспечение вооружением, ремонтами, обозом, провиантом и фуражом; тактическое обучение войск, развитие военного образования в армии, бюджет государства, и особенно военный…»
    В «Инструкции…» говорилось о методах разведработы, и конкретно «о заблаговременном приискании надежных лиц, через посредство коих можно было бы поддерживать связи со страной в случае разрыва», то есть, иными словами, на период военных действий.
    Безусловно, «Инструкция…» документ важный и крайне нужный, но дело вершили конкретные люди, офицеры императорской армии и флота. Именно от них, от их умения, таланта, усердия зависели успехи или неудачи военной разведки.
    Кого в те годы, в последнее десятилетие XIX века командировали за границу в качестве военных и военно-морских агентов?
    В Германии почти семь лет с 1894 года работал подполковник, а потом и полковник Павел Енгалычев, в Берлине — полковник Александр Бутаков, в Австро-Венгрии — полковник Степан Воронин, а с мая 1900 года — подполковник Владимир Рооп. В Великобритании почти полтора десятилетия с 1891 по 1905 год Российскую империю в качестве военного агента представлял полковник, позже генерал-майор Николай Ермолов, в Дании, Швеции и Норвегии полковник Михаил Фон-Блом, в Италии капитан князь Николай Трубецкой, в Греции, а потом в Турции — полковник Эммануил Калнин.
    Военно-морское ведомство направило в Великобританию капитана 2-го ранга Ивана Григоровича, во Францию — лейтенанта Феликса Бэра, в Турцию — лейтенанта Андрея Эбергардга, потом — капитана 2-го ранга Аллана Шванка, в Германию — князя лейтенанта Александра Долгорукова.
    По-прежнему сохранялась добрая традиция военных и военно-морских агентов подбирать тщательно, продуманно, выделяя для этой ответственной работы лучших. Среди них уже не было юных «зеленых» поручиков. Средний возраст агентов 35–40 лет. За плечами как минимум десять — пятнадцать лет службы в войсках и на кораблях.
    Вот морской офицер Андрей Эбергардг. До командировки в Турцию служил на Балтике, на корвете «Скобелев», на Дальнем Востоке, в составе Сибирской флотилии, состоял адъютантом управляющего Морским министерством.
    После двух лет командировки за рубеж командовал канонерской лодкой «Манчжур», крейсером 1-го ранга «Адмирал Нахимов», эскадренным броненосцем «Император Александр II». В 1908 году назначен на высокий пост начальника Морского Генерального штаба. В 1914 году стал командующим Черноморским флотом. Член Государственного совета, член Адмиралтейств-совета. Адмирал.
    Его коллега, военно-морской агент в Великобритании Иван Григорович еще до назначения за рубеж успел окончить морское училище, служил на кораблях Балтийского флота, командовал монитором «Броненосец», минным крейсером «Всадник».
    Возвратившись из Лондона, Иван Константинович вновь окунулся во флотскую жизнь — был начальником Порт-Артурского порта, начальником штаба Черноморского флота, морской обороны Балтийского моря, военным губернатором Кронштадта.
    В 1911 году адмирал Григорович стал морским министром Российской империи.
    Многие военные агенты по возвращении на Родину остались в структурах военной разведки. Степан Воронин, к примеру, вырос до начальника отделения генерал-квартирмейстерской части Генерального штаба, позже был назначен генерал-квартирмейстером Варшавского военного округа, генерал-лейтенантом. Эммануил Калнин также был произведен в генерал-лейтенанты и занимал пост окружного генерал-квартирмейстера Одесского военного округа.
    Михаил Фон-Блом сделал политическую карьеру, заседал в сенате Финляндии,
Военные агенты Российской империи, работавшие за рубежом во второй половине XIX века, были выходцами из знатных, богатых семей. Они носили графские и княжеские титулы. Николай Игнатьев был графом, фон Торнау — бароном, Витгенштейн — князем. Все, как правило, получали хорошее по тем временам образование. Обучались, к примеру, в Пажеском Его Величества корпусе, потом заканчивали Николаевскую академию Генерального штаба. Случалось, что образование исчерпывалось обучением в корпусе. Порою было и по-другому. Тот же барон Торнау являлся выпускником благородного пансиона при императорском лицее.
    Однако даже этим достаточно образованным людям не хватало технических знаний. Из «первого призыва» военных агентов 1856 года, командированных Александром II за границу, только Виктор Франкини окончил Михайловское артиллерийское училище и достаточно профессионально разбирался в артиллерийских и стрелковых системах.
    Со временем понимание того, что военным агентам нужны помощники по технической части, придет. Но это будет позже, уже в начале следующего века. Такую должность введут, правда, только две на все европейские резидентуры.
    Интересные примеры технической безграмотности наших военных агентов приводит Т. Ильина в своей книге «Военные агенты и русское оружие».
    «С обязанностями официального представления они справлялись, — пишет автор, — но в технических вопросах разбирались слабо… Военный агент в Вене прислал чертеж трубки австро-венгерской полевой артиллерии № 5. Оказалось, что это — копия контракта на поставку повозок».
    Следуя донесению агента, Генеральный штаб предложил приобрести негласным путем германский порох последнего образца но весьма дорогой цене — 1 франк за грамм. ГАУ заказало 500 граммов, а военный агент прислал старый, который никакого интереса не представлял.
    Военный агент в Брюсселе должен был купить образец дистанционной трубки. Чертеж и описание се купили, а оказалось, что это «грубо отделанная болванка, похожая на трубку».
    В таких условиях технически грамотные военные агенты были, что называется, на вес золота. Первым среди них, несомненно, следует считать Александра Павловича Горлова. В плеяде самых ярких военных дипломатов России он занимает особое место. Талантливый ученый, высокопрофессиональный технолог, успешный конструктор, смелый разведчик — все это о нем, о генерале Горлове. И тут нет преувеличения. Полтора десятка лет провел он за границей, изучая иностранное вооружение. Сначала это были поездки в Европу — в Бельгию, в Англию — для сбора сведений по артиллерийской части, для постройки лафета, потом в Соединенные Штаты Америки. Там он провел более трех лет, в том числе и в качестве военного агента.
    С 1873 по 1882 год генерал Горлов представил Российскую империю в Великобритании.
    За эти годы Александр Павлович досконально изучил военную промышленность США и Англии. Авторитет генерала Горлова был столь высок, что трижды по его рекомендации в русский армии принимали на вооружение лучшие зарубежные образцы огнестрельного оружия — винтовку, созданную па основе системы Бердана, картечницу Гатлинга — Горлова и револьвер Смита-Вессона. А в 1881 году по настоянию Александра Павловича наша армия получила новое холодное оружие — драгунские казачьи шашки и палаши.
    Жизнь и боевая практика войск показала, что генерал Горлов не ошибся в выборе — два десятка лет помогала побеждать воинам русской армии на полях сражений надежная винтовка Бердана, еще больше — четверть века служил верой и правдой мощный револьвер Смита-Вессона.
    Таков весомый вклад генерал-лейтенанта Александра Павловича Горлова в дело вооружения и укрепления боеспособности русской армии в 1860—1880-е годы XIX столетия. Следует подчеркнуть: то, что сумел сделать Горлов, не удалось повторить никому. Свой уникальный талант военного дипломата и оружейника, помноженный на энергию, глубокие знания и опыт, Александр Павлович отдал до конца своей Родине.
    Кто же он такой, генерал Горлов, и как ему удалось совершить столько славных дел во имя России?
Павел Енгалычев — руководил Императорской Николаевской военной академией,
В составе миссии в Германии П Н Енгалычев получил задачу   добыть чертежи и образцы  оружия как винтовок, так и огнестрельного оружия рукопашного боя. (Револьверы)

Александр Бутаков командовал дивизией, Владимир Рооп — кавалерийским корпусом, а накануне революции 1917 года возглавлял военную миссию в США.
    Вот, собственно, что известно о судьбах наших военных и военно-морских агентов.
Да, они безусловно достойные люди, которые внесли серьезный вклад в укрепление обороны Российской империи. Но нас в первую очередь интересует их роль в военной разведке той поры. Что же удалось им сделать за года, которые провели они за границей, в ведущих странах мира, по добыванию ценной информации, документов.
    Надо прямо признать: многое неизвестно, большое количество материалов в революционных бурях, в пламени Гражданской войны утрачены навсегда.
    Но кое-что, к счастью, дошло до нас. Например, о том, как работал в Германии военный агент полковник Александр Михайлович Бутаков. Он был весьма эрудированным, высокопрофессиональным офицером. Знал морское дело, поскольку окончил морское училище. Разбирался в тактике общевойскового боя, в оружии, технике, так как командовал ротой, батальоном, служил старшим адъютантом штаба пехотной дивизии.
    Александр Михайлович знал стратегию. Николаевскую академию Генштаба он окончил по первому разряду.
    В разведке Бутаков тоже был не новичком. Перед назначением военным агентом в Берлин он служил в канцелярии военно-ученого комитета Главного штаба.
    Вот какие документы удалось ему добыть в 1894 году с помощью агентуры. Среди них доклад по оценке укреплений русской армии в Польше, а также оперативное планирование по переброске частей 12-го и 17-го немецких корпусов к границе Российской империи.
    Крайне цепной оказалась и докладная записка 2-го обер-квартирмсйстсра начальнику Генштаба Пруссии. В ней были приведены места дислокации германских войск в Восточной Европе и дана их характеристика.
    Военная карьера полковника Владимира Христофоровича Роопа во многом напоминает карьеру его старшего товарища и коллеги Александра Бутакова. Владимир, закончив Пажеский корпус и Николаевскую академию Генерального штаба, тоже, кстати, по первому разряду, командовал эскадроном, служил старшим адъютантом штаба гвардейской пехотной дивизии, потом был назначен в военно-ученый комитет Главного штаба. Накопив соответствующий опыт в делах разведки, Рооп убыл за рубеж, в Австро-Венгрию. В Вене он проработал пять лет, создал тайную агентурную сеть.
    Об одном из его агентов рассказывает австриец Макс Ронге в книге «Разведка и контрразведка». Оказывается, нашему военному агенту удалось завербовать весьма высокопоставленного австрийского чиновника, военного прокурора ландвера Зигмунда Гекайло.
    Прокурор поставлял ценные документальные материалы. Однако контрразведке удалось раскрыть шпиона, но тот бежал в Бразилию. Секретная служба потеряла следы Гекайло, но он по неосторожности выдал себя — послал письмо в Австрию. Его арестовали и доставили в Вену.
    Судя по всему, агентом Роопа был не один Гекайло. Ибо у австрийского прокурора вряд ли могли быть секретные чертежи полевой гаубицы образца 1899 г. А Владимир Христофорович копии таких чертежей переправил в Россию.
    Успешно действовали военные и военно-морские агенты России не только в европейских странах, по и на Дальнем Востоке — в Китае, Корее, Японии. Более того, правительство Российской империи тяжело, медленно, но тем не менее осознавало, что вооруженного столкновения с Японией не избежать. Страна восходящего солнца проводила ярко выраженную милитаристскую политику — она решила увеличить флот втрое, а армию — вдвое. И вся эта набирающая мощь военная машина была направлена против России.
    В декабре 1897 года российское правительство наконец признало, что главные военные силы должны быть на основном, на сегодняшний день, ТВД — на Дальнем Востоке. Взоры российской военной разведки также были направлены на Восток.
    Для обеспечения большей оперативности в 1903 году военные агенты вошли в подчинение Наместника Его Императорского Величества на Дальнем Востоке.
    В объяснительной записке к «Положению военным агентам на Дальнем Востоке» подчеркивалось: «Условия политической жизни Дальнего Востока вынуждают нас иметь здесь зоркую военную агентуру…»
    Каковы же были силы российской военной разведки на Дальнем Востоке?
    Надо прямо сказать — они были весьма невелики. Военные агенты в Японии (в Токио), в Китае (Шанхай и Чифу), в Корее (Сеуле). Должность помощников тоже предусмотрели — по одному в Корее и Японии и два в Китае.
    Военно-морское министерство имело в Токио всего одного агента.
    Кому же из российских офицеров доверили эти весьма ответственные должности? С 1893 года и практически до начала Русско-японской войны в Токио работали полковники Николай Янжул, Глеб Ванповский, Владимир Самойлов. В Корее — полковники Иван Стрельбицкий, фон Раабен, временно исполнял должность военного агента подполковник Николай Потапов. В Китае находились полковники Николай Сумароков, Федор Огородников. Одиннадцать лет длилась командировка полковника, потом генерал-майора Константина Вогака. Он был военным агентом в Китае, в 1893–1896 годах работал одновременно в Китае и в Японии.
    Военно-морское ведомство в Японии представляли Аллан Шванк, лейтенанты Иван Будиловский, Иван Чагин, Александр Русин.
    Российские агенты традиционно имели серьезную военную подготовку, обучались в лучших военных учебных заведениях Российской империи. Так, Константин Вогак закончил Санкт-Петербургскую военную гимназию, Николаевское кавалерийское училище, Николаевскую академию Генерального штаба, Глеб Ванповский — Пажеский Его Величества корпус и академию Генштаба, Александр Русин — морское училище, гидрографический отдел Николаевской морской академии, артиллерийский офицерский класс.
    К руководителям разведки в те годы приходило осознание того, что военные агенты должны владеть не только иностранными языками, быть хорошо образованными в военном отношении, иметь за спиной опыт служебной деятельности в войсках и на кораблях, но и постичь премудрости разведывательного ремесла, оперативной работы. Именно поэтому все чаще и чаще на соответствующие должности за границу назначаются офицеры, предварительно прошедшие службу в Военно-ученом комитете Главного штаба.
    Примером тому Федор Евлампиевич Огородников. Закончив три учебных заведения — Алексеевский кадетский корпус, инженерное училище и Николаевскую академию Генерального штаба, он служил командиром роты, старшим адъютантом штаба 1-й гренадерской дивизии, потом был направлен в Главное управление казачьих войск. И только в возрасте 32 лет попал в разведку — в канцелярию Военно-научного комитета.
    Четыре года познавал он особенности разведдеятельности. В 1903 году Федор Евлампиевич становится профессором Николаевской академии Генерального штаба. Правда, вскоре его опыт и знания понадобились на илом поприще. Огородников возвращен в разведку и командирован военным агентом в Китай.
    Подобную «стажировку» в Военно-научном комитете перед отправкой за рубеж прошли и Глеб Вашювский и Константин Вогак.
    Хотя надо признать, что такой вполне профессиональный подход к подготовке офицеров для работы за границей тогда еще не стал системным. Многих посылали без всякой подготовки прямо из войск, полагаясь на ум, сообразительность, сметку будущих военных агентов. Тот же Николай Янжул был назначен в Японию с должности начальника штаба пехотной дивизии, а Владимир Самойлов перед отъездом в Токио исполнял должность начштаба стрелковой бригады. Правда, Самойлов всю предыдущую службу провел в Приморском военном округе: командовал ротой, состоял обер-офицером при командующем войсками Амурской области, штаб-офицером при главном начальнике Квантунской области, и потому знал регион как свои пять пальцев. А вот Янжул до назначения в Японию никогда на Востоке не был, служил на юге, в Керчи, и тем не менее в Японии освоился и, несмотря на все сложности, работал достаточно эффективно.
    А работа на Востоке, надо признать, в корне отличалась от работы на Западе. Иной была сама обстановка: традиционная многовековая закрытость и отстраненность Японии, Китая от остального мира наложили отпечаток на деятельность всей государственной машины этих стран.
    Печать, как главный источник добывания развединформации в Европе, совершенно выпадала из арсенала военных агентов, работающих на Востоке.
    Японская пресса не публиковала никакой информации по военным вопросам. Добиться получения хоть каких-то данных официальным путем также было практически невозможно.
    Еще одно немаловажное обстоятельство, которое крайне затрудняло работу военных агентов в Японии, Китае, Корее, — незнание языков. Если овладение европейскими языками — английским, французским, немецким — в ту пору для офицеров не представляло никакого труда, то в совершенстве знающих японский или китайский в России были единицы.
    Очень хорошо об этом сказал военный агент в Японии Генерального штаба полковник Николай Янжул в 1898 году. Его слова приводит в своей книге Михаил Алексеев «Военная разведки России» со ссылкой на материалы по работе Военно-исторической комиссии Генштаба 1910 года:
    «Положение военного агента может быть пошлине трагикомичным. Представьте себе, что вам предлагают приобрести весьма важные и ценные сведения, заключающиеся в японской рукописи, и что для вас нет другого средства узнать содержание этой рукописи, при условии сохранения необходимой тайны, как послать рукопись в Петербург, где проживает единственный наш соотечественник (бывший драгоман г-н Буховецкий), знающий настолько письменный японский язык, чтобы быть в состоянии раскрыть загадочное содержание японского манускрипта».
    Что ж, все описало достаточно красноречиво и не требует комментариев.
    Однако трудности трудностями, но Главному штабу требовалась развединформация. О чем, собственно, и напоминал в 1901 году непосредственный начальник военного агента в Японии Глеба Ванновского — генерал-квартирмейстср Яков Жилииский. «В течение года… от Вашего Высокоблагородия было получено всего четыре донесения, между тем своевременное получение возможно более полных сведений о деятельности в Японии во всех сферах, а особенно в военной и морской, по-прежнему является чрезвычайно важным…»
    Примерно такую же оценку своей деятельности из центра получал и военный агент в Корее Иван Стрельбицкий. Их пытались заставить работать, но увы… Наконец терпение руководства лопнуло, и оба военных агента были сняты со своих должностей, отозваны на Родину. Дальнейшая судьба Стрельбицкого неизвестна, а Ванновского отправили в войска, где он сделал неплохую карьеру — стал командиром бригады, потом возглавил Донскую казацкую дивизию и, наконец, был назначен командующим армией. Завершил службу в звании генерал-лейтенанта.
    На смену двум отстраненным от должностей агентам приехали Генерального штаба подполковники Владимир Самойлов и фон Раабен. Работа пошла активнее.
    Раабену удалось в короткий срок завербовать несколько информаторов как из числа корейцев, так и из граждан России, командированных в Сеул. Однако по-настоящему развернуть деятельность агентурной сети не удалось, помешало досадное обстоятельство — дуэль между Раабеном и чрезвычайным посланником России в Корее Павловым. Об этом стало известно военному министру, и Раабен был отстранен от должности. В ноябре 1903 года ему на замену прибыл подполковник Николай Потапов.
    Военный агент в Японии Владимир Самойлов был не столь энергичен в оперативных вопросах и достойную агентурную сеть создать не сумел. Однако он завел хорошие связи с иностранными военными агентами. С некоторыми из них установил дружеские отношения. Много знакомых было у него и среди японцев. Владимир Константинович много общался, читал, наблюдал. Сведения, полученные таким доверительным путем, ложились в основу его донесений в Санкт-Петербург. Точность в анализе обстановки поражает и до сих пор.
    Самойлов был первым, кто почувствовал опасность недооценки противника и пытался эту мысль довести до сведения командования в столице.
    Но, пожалуй, ближе всех к истине оказался военно-морской агент в Токио капитан 2-го ранга Александр Русин.
    К чему стремилась Япония? Наращивая свои силы, она прекрасно знала о наличии далеко не мощной группировки русских войск на Дальнем Востоке. Исходя из преимуществ флота, японцы планировали либо уничтожение нашей Тихоокеанской эскадры, либо изоляцию се в Порт-Артурской гавани. Далее, создав господство на морс, обеспечить успех действиям сухопутных войск, захватить Корею и разгромить русскую армию в Маньчжурии.
    Обо веем этом в марте 1903 года предупреждал военный агент Александр Русин. Вот лишь некоторые выдержки из его донесения, опубликованные в журнале «Морской сборник» в 1995 году: Япония желает «не дать России окончательно утвердиться в Маньчжурии; занять Корею; попытаться сделать демонстративную высадку близ Приамурской области; такую же высадку осуществить на Квантуне; при удаче этих двух операций попытаться овладеть вышеуказанными областями».
    Кроме того, Русин назвал наиболее точную цифру мобилизационных возможностей Японии. он считал, что армия Страны восходящего солнца будет насчитывать более 630 тысяч человек.
    Внес свой вклад в раскрытие агрессивных замыслов Японии и временно исполняющий должность военного агента подполковник Николай Потапов. Через своих информаторов, которые находились при дворе императора Кореи, ему удалось ознакомиться с планом Русско-японской войны и даже выкупить часть плана. Этот документ, несомненно большой ценности, был переправлен в штаб наместника Дальнего Востока с просьбой оцепить его и выделить деньги на приобретение всего плана. Однако, как стало известно позже, в штабе посчитали, что документ является фальшивкой и подсунут японской контрразведкой. И только в ходе войны стало ясно, что план был подлинным, ибо японцы следовали ему в точности.
    Этот пример свидетельствует о том, что руководство армии и флота не относилось с должным вниманием к добытым разведсведениям. Хотя, откровенно говоря, и сведений было явно недостаточно. И как результат — силы и средства японской армии и флота, их вооружение, группировки оказались во многом не вскрытыми.
    …21 января 1904 года японские военные корабли атаковали русскую эскадру па рейде Порт-Артура. У порта Чемульно были потоплены крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец».
    18 апреля в бой вступили японские сухопутные части. Началась Русско-японская война.

Из книги «Охота на царя»   

Экого ты, Иван, бобра-то нацепил. Я думал, ты уже полковник, в генералы целишь, а ты штафирка?
П.Н.Енгалычев уселся в кресло, не снимая шубы, и ждал, пока уйдет секретарь Благово. Когда они остались вдвоем, стер с лица дурацкую улыбку и теперь смотрел серьезно и значительно. Сыщик понял, что предстоит важный разговор.
– Ты у нас, Паша, времени зря не терял. Семь лет без дела проболтался, а, глядь, уж статский советник. Два Владимира имеешь, и на станиславскую ленту представление лежит.
– Так лежит все-таки? А ведь не дали к Рождеству!
– Лежит, сам видел. К Пасхе получишь. А в бобрах да с глупой рожей – это я так, для маскировки. Ты угадал: я Генерального штаба полковник и к той же Пасхе стану генералом. Я управляющий канцелярией Военно-Ученого комитета при Военном министерстве.
– Военно-Ученый комитет? Это что за зверь? Воруете на западе военные книжки и пересказываете их своими словами министру?
Енгалычев улыбнулся, но одними губами:
– Есть и такое, но бывает и поинтереснее. Военно-Ученый комитет, мой милый – это русская военная разведка. Возглавляет его генерал-адъютант Обручев, «русский Мольтке». Очень скоро, я надеюсь, он станет начальником Главного штаба.
– Военная разведка… Понятно. Тебя интересует Таубе?
– Меня интересуешь ты. Сегодня вечером, ровно в девять, я к тебе приду. Надо поговорить. Будь, пожалуйста, один, без этого твоего костолома Лыкова.
И загадочный полковник в бобрах ушел. А Благово проанализировал разговор и понял, что ничего хорошего он сегодня вечером от друга детства не услышит.
Поэтому без четверти девять Павел Афанасьевич выгнал своего помощника домой отсыпаться. Сам разложил на угловом столике хурму, поставил бутылку «Мартеля» и две рюмки и принялся ждать.

Глава 11
Благово выводят из игры
Губернаторский дом в кремле.
Ровно в девять Енгалычев, в той же шубе, ввалился в кабинет, сбросил меха и первым делом махнул с морозу рюмку коньяку.
– Эх, Паша, тут у вас и холодно. Б-р-р! Выпей и ты, иначе можем не совпасть в оценке ситуации.
Это было сказано таким начальственным тоном, что Благово безропотно подчинился. Однокашники уселись «визави»; два умных человека внимательно посмотрели друг другу в глаза.
– Ты знаешь, Павел, что государь женился?
Статский советник ожидал любого начала разговора, только не такого.
– Как это женился? Он же овдовел меньше года назад. Императрица Мария Александровна умерла… в апреле!
– Точно так. А в мае он женился.
– Не понял, – разволновался Благово, хотя обещал себе оставаться хладнокровным, что бы ни услышал. – Раньше, чем через год нельзя. Не по-христиански!
– Какой там, на хрен год! Он сорок-то дней еле-еле дотерпел. Обвенчался уже в мае, причем тайно, даже дети не знали. Присутствовали лишь Лорис-Меликов и Адлерберг.
Благово машинально налил себе еще рюмку и выпил. Енгалычев смотрел на него с грустной понимающей улыбкой.
– А что наследник? – спросил после паузы статский советник. – Как он к этому отнесся?
– А как, ты думаешь, к этому можно отнестись? Государь после свадьбы сразу уехал с молодой женой в Крым и вызвал туда наследника, хотел их примирить. Но у этой… особы, скажем так, хватило бестактности тут же занять покои умершей императрицы! Поэтому все лето император обедал или с ней, или с сыном, и никогда вместе. И слушал от нее бесконечные гадости про наследника престола. Боже мой, какие веревки она вьет из государя! А ведь он старше ее на тридцать лет!
Благово, как и все в империи, слышал кое-что про Екатерину Михайловну Долгорукую, страстную любовь государя на протяжении вот уже полутора десятилетий. Он познакомился с ней, тогда юной сиротой-смолянкой, в 1866 году. Только что по всей империи шумно отметили серебряную свадьбу императорской четы. Императрица часто болела, измученная бесконечными родами и смертью любимого сына Николая. Муж давно уже охладел к ней, часто менял любовниц, но после знакомства с семнадцатилетней княжной все переменилось. Это была страсть на всю оставшуюся жизнь, страсть, при которой теряют голову, забывают приличия, забрасывают все прочие привязанности. Император стал открыто жить с Долгорукой, бросив больную жену страдать в Зимнем дворце в полном одиночестве. Двор понял желание государя, и несчастная женщина как бы умерла для всех.
– Расскажи мне о ней. Говорят, у них есть дети?
– Да, мальчик и две девочки. Еще один сын умер.
– Так есть и мальчик? – насторожился Благово.
– Вот видишь, ты все понимаешь. Есть мальчик, Георгий. Ему сейчас восемь лет. Отец от него без ума. Он издал указ, и теперь Долгорукая не Долгорукая, а княгиня Юрьевская. Сказать, что государь попал под ее влияние, значит не сказать ничего. Он устал от своих великих реформ, забросил государственные дела и подписывает не глядя все, что ему подсовывают Лорис с Юрьевской. Она полностью прибрала его к рукам. Влияет на награждения и назначения, теперь полезла уже во внешнюю политику, раздает концессии… Она потеряла всякое чувство меры, сделав из своего влияния на мужа-самодержца высокодоходное ремесло!
– Что ты имеешь в виду? – жестко спросил Благово.
– Я имею в виду, мой милый, что княгиня Юрьевская берет огромные взятки за решение всяких темных дел напрямую у государя. Минуя правительство, Государственный совет и прочие инстанции, могущие следить за законностью решений. Княгиня проводит на высокие должности проходимцев, которых не приняли бы на службу даже квартальными надзирателями. А сейчас ее протекцией пользуются уже и австро-германские шпионы.
– Подожди, давай еще раз. Я как-то не очень сообразил… Жена русского императора берет взятки за использование своего влияния на мужа? Они что же, решают государственные дела в алькове?
– Этого я не знаю. Может быть, поутру за чаем. Сейчас все важнейшие назначения в империи, все раздачи концессий, подрядов, вопросы амнистии преступников, даже назначения послов – решает эта потерявшая совесть женщина. Она торгует – понимаешь! Торгует правом петь в уши императору. Есть такса, все ее знают. Министры, которые погибче станом, лебезят перед ней. Хитрый армянин Лорис, взяточник Маков, умный Валуев! Знаешь, почему Маков остался министром? Даже жалованье не уменьшили, оставили специальным секретным указом те же двадцать две тысячи… Потому что он облизывает Юрьевскую ежедневно. А сейчас, как почтовый министр, таскает ей выдержки из перлюстрированных писем. Они их на пару подправляют, в нужном им духе, чтобы опорочить тех, кто еще честен и не желает мараться вместе с ними. Затем Юрьевская показывает это государю, и тот подвергает этих честных людей опале. Так им и манипулируют!
У Благово вдруг заболело сердце. А Енгалычев продолжал с горечью:
– Ты не представляешь, Паша, что сейчас творится в Петербурге. Проходимцы и авантюристы всех мастей осаждают княгиню Юрьевскую, ее горничных и лакеев. У лакеев есть своя такса! Она имеется даже у кучера! Образован целый преступный притон, каждая мелкая шавка в котором становится богатой за неделю… Через княгиню делаются огромные состояния. Помнишь историю со снабжением нашей армии в последнюю войну?
– Да, там была какая-то афера. Кажется, все снабжение на оба театра – и Балканского, и Кавказского – было отдано на откуп одной компании, которая очень плохо справлялась со своими обязанностями. Лыков еще говорил про гнилое сукно…
– Мягко формулируешь, Паша. Не очень плохо, а ужасно, отвратительно снабжалась русская армия. И гнилое сукно, и сапоги с картонными подошвами, и мука с червями. Причем все это дерьмо поставлялось по ценам втрое выше, чем на рынке! Компания нажила на поставках просто фантастические деньги. Но когда война закончилась, казна еще оставалась должна ей несколько миллионов рублей. Жалобы на дурные поставки были уже столь многочисленны, что Военное министерство отказалось платить хотя бы эту, заключительную сумму долга. И тогда наши концессионеры пошли – куда? Правильно, к княгине Юрьевской. Дали ей мильен – и получили пять мильенов! Их фамилии известны всем: Варшавский, Грегер, Горвиц и Коген.
Полковник вдруг не выдержал и трахнул кулаком по столу так, что и рюмки, и хурма полетели на пол.
– Понимаешь, Паша! Мы потеряли убитыми и искалеченными двести тысяч наших русских людей. Наплодили славянских государств, которые сейчас в благодарность гадят нам на голову. Ты бы видел, как болгары продавали за деньги воду нашим умирающим раненым! Война стоила России миллиард золотом; бюджет расстроен донельзя. Одних процентов по займам Россия платит международным ростовщикам пятьдесят миллионов в год! Это же удавка на шее всего народа! А тут… Кому война, а кому мать родна. За эту тухлую солонину…
Благово вдруг увидел, что по щеке полковник а ползет слеза.
– Сколько народу… сколько народу, Паша, там осталось! Я ведь был там, жрал эту солонину, ругал интендантскую сволочь… Мы в Генеральном штабе провели потом внутреннее секретное расследование и решили хоть эти последние деньги тем тварям не платить. Но они договорились с этой сучкой и получили свои ворованные деньги до единой полушки!
Повисла тягостная пауза; Енгалычев ползал по полу и собирал рюмки. Потом уселся в кресло, мрачно посмотрел на однокашника.
– Это, Паша, друг мой, еще не все. Это еще не самое страшное. Самое страшное в том состоит, что сейчас некто Филиппов, тайный советник и товарищ государственного контролера, едет в Москву. Ему поручено найти в тамошних архивах материалы о короновании Петром Великим своей второй жены Екатерины, которая, как известно, была далеко не царских кровей. Понимаешь, к чему клонится дело?
– Он хочет сделать Долгорукую-Юрьевскую императрицей?
– Да. И эта прожженная интриганка и взяточница взойдет на русский престол, ведя под руку ничего уже не соображающего императора. Представляешь, что начнется тогда, если уже сейчас она творит такое…
– А как же наследник, великий князь Александр Александрович?
– Какой там к черту наследник! Наследником сделают восьмилетнего Георгия. И на Руси воцарится власть юрьевских и ее компаньонов когенов.
– Это невозможно! Александр – его старший сын, и его готовили занять трон после отца!
– Ты не понимаешь. Это не нужно княгине Юрьевской. А то, что не нужно княгине, в России не делается. Власть Юрьевской над императором безгранична. Повторяю: без-гра-нич-на! Он делает все, о чем она его просит.
Снова повисло тяжелое молчание. Потом Енгалычев как-то по-особенному откашлялся и понизил голос.
– Есть только один способ остановить это безумие. Ты понимаешь, что я имею в виду.
– Как не понять. Капитан Кох поэтому так плохо оберегает императора? А Таубе? Ведь он же один из ваших!
– Карл-Юлиус Иванович Кох – просто немец, очень любящий деньги. С ним легко столковаться. А вот ротмистр Таубе – наш лучший оперативник, любимец военной разведки. Этот человек может творить чудеса. Мы решили внедрить его в охрану императора, думая, что он останется управляем. Когда ротмистр в Лхасе, защищаясь, застрелил двух британских офицеров, мы это использовали. И… несколько преувеличили размеры грозного британского гнева. Чихать мы хотели на их гнев. Но так было нужно. Барону предложили года на три исчезнуть, заняться пока проблемами внутренней безопасности. Вот, хоть бы охраной государя…
– И как же он отвязался с вашей привязи? Любимец-то…
– Барон слишком сблизился с государем, пока занимался с ним всеми этими увертками, обманными финтами, словом, искусством выживать. Обаяние императора общеизвестно. Барон не устоял, как и многие до него. Как тот же Косаговский, что вербовал твоего помощника. Косаговский честно выполняет свой долг слуги государя; ему не объяснишь того, что я пытаюсь объяснить тебе… А хитрый азиат Лорис все понимает и использует старика. Это ведь именно он подсказал Юрьевской идею с коронацией!
– Понятно. Скажи мне еще: вы – это кто? Секретные службы? Или еще часть обиженных придворных? Или там имеются и великие князья, а то и сам наследник?
– Мы – это та часть русских людей, которой важнее не ордена и свитские аксельбанты, а судьбы России. Которая устала смотреть на весь этот моральный разврат, воцарившийся вокруг престола. Мы не станем дожидаться чуда, а начнем действовать. Если тебя интересуют имена руководителей нашего…
– Заговора.
– Не паясничай, ради Бога! Не заговора! А хоть бы и заговора – но в пользу России. Так вот… Мы – это генералы и офицеры, которые воевали на последней войне под командой наследника. Могу тебя успокоить – сам наследник не осведомлен о наиболее… э-э… радикальной части наших планов.
– Да ладно, Иван, не держи меня за дурака. Александр Первый тоже, якобы, не знал о намерении заговорщиков убить Павла Петровича. Он просто молча страдал за судьбы Родины! Но убийство родного отца было в его интересах, и еще в интересах многих других людей. И эти люди прочитали его бесхитростные мысли и сделали за него всю грязную работу.
– Но это спасло Россию и возвело на престол великого государя! Я тебя уверяю – этот будет таким же. С ним, будущим императором Александром Третьим, наша несчастная Родина вернет себе былые могущество и славу, а также достигнет новых высот! Россия встанет в первый ряд государств-властителей мирового порядка, поддержит клонящееся вниз знамя православия! Европа будет смотреть на нас со страхом и уважением, искать нашей дружбы. Поверь мне, я знаю что говорю. Я очень осведомленный человек, и кроме того, воюя под командой наследника в Рущукском отряде, много месяцев наблюдал его вблизи. Это великий деятель. Человек чести. И очень, очень озабоченный судьбой России.
– Хорошо. Что вы хотите? Для чего весь этот разговор?
– Отойди в сторону. Не мешай свершиться тому, что пойдет на пользу стране. Вы не должны найти Сашку-Цирюльника!
– Иван! Как можно говорить о великих целях и использовать для их достижения таких негодяев, как Блоха с Сашкой-Цирюльником! Это какие же цели можно оправдать такими методами?
– Паша, то, что ты говоришь – чистоплюйство в голом виде! Я хоть с самим чертом сторгуюсь, если это нужно для моей страны, не то что с каким-то там Блохой. Блоху эту мы выведем за двадцать четыре часа, когда установим правильный порядок вещей.
– Ты все твердишь о великих целях, о нуждах России. Объяснись, что ты под этим понимаешь. Тебе нужны Проливы под русским флагом? Или тебе мила роль европейского жандарма, создавшая России столько врагов в царствование Николая Павловича? Не лучше ли заняться старыми домашними проблемами: уменьшить неграмотность народа, довести до конца земельную и судебную реформы, начать осторожно готовить страну к конституционной форме правления?
– Я хочу увидеть Россию страной богатой, могучей, сплоченной вокруг самодержавного трона. Возможно, для тебя, Павел, это всего лишь набор банальностей, но я верю в особый русский путь. Мы не Европа, мы и не Азия; мы – особенные и всегда были такими! В какую клоаку духовного разложения завел Европу их хваленый парламентаризм – не мне тебе объяснять. У каждого там в глазах по золотому франку – и больше ничего: ни мысли, ни чувства, ни веры. Почитай Гоголя, Достоевского, Тургенева – они все живали в европах, а любили Россию. Неграмотность, кстати, тоже наша самобытная черта…
– Иван! Все же вдумайся: убить помазанника Божия, и как? Руками выродка Блохи! Ты что, с ним встречался? Вы вот так вот сели и договорились?
– Его нашли без нас другие враги императора. В октябре прошлого года мы, военная разведка, решили вмешаться в борьбу Третьего отделения с «Народной волей». Там же одни дармоеды, жирующие на секретные фонды… И очень быстро арестовали Александра Михайлова. Это мозг всей организации, выдающийся ум. Именно он сделал партию террористов такой неуловимой и всесильной. Кличка у него была – «Дворник». В том смысле, что он за всеми следил, всех контролировал, подчищал их огрехи. Когда Михайлов понял, что наши и его интересы в отношении одного лица совпадают, он стал с нами сотрудничать. Нет, он никого не выдал – не такой человек, фанатик чистой пробы. Но про Блоху рассказа л. К сожалению, это стало известно также департаменту полиции исполнительной – не о нашей роли, а, к счастью, только лишь о готовящемся покушении… Так в это дело втянули тебя. Павел! Ты мой друг, я дорожу тобою. Но есть вещи важнее, чем отношения между людьми. Отойди! Оттащи Лыкова, а барона мы сами уберем. Я должен тебя предупредить: если ты откажешься, с тобой случится несчастье. Слишком важные вещи поставлены на карту! Слишком много я тебе рассказал. Я тебя прошу – отойди в сторону. Не вынуждай Благово си дел мрачный, у него болело сердце и стучало в висках. Как быть? Он не знал…
– Паша! Я сейчас ухожу. Все понимаю: присяга, честь дворянина. Хотя я ведь с тобой в одну Бархатную книгу вписан… Ты должен все обдумать. Если до десяти часов утра завтра я не получу твоего согласия, то… Найдешь меня в гостинице Молоткова… если захочешь. Прощай!
Полковник Енгалычев ушел, ступая твердо и уверенно. Статский советник Благово остался. Как быть? Что важнее: присяга государю, который, как человек, может заблуждаться, или благо страны? Почти целую ночь начальник сыскной полиции искал ответа на этот вопрос. О безобразиях, творимых в столице, он слышал и раньше. Тороплива я, не по православным канонам, женитьба государя возмущала его, но это, в конце концов, личное дело христианина. За это с Александра Николаевича Романова спросят в другом месте… Вот коронация развращенной княгини Юрьевской при покорном ей, безвольном императоре – уже возмущала столбового дворянина и монархиста Благово. Но что из этого следует? Что надо дать убить человека, которому присягал двадцать пять лет назад еще гардемарином? Человека, который при своей поразительной нерешительности сделал, всем на удивление, больше для оздоровления России, чем его отец, дед и прадед, вместе взятые? Может быть, сам того не желая…
Потом Благово подумал о Лыкове. Ладно, он уже пожил – сорок четыре года скоро! Дадут ему по башке… Если Ванька пожалеет друга детства – велит стукнуть не до смерти. Там, наверное, умеют. А Лыков? Он же будет землю рыть, искать, кто посягнул на лысину учителя. А поскольку парень не без таланта, может что-нибудь и накопать. Как они его остановят? Такого надо аккуратно тормозить, а то костей не соберут… Но статский советник быстро себя успокоил. Без него Лыков Сашку-Цирюльника не найдет. С ним-то не получается… Лыков сам по себе Енгалычеву не опасен, и потому его не тронут. Да и некогда будет Алексею искать покусителей на любимого начальника – ему надо будет царя защищать!
С таким сумбуром в голове Благово под утро заснул. Проснулся поздно – подчиненные, зная, как он устал за эти дни, решили его не будить. Глянул на часы и вскочил как ошпаренный: половина десятого; через час доклад губернатору! О том, что будет через полчаса, Благово убедил себя не думать. Просто надо держаться присяги. А вечером он решит, говорить ли Лыкову о разговоре с другом детства, и если говорить, то что именно.
В двадцать минут одиннадцатого, выбритый и согретый кофеем, статский советник сходил с крыльца полицейского управления. До губернаторского дворца пять минут ходу. Метель утихла, голову не мешало проветрить. Благово понимал, что в битком набитом полицейскими кремле его не тронут; вот вечером по пути домой надо остеречься. Убили же в прошлом году Тимофеева, да упокой Господи его душу, прямо на квартире Павла Афанасьевича…
У подъезда торопливо сдернул треух вчерашний замызганный мужичонка. За брата что-то просит, вспомнил Благово. Надо посмотреть и, может быть, помочь, пока военно-ученые комитетчики голову не проломили.
– Что у тебя?
– Ваше высокородие! Брат у меня седьмой месяц сидит под следствием! Жена его, змеина, у катала. Одумалась она давеча, дура толстомясая, изменила показание. Явите Божеску милость, ваше высокородие!
– Одумалась… Поди, топор ей показал, она и одумалась!
Благово встал спиной к ветру и принялся разбирать каракули на поданном прошении. Вдруг что-то словно укололо его. Статский советник посмотрел еще раз на просителя и удивился: какой же это мужик? Смотрит умно и даже чуть-чуть свысока, и лицо совсем другое, чем секунду назад.
– Извините, Павел Афанасьевич, – сказал проситель и махнул рукой. Солнце с февральского неба стремительно скатилось вниз и больно ударило Благово в темечко. Все покачнулось, потом закружилось, потом погасло…
Глава 12
Бугров
Вид на слияние Оки и Волги от кремлевской стены.
Таубе прибежал из гостиницы без шинели, прямо в мундирном сюртуке, и успел увидеть, как Благово грузят в сани, чтобы везти в Мартыновскую больницу. Доктор Милотворжский сидел около раненого и сосредоточенно считал пульс. Благово был без сознания, на бледном лице проступали плохо замытые пятна крови. Лыков, сам не свой, тоже без шапки и шубы, бегал вокруг саней и всем мешал. Каргер пытался успокоить его, но Алексей, кажется, плохо понимал, что ему говорят.
– Тихо все! – неожиданно гаркнул Милотворжский, и вокруг наступила мертвая тишина. Прошла минута, и доктор снял пальцы с запястья статского советника.
– Странный удар, – покачал он головой. – Очень сильный – пробил соболью шапку. И в то же время рана не опасна я, череп цел; возможно сотрясение мозга… Как будто не хотели очень вредить… Но дней десять в постели Павел Афанасьевич пролежит. А то и месяц…
Лыков сразу обмяк и сел на передок саней. Потом до него все же дошло, что полицмейстер стоит, и он вскочил как ужаленный.
– Действительно, странный удар, – задумчиво сказал из-за его плеча барон Таубе. – Немцы называют его «линкс-рауш». Сотрясение мозга средней степени тяжести, без пролома черепа. На четыре-шесть дней вырубается левое полушарие, отвечающее за память. Не думал, что хитрованские босяки владеют техникой временного обездвижения…
Лыков посмотрел на него, потом обошел, как столб, и поплелся к манежу. Таубе хотел было идти следом, но Каргер удержал его: пусть придет в себя, не мешай ему.
Алексей спустился от манежа к кремлевской стене, в маленькую калитку вышел наружу, к подошве Ильинской башни. Тут было его любимое место в городе. Внизу, в конце крутого обрыва, примостилась Казанская церковь, напротив, на соседнем холме, горели купола Ильи-Пророка. Вдали сливались Ока с Волгой; две белых реки окаймляли Стрелку с уснувшей на зиму великой ярмаркой. Красная глыба Александро-Невского собора даже отсюда поражала своим величием.
Постояв и посмотрев на свой город, Алексей немного успокоился. Так, что мы имеем, спросил он сам себя. Государь прибудет через шесть дней. Павел Афанасьевич выздоровеет только через десять. Ему придется найти цареубийц в одиночку. А это невозможно.
Стоп. Еще раз. Невозможно. Он, Лыков, здоровый, плечистый парень. Подковы ломает, как баранки. За год работы под руководством Благово ничему не научился. Все думал, успеется… Дурак. Сволочь. Через шесть дней из-за его бездарности и лени убьют государя.
Алексей обтер лицо снегом. Ему ведь всего двадцать три года… Он временно исправляет должность начальника сыскной полиции, не будучи даже его помощником, а лишь исправляющим должность этого самого помощника. Дважды исправляющий! Никто и не ждет от него, что он сделает то, что не могут сделать все охранительные силы империи. И потом, за безопасность императора отвечает полицмейстер Каргер; с него и спросят! Сопливый титулярный советник не будет даже замечен – кого он интересует…
Тут же после этих мыслей Лыкову стало стыдно. Нашел, за кого спрятаться! Каргер, при всей своей опытности, не мог поймать Сашку-Цирюльника. Тут нужны не городовые и квартальные надзиратели, тут нужны осведомители. Нужен кто-то, знающий тайную жизнь Нижнего Новгорода. Ощущающий незримые связи, видящий насквозь эти серые дома с их людишками… Кто это может быть? Влиятельный местный бандит. Но с Блохой никто из уголовных связываться не станет. Архиепископ Макарий? Он многое знает из того, что неведомо официальной власти; у него своя сеть осведомителей. Но он не успеет – церковная система неповоротлива, пока его команда дойдет до паствы, может случиться непоправимое.
Взгляд Лыкова рассеянно скользил по Нижнему базару. В полугоре над церковью Иоана Предтечи на Торгу каменщики выкладывали стены обширного строения. Какой-то щуплый старичок махал руками, видимо, давал указания. Лыков узнал старичка и вспомнил, что там строят. Александр Петрович Бугров приехал посмотреть, как идет строительство ночлежного дома, подаренного им городу. И тут его осенило. Бугровы! Вот кто знает все, что делается в Нижнем! Особенно сын этого старичка, Николай Александрович. Он тайный руководитель губернской общины беглопоповцев – разновидности староверов так называемого австрийского согласия. Все керженские скиты под ним. Николай Бугров известен своим влиянием, крутым нравом и – богобоязненностью. Если кто сейчас и в состоянии помочь Лыкову, так это он.
Алексей, рискуя сломать себе шею, спустился вниз по убогой тропинке и представился Бугрову-старшему. Они встречались дважды у губернатора. На всякий случай Лыков протянул старику свое запаянное в стекло удостоверение, но миллионер отвел его желтой болезненной рукой.
– Не надо, я помню вас, господин Лыков. Что у вас за нужда?
– Только что ранен статский советник Благово, начальник сыскной полиции…
Бугров перекрестился, сотворил молитву за спасение души христианской и внимательно поглядел на Алексея из-под выцветших бровей.
– Я остался за него. Есть важнейший вопрос, дающий мне смелость обременять вас. К нам в Нижний приезжает государь. В общем… мне нужна ваша помощь в получении сведений о людях, которые замышляют злодейство.
Александр Петрович задумался, рассеянно глядя вокруг себя. Потом сказал:
– Этот вопрос не ко мне. Я лесом занимаюсь. Вот ежели что по лесной части – пожалуйста. А то, что надобно вам – это к Николаю. У меня внизу возок, давайте спустимся и проедем к нам. Сын сейчас дома и вас примет, я ему велю.
Через пять минут, волнуясь (прав ли он, вынося сор из избы?), Лыков входил в родовой особняк Бугровых в Троицком переулке. Александр Петрович оставил его в скромно обставленной гостиной, а сам ушел переговорить с сыном.
Алексей осмотрелся. Странно! Бугровы – самые богатые люди в Нижнем и одни из богатейших в России, а дом у них не роскошен, даже тесноват. Половики на полу, фикус, на стене в рамке – портрет сурового старика. Видимо, это Петр Егорович, основатель знаменитого рода. Крестьянин-старовер из Семеновского уезда, бурлак и продавец валенок создал мощную мукомольную империю. Прославился своей честностью и редкой способностью входить в нужды простого люда. Сын с внуком уже не такие, но благотворительность у них настоящая, не показная; тут они пошли в деда.
Из угловой двери вышла очень красивая девушка, в строгом сером платке до бровей и таком же строгом платье, поклонилась, глядя в пол:
– Пожалуйте, вас ждут.
Лыков пошел за ней через анфиладу из четырех безвкусно обставленных комнат и в пятой увидел, наконец, Николая Александровича Бугрова. Высокий, широкоплечий – не чета отцу. Седая борода, коротко обстриженные волосы расчесаны на пробор. Властные, холодные и умные глаза ярко-зеленого цвета. Нижняя губа выпячена, как у негра. На вид – лет сорок. И морелевские уши[19] – если верить судебной медицине, признак вырождения.
Бугров-младший жестом пригласил Лыкова сесть и сам устроился напротив. На столе стояли две чашки с чаем, горкой лежал на блюдце постный разноцветный сахар.
– Извольте чаю со мной отпить, господин Лыков, а за чаем и поговорим.
Алексей с наслаждением отхлебнул, после мороза, душистого чая – тоже ханькоусский! – вежливо помолчал минуту, посмаковал, затем отставил чашку и пытливо взглянул на богатейшего человека Нижнего Новгорода. Интересный типаж Николай Александрович Бугров! Много о нем легенд по городу ходит. Схоронил к тридцати пяти годам трех жен, больше староверу жениться не положено. Детей Бог не дал… И пошел тогда вдовец в загул. Сахар-то он постный ест, а вот на Сейме, где у него мельницы, выстроил уже целый порядок на деревне. Домики все похожи один на другой: в три окна, с разноцветными ставнями. Живут в домиках бывшие бугровские полюбовницы, наскучившие хозяину и выданные затем замуж за бугровских же мастеровых, причем с хорошим приданым. Все тихо, народ доволен, бывшие девушки тоже. Та удивительно красивая девица, что вела давеча Лыкова в эту комнату, тоже, поди, скоро на Сейму поедет, к мужу-мукомолу…
Бугров тоже отставил чашку, сказал, обнаружив мелкие желтые зубы:
– Слышал я о вашей легендарной силе, господин Лыков. Очень мне, как нижегородцу, сие лестно. Опять же, Арсений Морозов о вас хорошо отзывался. Потому, собственно, и принял. Что за нужда?
– К нам едет государь…
– Знаю. Одиннадцатого числа будет.
– У него могут возникнуть… нежелательные обстоятельства.
– Могут. Ежели вы Сашку-Цирюльника, Гришку Отребьева и этого… как его? Фроленку к тому времени не отыщете.
Лыков был ошарашен осведомленностью миллионера, но это лишь подтверждало, что он пришел по адресу. Поэтому Алексей, сделав над собой усилие, высказал самое главное:
– Мы не можем найти этих людей. Хотя они здесь, в Нижнем. Через шесть дней приедет государь, и может случиться непоправимое. Мой начальник только что подвергся нападению, он тяжело ранен. Один я не настолько еще опытен, чтобы найти цареубийц. Я вас прошу – помогите! Вы знаете все, что делается в городе, от вас тут нет тайн. Вам ответят на любой вопрос, в отличие, например, от нас. Помогите мне, пожалуйста.
Бугров слушал рассеянно, ковырял пальцем угол стола и посматривал в окно. Алексей поглядел на него и вдруг с ужасом понял, что его собеседнику этот разговор не интересен. Просто – не интересен. Вопрос жизни или смерти государя оставлял Бугрова безучастным!
– Ну, что вам сказать, господин Лыков, – буднично ответил миллионер. – Мое дело – муку молоть. Кому жить, а кому помирать, решать не нам с вами, а Господу Богу.
– Николай Александрович! Но ведь мы говорим с вами о жизни российского самодержца!
– Так что ж! Может, и ему пришла пора держать ответ перед вышним престолом? За женитьбу свою безбожную. За то, что алтари наши на Рогожском кладбище запечатал. До этого даже папаша его не додумался, уж на что тиранил нашего брата-старовера… За реформы свои недоделанные – ведь землю мужику так и не дал! А? Что молчите?
Лыков сначала растерялся. Ему казалось, что спасать жизнь своего государя – обязанность каждого верноподданного, а тут… Но человек, отказывавший ему, был единственным, кто мог помочь. Других не было! Как его убедить? Как заставить его сделать то, что он делать не хочет? Хлопать крыльями, говорить о долге, совести – бесполезно. Чем его сдвинуть, когда он боится только Бога?
– Николай Александрович, – Лыков пытался казаться спокойным, – вы помните, сколько людей погибло при взрыве в Зимнем дворце год назад?
– Нет, – сразу насторожился Бугров. – А сколько?
– Восемь погибло и сорок пять покалечено. А ведь целились как бы вовсе и не в них. А при взрыве царского поезда под Москвой в ноябре семьдесят девятого? Тоже не помните? Более десятка раненых. А теперь представьте себе покушение здесь. Которое исполнять будут такие патентованные душегубы, как Сашка-Цирюльник и Гришка Отребьев… Им чем больше народу, тем лучше. Думаете, они только в царя попадут? Там будут конвойные казаки, чины свиты, наши городовые и сыскные агенты. Богомазы должны в соборе государю представляться… А если это на улице случится, то простые прохожие под пулю попасть могут. Как вы тогда на свой отказ посмотрите? Не тяжеленько будет грех на душе носить? Могли ведь отвратить людские смерти, а не захотели…
Бугров вскочил, подошел к окну и стал нервно барабанить по раме. Лицо свое он от Лыкова прятал. Прошло тягостных тридцать секунд. Когда миллионер обернулся, глаза его, только что равнодушные и насмешливые, горели страшными зелеными огнями и, казалось, прожигали сыщика насквозь.
– А вот теперь ты, Лыков, дело сказал! Это я, дурак, возгордился, за судию высшего себя принял. А сам будто безгрешен! Э-эх… Правда твоя, нельзя людишек под пули совать. Они себе тем пропитание добывают, а иные и долгом почитают за государя свою грудь подставить. Нельзя. Этим-то отребьевым все едино, кого валить. Опять же, и то сказать: царь наш многогрешный – тоже человек… Прости меня, Лыков, за гордыню мою неуемную.
– Значит, поможете?
– Помогу, ежели успею. Времени, правда, мало, да ничего. Всех на макушку поставлю! Ты иди. И сам тама будь того… поосторожней. Я тебя найду, как новости б уду т.
И Лыков ушел. Пора было возвращаться в сыскное, оставшееся без начальства. Но сначала он зашел во Вторую почтово-телеграфную контору, что в Блиновском пассаже, и отбил телеграмму Буффало в Москву:
«НЕМЕДЛЕННО ПРИЕЗЖАЙ (С) ИНСТРУМЕНТАМИ ТЧК ЛЫКОВ ».
Выходя из конторы, Лыков неожиданно прыгнул в сторону и ухватил за вороты двух мужчин в теплых бекешах, стоявших у тумбы.
– А ну, кто такие? Документы есть?
Он заметил их еще в кремле, когда спускался к ночлежке, а потом видел возле дома Бугровых. А вот теперь они следят за ним в пассаже.
Мужчины были одинаково рослые и плечистые, подтянутые, как офицеры, и с породистыми лицами. Но Лыкову стало все равно – хоть великие князья! Ему требовалось разобраться в той паутине, что облепила его со всех сторон и не давала дотянуться до цареубийц.
– Полегче, Лыков! – властно прикрикнул тот, что постарше, и попытался вырваться. – Вы за это поплатитесь!
Мгновенно оба в бекешах оказались на весу. Алексей поднял незнакомцев на пол-аршина, держа их за горло, и прижал к стене. Тот, что вырывался, почувствовал стальные пальцы у себя на сонной артерии и тут же притих.
– Я сейчас вас поставлю, и вы очень вежливо предъявите мне все, что потребую. При малейшей попытке заартачиться – сразу в лоб. Бью я сильно.
– Мы знаем, Алексей Николаевич, – примирительно прохрипел второй господин. – Поставьте нас, пожалуйста, мы вам все объясним.
Лыков отпустил их, и мужчины облегченно вздохнули, потирая шеи. Оба вытащили удостоверения агентов дворцовой полиции.
– Мы действительно следили за вами, по поручению нашего начальника. Это обычная практика, тут нечего обижаться. Вопрос безопасности государя настолько важен, что каждое ответственное лицо перепроверяется. Так положено. Ваши рапорты, рапорты Таубе, Каргера, наши донесения – все подлежит перекрестной проверке. Начальнику дворцовой полиции отчитываются даже министры.
– Ладно, – остыл Лыков. – Идите. Я проверю ваши личности по команде.
И уехал, взяв извозчика на бирже около пассажа. А мужчины в бекешах осмотрелись и юркнули в переулок. Там стояла карета на зимнем ходу, с плотными шторами. Мужчины забрались в карету, смущенно смотрели в пол. Внутри их ожидал полковник Енгалычев в неизменных бобрах.
– Как же так, господа! – зло отчитал он своих подчиненных. – Я же вас предупреждал, что он опасен. Когда научитесь работать, а?
– Виноваты, господин полковник, – сказал старший. – Он лучше, чем кажется со стороны. И чудовищно силен. Я тоже, видите ли, ружейные шомполы узлом завязываю, но тут ничего не мог поделать.
– Черт! Идите на почту, изымите телеграмму. Отдадите мне и немедленно уезжайте из города. Он обязательно вас проверит, а память у него феноменальная.
Мужчины козырнули по-военному и вылезли из кареты. Енгалычев озабоченно потер лоб.
– Что же ему нужно от Бугрова? Содействия? Этого только не хватало… Лыков, Лыков, а ты еще опаснее, чем я думал.
Глава 13
Конец Блохи
Окраина Нижнего Новгорода.
Лыков смог увидеться с Каргером только вечером. Когда он рассказал о слежке за собой агентов дворцовой полиции, Николай Густавович очень удивился. И пояснил, что о прибытии своих людей начальник дворцовой стражи обязан уведомить его, полицмейстера, шифрованной телеграммой в обязательном порядке.
Алексей недоумевал. Люди в бекешах были не из банды Блохи, это ясно. Офицера сразу видно, его ни с кем не спутаешь. Но кто же они тогда? Лыков рассказал о своей встрече в Блиновском пассаже барону. Тот сразу предположил, что это его коллеги из военной разведки. Видимо, их тоже привлек ли к охране государя. То, что всякий офицер – верный слуга и защитник государя, было для них обоих непреложной истиной. Ну а если это не враги, то какая разница, кто они?
Но на всякий случай Форосков вечером послал из Кунавинской почтово-телеграфной конторы две телеграммы. Первая, зашифрованная, ушла на имя тайного советника Косаговского: «Благово ранен неизвестным. Приступил к исправлению его обязанностей. Для обеспечения безопасности визита прошу срочно выяснить, состоят ли в кадре дворцовой полиции командированные в Нижний Новгород агенты Петрожицкий и Зимин. Тит. с. Лыков». Вторая телеграмма была адресована Буффало и гласила:
«ПРЕДЫДУЩАЯ ДЕПЕША МОГЛА БЫТЬ ПРОЧИТАНА ТЧК БУДЬ ОСТОРОЖЕН ЗПТ ВЫЕЗЖАЙ КАК МОЖНО БЫСТРЕЕ ТЧК Л Ы КОВ ».
Вечером следующего дня, вновь не давшего поимки злоумышленников, Лыков и Таубе сидели в опустевшем кабинете Благово. Было тошно. Спать хотелось, но не получалось; оба пребывали в состоянии затяжного нервного переутомления.
В одиннадцатом часу неожиданно вошел дежурный по управлению и принес записку, только что доставленную неизвестным на имя господина Лыкова. Алексей разорвал конверт и прочел вслух текст, состоящий из одной фразы: «Арзамасская улица, дом Сонцева, флигель во дворе». И подпись: НБ – Николай Бугров.
– Ай да Николай Александрович! – восхищенно воскликнул Алексей, выгребая из ящика стола патроны к «бульдогу». – За один день управился! Жалко, Буффало еще не приехал, ну да ладно, обойдемся без женатика. Поехали!
Таубе с любопытством наблюдал за приятелем. Только что был кислый… Действительно, засиделись они, перенервничали. Как хорошо теперь в бой ввязаться! Ежели повезет, так и накроют сейчас всю троицу. Посмотрим, насколько они хороши в деле… В себе барон был уверен.
– Кого с собой берем? – спросил он ради смеха. Титулярный советник только хихикнул в ответ. Кое-как растолкали заспанного кучера, сели в дежурные пошевни и уехали в ночь.
Арзамасская улица находится на краю города; под острым углом она соединяет Монастырскую площадь с улицами Полевой и Ильинской. Строение на ней самое заурядное. Дом Сонцева стоял почти на площади, по правую руку. Лыков остановил пошевни за шесть домов от него, и они с Таубе осторожно двинулись дальше пешком. Барон, оказывается, видел в темноте как кошка. Через двадцать шагов он толкнул Алексея в бок:
– В подворотне кто-то стоит.
Они продолжали идти. Поравнялись с бородатым мужиком, который, не сходя с места, молча смотрел на них разбойничьим взглядом. Неожиданно он произнес негромко:
– От Николая Александровича привет.
– Ты от Бугрова? – обрадовался Алексей. – Караульщики у них есть?
– Были, да сплыли, – ухмыльнулся бородач. – Но через полчаса у них смена, так что поспешайте. В доме их человек шесть. Еще трое недавно ушли куда-то с вещами. По Крутиковской улице стоит ихний возок с кучером; кучер от лошадей не отходит. Справитесь вдвоем-то? Может, подсобить?
– Нет уж, хватит и того, что вы уже сделали. Спасибо тебе большое, земляк, не знаю, как тебя величать! Николаю Александровичу низкий поклон.
Мужик с достоинством поклонился и не спеша ушел. Лыков с Таубе, уже не таясь, добежали до нужного дома и прокрались во двор. Там никого не было, ни собак, ни сторожей, но возле забора барон усмотрел вмятину от упавшего тела – все, что осталось от караульщика.
Таубе вынул «смит-вессон» с удлиненным стволом (восемь с половиной дюймов, специальный заказ), взвел курок и прошептал:
– Боже, прошу тебя, сделай так, чтобы ушедшие отсюда были не они! Ну что тебе стоит?
В окнах флигеля горел тусклый свет. Лыков и Таубе бесшумно вошли в незапертые сени и остановились перед клеенчатой дверью. Алексей встал с правой стороны, прислушался; изнутри не доносилось ни звука. Сердце у него билось как бешеное… Таубе тоже прислушивался, потом коснулся зачем-то ладонью левого виска и замер так, словно задумался. Неожиданно он схватил Лыкова за рукав и сильно дернул на себя. От неожиданности Алексей не устоял, полетел и ударился об левый косяк. Хотел удивиться, но не успел. Внутри загрохотало, и в двери, там, где он только что находился, появились три крупных дыры.
Таубе властно отстранил Лыкова, отступил на шаг. Что-то мелькнуло – Алексей не успел разглядеть, что именно – и в двери, на месте засова, образовалось большое круглое отверстие. Барон всунул в него «смит-вессон» и разрядил наугад, метя в углы, весь барабан. Из комнаты послышались стоны и топот ног. – Бей! – крикнул Таубе. Лыков понял его с полуслова и припечатал дверь кулаком в правый верхний угол, над петлей. Дверь с грохотом влетела внутрь, они ворвались следом и бросились в гостиную.
Слева и справа от входа лежали двое: один, по виду, мертвый, второй корчился, зажав руками живот. Из-за занавески на Таубе кинулся верзила с ножом. Лыков хотел помешать ему, но не успел: барон сделал какое-то движение и, не задерживаясь, пробежал мимо верзилы дальше в комнаты. Летевший следом Алексей увидел изумленное лицо нападавшего: тот рассматривал свою руку, держащую нож. Предплечье было пересечено аккуратной трещиной, из которой торчал в сторону ослепительно белый обломок кости…
– А-а-а! – заорал бандит и упал на колени, зажав переломленную руку. Лыков обежал его и помчался дальше за бароном.
В следующей комнате, куда он попал с секундной задержкой, еще один громила тут же дважды выстрелил в них из угла. Алексей пригнулся и инстинктивно замедлил бег. Ротмистр необъяснимо быстро – глаз едва успевал следить за ним – перемещался по комнате какими-то необычными рваными рывками. Он сблизился со стрелявшим в доли секунды – и снова пробежал мимо! А бандит упал… Ничего не понимая и ни в чем не участвуя, Алексей несся следом. Такое впечатление, что все вокруг, включая и его, договорились двигаться в замедленном темпе, как в пантомиме, и только барон с этим не согласился. Даже пули, казалось, летели словно понарошку, и Таубе легко их обходил…
Опять запаздывая, Лыков выскочил следом за ротмистром во двор и увидел калитку в заборе. Они вырвались в проулок. Саженях в десяти от них резко брал разгон черный возок. На ходу застегивая полость, оттуда высовывался по плечи человек и оглядывался на них. Какой странный у него взгляд, подумал Лыков. Непереносимый… Где он слышал это слово? И тут же вспомнил.
– Виктор, стреляй! Это Блоха!
Таубе от бедра, не целясь, совсем по-буффаловски, всадил веером шесть пуль в заднюю стенку возка. И те, одна за другой, с пересвистом ушли в небо. Стенка оказалась бронированной!
Лошади, напуганные выстрелами, еще наддали и стремительно от них удалялись. Лыков упал в снег на живот и, стараясь целить под возок, по конским ногам, расстрелял свой барабан. Возок, не сбавляя хода, долетел уже до Полевой и собирался заворачивать. Чертов «бульдог»!
Таубе стоял рядом и торопливо перезаряжался, хотя и видел, что бесполезно – уходят… Внезапно левая пристяжная села на круп, возок накатил на нее и завалился на бок.
– Молодец, Алешка! Попал все-таки! – закричал ротмистр и побежал к перекрестку. Но тут из-за угла вылетела кибитка на полозьях, из опрокинувшегося возка мигом перебрались в нее трое, и лошади рванули. У Блохи был заготовлен запасной экипаж!
Алексей в отчаянии сжал кулаки. Таубе остановился, вытянул руку с револьвером. Длинный ствол хищно нацелился, но выстрела не последовало. Кибитка быстро удалялась, до нее было уже более тридцати саженей.
– Ну! – крикнул Лыков.
Один за другим раздались шесть выстрелов. Несмотря на расстояние, Алексей хорошо видел, куда попадали пули: пять, в шахматном порядке, пробили заднюю стенку, шестую барон почему-то положил ниже, вровень с полом. После шестого выстрела «смит-вессон» переломился, экстрактор вытолкнул гильзы, кибитка скрылась за углом.
Таубе оглянулся на Лыкова и пожал плечами:
– Бывает…
– Надеюсь, хоть кибитка у них не блиндированная, – вздохнул Алексей и свистком вызвал пошевни. Надо было ехать следом: барон мог ранить лошадей, зацепить кого-нибудь из бандитов…
Когда пошевни завернули за угол, они чуть не врезались в умчавшуюся было от них кибитку. Та елозила посреди улицы, лошади переходили как хотели и тихо ржали. Какие-то темные полосы пролегли за ней по снегу.
Лыков и Таубе выскочили из саней и подбежали к кибитке. Алексей рывком оторвал полость, и на руки ему вывалился человек; из спины его тонкой струйкой стекала кровь. На облучке спал возница с такой же дырой в шее. Внутри они обнаружили еще два тела. Белобрысый гигант тихо завалился в угол, он был мертв, как и те двое. Четвертый лежал на полу лицом вниз и стонал. Лыков бегло осмотрел его: пуля вошла бандиту в левый бок снизу, а вышла из гортани. Ранение было смертельным, жить человеку оставалось недолго.
Лыков перевернул бандита лицом вверх и увидел непереносимый взгляд. Блоха посмотрел на него с ненавистью – и умер.
Глава 14
Покушение
Александро-Невский собор.
Тайный советник Косаговский ходил по обширному кабинету нижегородского полицмейстера и нервно грыз ногти. Понять его было можно: государь уже в городе, через час с четвертью поедет на Стрелку, а злоумышленники до сих пор не найдены.
– Хорошо, конечно, господа, что вы постреляли Блоху с его людьми, но это не те люди. Это запасная команда. Основная же ушла с квартиры, как это установлено следствием, за час до вашего прихода. И их-то как раз вы до сих пор не нашли. Я не могу этого понять: маленький, относительно столиц, город; все люди на виду… Что вам помешало? И ли вам не до конца ясна важность задачи? Может, вы вообще занимаетесь не своим делом?
Лыков и Таубе стояли перед ним навытяжку и молчали. Не выдержал и вступился за них Каргер:
– Павел Павлович, давайте не будем вести разговор в таком тоне! Мы же не спрашиваем вас, почему вся полиция империи, вверенная вашему руководству, до сих пор не пойма ла Сашку-Цирюльника! Что, готовите из Лыкова, на всякий случай, козла отпущения?
Так мог говорить с начальством только всеми уважаемый Каргер. Алексей с благодарностью посмотрел на полицмейстера, а тайный советник осекся и счел за лучшее сменить тему:
– Что с Павлом Афанасьевичем? Пришел в себя?
– Очнулся сегодня утром, но ненадолго, – ответил Лыков. – Сказал два слова и снова впал в забытье.
– Какие два слова?
– Сначала «под», а потом, после паузы – «клет».
– Что-что? – не понял Косаговский.
– «Под», а затем «клет».
– А что это такое: под и клет?
– Ну, под – это нижняя поверхность русской печи, которая нагревается. А клет – это, может быть, не договоренная клетка?
– А не «подклет»? Возможно ли, что Благово имел в виду подклет?
– Подклет? – оживился Каргер. – В смысле – нижний, хозяйственный этаж храма… Мы об этом не подумали. А ведь государь едет именно в храм! В соборе Александра Невского есть подклет?
– Есть, Николай Густавович, – тотчас ответил Лыков. – Но только не подклет, а подвал. Огромный темный подвал под всем храмом. И заставлен подпорными стенками, их там десятки, настоящий лабиринт. Я был в нем две недели назад, когда осматривал собор, так чуть не заблудился.
– А зачем сделан этот подвал? Под православными храмами разве строят такие подвалы?
– Собор Александра Невского необычен во многих отношениях, – пояснил Алексей обоим генералам. – Место для его строительства, как вы помните, указал лично государь. Место очень трудное; строить там, на самом деле, нельзя. Оно затапливается в половодье, рядом – озеро, под самым храмом огромный плывун… Но – августейшее повеление не изменишь! Задачку очень остроумно решил архитектор Килевейн. Он положил в основание храма своего рода огромный плот из уложенных в три ряда сосновых бревен. Собор стоит не на земле, а на этом плоту, всей своей огромной массой. Для осмотра и ремонта столь необычного основания и пришлось выстроить эти катакомбы.
– Подвал соединяется с моленным залом?
– Да, там есть две лестницы; мы их заклепали до приезда государя. Кроме того, последнюю неделю вокруг собора день и ночь стоят плотные караулы Оливопольского пехотного полка.
Тут вдруг Каргер издал какой-то звук и принялся лихорадочно рыться на своем столе, бормоча что-то под нос. Все с недоумением уставились на него. Полицмейстер нашел нужную бумагу, нацепил очки и принялся читать ее вслух:
– «Доношу до сведения вашего превосходительства, что во время пешего перехода Оливопольского полка к месту новой дислокации, на дневке возле деревни Золино пропали бесследно унтер-офицер и двое рядовых четвертой роты, направленные за дровами. Прошу принять меры против дезертиров, буде они окажутся в Нижнем Новгороде. Приметы…» и так далее. Подписал исправляющий обязанности командующего полком Генерального штаба подполковник Розен. Депеша поступила вчера. Каргер посмотрел на Косаговского, а затем они оба – на Лыкова. Тот вскочил и, не говоря ни слова, кинулся прочь из кабинета. Таубе и скромно сидевший в углу Буффало последовали за ним.
Буффало приехал только сегодня утром. Первую телеграмму Алексея он вообще не получил – по-видимому, ее изъяли на почте. Вторую ему доставили, но он увидел ее лишь вчера, когда вернулся в Москву с фабрики. Прочитал, зарядил «ремингтон», захватил стальной панцирь и приехал в Нижний. Явился прямо с поезда в городское полицейское управление, а там суматоха. Государь прибыл ночью и поселился во втором, «царском» этаже губернаторского дома, обычно годами пустующем. С собой он привез Адлерберга и Лорис-Меликова; вместе с последним прибыл и Косаговский. С семи утра тайный советник вел заседание в кабинете Каргера, изводя и без того замученных Лыкова и Таубе своими придирками.
Когда Алексею доложили, что в приемной его ожидает господин Ратманов, он радостно выбежал из кабинета.
– Ваше степенство    приехали!
Теперь их, вместе с бароном, уже трое! Получалось что-то вроде рыцарского поединка – трое на трое. Какие с той стороны рыцари, он, конечно, знал и вполне опасался выстрела в спину, почему и выходил второй день на улицу, несмотря на мороз, только в панцире (прошлогодний подарок Буффало).
Неожиданно Косаговский воспротивился участию частного лица в охране императора. Лыков настаивал, что это участие ему необходимо. Спор затянулся, но опытный Каргер нашел решение. По его совету господин Ратманов написал на имя Лыкова прошение с ходатайством о приеме на службу в сыскную полицию в должность агента. Алексей немедля наложил резолюцию: «Принять с испытательным сроком. Кто его знает, не проходимец ли…». Глумясь, показал ее Буффало и выдал под расписку два рубля аванса.
Поэтому теперь, в тех же дежурных пошевнях они втроем летели из кремля на Стрелку. Лыков согнал возницу и правил сам, лихача и подрезая другие экипажи. За ними поспевал опытный кучер Каргера Данила, везший полицмейстера с тайным советником.
Когда двое саней подъехали к собору Александра Невского, до посещения его государем оставалось уже меньше часа. Каргер успел особым курьером вызвать туда же всю наличную полицию Макарьевской части. Рота оливопольцев цепью окружала храм, отгоняя немногочисленных зевак. Подтянутый черноусый капитан с боевым Владимиром на шинели четко отрапортовал Каргеру. Тот принялся было объяснять ему ситуацию и от волнения запутался…
Таубе без церемоний отстранил старика и с армейским шиком козырнул капитану. Из-под расстегнутой его шинели переливались золотом и разноцветной эмалью ордена, эффектно выделялся георгиевский темляк на сабле. Ротный командир сразу подтянулся.
– Капитан, у нас мало времени! Мы подозреваем, что трое злоумышленников, переодетых в форму вашего полка, пробрались в собор, дабы произвести там покушение на государя. Нам необходимо успеть обнаружить их, для чего нужно отделить ваших людей от террористов. Вам лучше других удастся это сделать! Ваши предложения?
Капитан, пораженный известием, смешался, но быстро овладел собой. Отвернувшись от полицейских, он принялся смотреть в заснеженные поля, постукивая себя саблей по сапогу. Косаговский попытался было поторопить его, но барон одним жестом остановил сановника.
Через тридцать секунд капитан шагнул к своей роте.
– Господа офицеры... ко мне, бегом!
Полдюжины младших офицеров, подобрав сабли, со всех ног бросились к нему.
– Снять оцепление и все внутренние караулы, выстроить роту в одну шеренгу фронтом к главному приделу! Живо!!
Затренькали свистки, заголосили взводные и отделенные командиры, сотни ног затопали по февральскому насту.
– Что вы делаете! – ужаснулся Косаговский. – Вы снимаете караулы!
– Отставить! – рявкнул на тайного советника капитан. – Старшему полицейскому начальнику предлагаю сменить моих людей в круговом оцеплении. В храм не входить!
Каргер постоял секунду, потом кинулся исполнять приказание ротного командира, даром, что генерал-майор!
С изумительной скоростью рота пехотинцев выстроилась перед своим командиром в длинную шеренгу. Тот оборвал жестом рапорт старшего поручика и зычно скомандовал:
– На первый-второй... р-рассчитайсь!
– Первый! Второй! Первый!... – раздались голоса, и через две минуты маленький солдатик на левом фланге вышел вперед и выкрикнул:
– Второй! Расчет окончен!
– Р-рота! Первые номера... два шага вперед... марш!
Шеренга вздрогнула – и сто двадцать человек четко вышли вперед.
– Шинели… снимай! Наизнанку… выворачивай! Надеть… в рукава! Штыки… примкнуть!
И через минуту нелепо одетые в вывернутые шинели, с винтовками у ноги, оливопольцы ели глазами своего командира. Никому из них и в голову не пришло замедлить исполнение странной команды!
Полицейские с нарастающим интересом наблюдали эти экзистерции; Каргер же заканчивал развод городовых вокруг собора.
– Братцы! – вышел к первой шеренге капитан и с лязгом выдернул саблю из ножен. – Трое злодеев, переодевшись в славную форму Оливопольского полка, тайно проникли поутру в собор и хотят напасть там на государя!
По рядам прошел шум, но сразу же стих. Шеренга подтянулась и замерла; люди ждали указаний своего командира.
– У нас всего двадцать минут! Сейчас идем в собор. Как в атаку, бегом. Всех, кого найдете внутри в форме нашего полка, но в шинелях, надетых по уставу – бить штыками на месте! Без всяких разговоров! Вытаскивать их на паперть. Статских чтоб у меня не трогать! – Капитан переложил саблю из правой руки в левую, широко перекрестился. – Прости, Господи, грехи наши… не за себя грешим – государя спасаем! Вперед, ребята!
И, с саблей наголо, повел свою полуроту в эту беспрецедентную атаку на храм.
Уже через пять минут все было кончено. Три растерзанных трупа, марая кровью мраморный пол, распластались на паперти. Лыков нетерпеливо подбежал, осмотрел их и встал растерянный. Нашел глазами Каргера с Косаговским:
– Это не они. Сашку я сам арестовывал, узнаю из тысячи. Его здесь нет точно.
Таубе подбежал, тоже осмотрел тела.
– Да, никого из нашей троицы. Ни один не подходит по приметам. Хотя рожи у них вполне бандитские; это вторая запасная команда Блохи. Глубоко копал насекомый!
– Да где же они тогда! – не выдержав, закричал в истерике Косаговский. – Может, нападение будет в городе? Едем быстрее туда!
Таубе коснулся ладонью левого виска и тут же отдернул руку.
– Богомазы. Они прошли в храм под видом богомазов.
– Точно! – обрадовался Лыков. – Здесь собраны четыре артели, всего более девяноста человек; легко затеряться.
– Рота! – мгновенно среагировал капитан. – Всех на улицу! Гони взашей! Очистить храм в пять секунд!
В пять секунд, конечно, не получилось, но оливопольцы действовали быстро и решительно. Очень скоро богомазы, резчики иконостасов, причетчики, священнослужители и хористы – все оказались на улице; храм опустел. Каргер тут же приказал приставу Львову, совместно с артельными старостами, выяснить, нет ли в их рядах чужих. Буффало, Таубе и Лыков под командой энергического капитана обыскивали огромное помещение собора – все закоулки, трапезную, хозяйственные комнаты, хоры. Капитан, вновь перекрестившись, зашел даже в царские врата. Никаких следов злоумышленников обнаружено не было. Неожиданно Лыков закричал:
– Сюда!
И показал сбежавшимся срезанные клепки на крышке люка, ведущего в подвал. Люк выходил наверх в темном укромном закутке и был аккуратно заслонен аналоем с иконой Иоанна Ветхопещерника.
Тут с улицы донеслись крики ликующей толпы – подъезжал государь. Лыков в отчаянии схватился за голову. Второй люк заклепывал покойный Торсуев, и Алексей не знал, где он находится.
– Надо лезть вниз и связать их боем, – сразу же принял правильное решение Таубе. – Вцепимся в хвост, поднимется пальба – внезапного нападения у них не получится, а это уже хорошо.
Ротный оглянулся на огромные входные двери – там его часть без него встречала государя! Потом рявкнул: – Самородов!
Тут же, как из-под земли, появился плотный усатый фельдфебель, с двумя солдатскими «георгиями» на шинели, в портупее с револьвером и шашкой.
– Возьми винтовку!
Фельдфебель не говоря ни слова вырвал винтовку у ближайшего солдата, приставил к ноге и вопросительно глянул на командира.
– Эти трое (кивок на команду Лыкова) идут вниз. Злоумышленники там. Выпускать из подвала только по предъявлению пароля… «Плевна». Меня там ранило… Кто не назовет пароля – колоть на месте штыком, будь то хоть батюшка архиерей с матушкой игуменьей. Ясно?
– Так точно, ваше благородие! – отчеканил фельдфебель и встал возле люка, не спуская с него глаз.
– Самородов всегда выполняет приказания, – пояснил капитан ротмистру Таубе. – Если вы, не дай Бог, забудете пароль – он вас убьет.
И повернулся, чтобы бежать на улицу. Но остановился, посмотрел внимательно на всех троих, молча перекрестил их, хотел что-то сказать и не сказал – убежал встречать государя.
Лыков за рукав невежливо отвел барона и поставил в конец своей маленькой колонны.
– Мы с Федором в панцирях, а у тебя только ордена на груди… хоть их там и много. Ступай в арьергард!
– Еще чего! – ответил Таубе. – Там темно, фонарей у нас нет. Ты забыл, что я вижу в темноте? В отличие от вас, остолопов…
И спустился самым первым. Ступил на присыпанные заиндевелым песком бревна, обвел длинным стволом «смит-вессона» по кругу и крикнул наверх:
– Чисто! Спускайтесь!
Барон нарочно шумел, чтобы вызвать противников на себя. Буффало с Лыковым это понимали и столь же шумно сбежали вниз.
Уже в шаге от люка была египетская тьма. Сыро, холодно, под ногами хрустит лед. Очень и очень неуютно, особенно если помнить, что ты – приманка для Сашки-Цирюльника… Лыков понимал, что в темноте, из засады, их можно перебить без особого риска, а им необходимо обнаружить себя, принять пули, заготовленные для императора.
– Покуда на Руси есть толковые ротные командиры – мы непобедимы, – сказал Таубе, делая первый шаг в темноту. – Ротные как основа монархии… Хорошая тема для магистерской диссертации!
И, знакомо держа палец у левого виска, уверенно повел колонну куда-то вперед. Они прошли в полной темноте и тишине около сорока саженей. Внезапно ротмистр остановился и сказал чуть слышно:
– Рассыпься.
Сам он тут же шагнул вправо, Буффало мгновенно переместился влево. Они цепью перегородили узкий проход и замерли. Сердце у Лыкова разогналось, как машина локомотива; он понимал, что сейчас наступит развязка всей этой многомесячной истории… Еще секунда тишины, еще… Внезапно ротмистр крутанулся и выстрелил Лыкову за спину. Оглянуться Алексей не успел – началось. Прямо в лицо ему полыхнуло огнем, загремели выстрелы, вспышки почти ослепили сыщика. Кто-то, невидимый в темноте, с расстояния в пять шагов расстреливал его в упор. Одна пуля попала прямо в грудь и срикошетила от панциря, вторая пробила ключицу, третья по касательной ударила в голову и чуть не повалила Алексея. Он тоже стрелял в ответ, пытаясь брать прицел над вспышками. Словно волшебный фонарь ритмично зажигался и гас, едва успевая осветить тусклым блеском подвальные своды и черные фигуры под ними…
Внезапно все стихло. Впереди слышался удаляющийся топот – один человек убегал. Алексей навел руку с револьвером на звук, выстрелил в темноту, затем последовал щелчок – кончились патроны. Топот стих вдалеке; последняя пуля прошла мимо. Лыков стоял теперь без движения, прислушиваясь и опасаясь получить заряд от тех, кто остался. Но кругом было тихо – ни шороха, ни стона. Тяжелое предчувствие навалилось на него. Где свои? Что с ними?
– Виктор! Федор! – шепотом позвал он, но никто не отозвался.
Все еще стараясь не шуметь, Лыков на ощупь вставил в барабан «бульдога» три патрона. Затем вынул из кармана обрезок спермацетовой свечи и серные спички в серебряной коробке, которые он успел схватить со стола у Каргера. Ударил спичкой о серебро и зажег свечу. Вытянув перед собой руку с револьвером, Алексей посветил и увидел перед собой лежащее тело. Подошел, нагнулся и узнал Сашку-Цирюльника; в груди у него, напротив сердца, чернела огромная дыра.
Лыков с трудом разогнулся – ранение и контузия в голову почти лишили его сил; кровь текла по лбу, заливала левый глаз, струилась из прострелянной ключицы по груди и животу. Стараясь не глядеть на распростертые тела своих друзей, он прошел назад, осмотрел второго убитого террориста. Таубе угодил ему пулей прямо в глаз, лицо было изувечено, но по рисунку надбровных дуг и характерным крыльям носа отчетливо узнавалась «лякинская» кровь. Без сомнения, это был Гришка Отребьев. Значит, убежал Фроленко, как-то отстраненно подумал Лыков и заставил себя вернуться к двум другим телам.
Ему хотелось потерять сознание, даже умереть, лишь бы оттянуть как-нибудь страшные новости. Но нельзя… Может быть, они еще живы, врачи успеют их спасти, если он, Лыков, будет действовать быстро. Алексей посветил на Буффало и увидел на лбу у него небольшое черное пятно размером с копеечную монету. Просунул руку под затылок и ощутил еще теплую кровь. Голова Буффало была простреляна навылет.
В висках у Алексея стучало, как будто там поселилась кузня. Он, царев слуга, сам не справился с заданием, и вызвал на подмогу статского человека. Только что женившегося, ушедшего на покой после жестокой, полной опасностей жизни. И вот, этот человек убит, а он, Лыков, которому бы по службе положено умереть – живой…
Алексей повернулся к Таубе. Тот лежал в шаге от Буффало, лицом вниз, вытянув вперед руку с револьвером. В слабом свете едва различались два входных отверстия от пуль в спине барона. Одна пуля пробила верхушку левого легкого напротив сердца, вторая вошла в опасной близости от позвоночника. Оба ранения были тяжелыми, а скорее всего, смертельными. Но на войне Лыков видывал и не такие чудеса, когда некоторые счастливчики выживали и с более страшными увечьями. Надобно было как можно быстрее тащить Таубе наверх, к докторам.
Взвалив на плечи обоих друзей, Лыков, шатаясь от кровопотери, двинулся обратно к выходу. Летом он так же нес на себе двух раненых полицейских… Но то были не Виктор с Федором, и тогда оба раненых выжили. А сейчас!
Алексей машинально пытался восстановить картину боя. Они попали в засаду. Гришка Отребьев зашел им в спину, но барон своим звериным нюхом учуял его и успел выстрелить первым. Но для этого ему пришлось повернуться к двум другим нападавшим спиной. Тут же заранее подготовившиеся Сашка-Цирюльник и Фроленко начали расстреливать их в упор. Сашке невероятно повезло – первым же выстрелом он убил Буффало наповал. Если бы промахнулся или только ранил, Федор положил бы обоих за секунду. Но он умер, не успев нажать на курок… Фроленко тем временем двумя точными выстрелами свалил барона.
Тут, наконец, начал стрелять он, Алексей, и убил Сашку-Цирюльника. Фроленко, закончив с Таубе, перенес огонь на него. Первая пуля дала рикошет от панциря, и террорист произвел еще два выстрела, постоянно поднимая прицел. Пробил Алексею ключицу, а потом чуть не разнес ему череп. Похоже, этот Фроленко видел в темноте не хуже барона.
К этому времени их уже оставалось на ногах только двое. Фроленко расстрелял весь барабан и побежал в глубину подвала. Алексей не сумел достать его последним патроном, и сейчас тот где-то прячется. Вряд ли он посмеет напасть на государя в одиночку, после суматохи, когда все уже настороже. Похоже, задача выполнена – но какой ценой!
– Стой! Пароль! – раздался крик сверху.
– «Плевна». Самородов, помоги… – успел сказать Алексей, и потерял сознание.
Очнулся он, по-видимому, через несколько минут. Вокруг слышался гул приглушенных голосов, потом все сразу стихло. Алексей открыл глаза: над ним наклонился высокий представительный человек, с глазами навыкате, с пушистыми седыми бакенбардами, переходящими в усы. Император!
– Как тебя зовут? – спросил он.
– Титулярный советник Лыков, Ваше Величество.
– Лежи, не вставай. Лыков... А! Я тебя помню! Это ты год назад ликвидировал опасного бандита Лякина, а нынешним летом, как куренка, придушил знаменитого Тунгуса. Мне докладывали о тебе несколько раз. Молодец, Лыков. Я доволен твоей службой. Видишь, теперь ты спас своего государя... Я не забуду этого, Лыков.
– Для меня лучшая награда – то, что вы знаете обо мне, государь. Но Таубе и Буффало...
– Да, барона жаль, я любил его. Сейчас его везут в больницу. Доктор сказал – шансов выжить практически нет, только разве случится чудо... Жаль! А кто третий?
– Мой товарищ, купец Ратманов. Он только что женился...
– Адлерберг! – властно произнес император. – Запиши. Оказать вдове помощь.
Министр двора вытащил блокнот с золотым обрезом.
– Ну, Лыков, выздоравливай, – государь похлопал его осторожно по здоровому плечу и отошел.
– Баше Величество!
Великан вернулся, милостиво посмотрел на Алексея:
– Что еще, Лыков?
– Капитан роты оливопольцев… не знаю его фамилии. Очень решительно ликвидировал запасную команду террористов, укрывшихся в соборе, чем тоже предотвратил покушение…
– Адлерберг! Запиши и капитана…
И государь ушел, величественно шагая посреди подобострастно расступившейся толпы.
Когда Алексея вынесли из собора и загружали в сани, подбежал ротный командир оливопольцев; глаза у него были совершенно сумасшедшие.
– Государь пожал мне руку и благодарил! Детям… детям буду рассказывать, если заведу когда-нибудь! Спасибо тебе – не забыл аттестовать Его Величеству; а то ведь у нас всегда забывают…
– Что с ротмистром? Только честно, – Лыков из последних сил вцепился капитану в рукав. Тот потупился.
– Честно – это как Бог решит. Скорее всего, помрет. В лучшем случае – полный паралич; пуля-то села почти в позвоночник. Извини…
И, осторожно разжав лыковские пальцы, капитан убежал к своей роте.
Сани дернулись – и Алексей потерял сознание.
Глава 15
Первое марта
Санкт-Петербург. Екатерининский канал.
В воскресенье, 1 марта 1881 года, император Александр Николаевич с самого утра принимал сановников. Градоначальник Петербурга, генерал Федоров, вчера доложил ему о поимке двух важнейших деятелей анархистов – Желябова и Тригони. Обещал днями доставить и всех остальных, более мелких… Новость была приятная, что греха таить. Но сегодня утром Лорис настойчиво советовал ему отменить обязательное воскресное посещение развода войск столичного гарнизона в Михайловском манеже. По имеющимся у него сведениям, «мелкие» уцелевшие террористы вовсе не такие мелкие, и готовят на него покушение как раз по пути в манеж.
Император вынужден был объяснять своему первому министру, что не может отменять своих обязанностей самодержца даже перед угрозой покушения. Что, ему зарыться в землю и там сидеть безвылазно? Но хитрый армянин пошел к Екатерине Михайловне, княгине Юрьевской. Та прибежала вся в слезах и взяла с мужа слово, что сегодня он из Зимнего никуда ни ногой. Отказывать княгине государь не умел никогда.
Но затем неожиданно попросила приема невестка, жена любимого брата Константина Николаевича, великая княгиня Александра Иосифовна. И очень-очень настойчиво умоляла государя поехать сегодня на развод: ее младший сын Михаил только что стал ординарцем государя и жаждал представиться ему в новом качестве… Смелый человек, Александр Николаевич не решился признаться женщине в том, что боится покушения – и обещал приехать.
Несмотря на всю эту неприятную суматоху, настроение у Александра было на удивление хорошее. Во-первых, Лорис сказал, что тайный советник Филиппов, посланный в Москву с секретным поручением, сегодня выехал обратно. Он перерыл все архивы и нашел то, что ему велено было найти. Филиппов везет полное описание коронации Екатерины Первой, урожденной Марты Скавронской, дочери лифляндского крестьянина. Коронация была совершена в Москве 7 мая 1724 года, спустя двенадцать лет после законного венчания и за год до смерти Петра. Крестьянку короновал – и все съели! А тут все же княжна, из самых что ни на есть Рюриковичей… Машина была запущена, уже вечером он увидит столь важные бумаги, а назавтра начнет действовать.
Во-вторых, Александру понравилась его собственная решительность. После Лориса он принял председателя Комитета министров графа Валуева. Граф просил дать распоряжение о созыве Совета министров, который, в отличие от Комитета, собирался только под председательством самого государя. На Совете необходимо было утвердить окончательную редакцию сообщения о готовящихся «конституционных» реформах. Государь утвердил предложения Лорис-Меликова о создании двух депутатских комиссий из представителей дворянства, земств и городов, а также из правительственных чиновников. Комиссии должны были предварительно рассматривать финансовые и административно-хозяйственные законопроекты перед поступлением их в Государственный совет. Первые, так сказать, ростки выборных представительных органов при верховной власти… А еще говорили, что он устал от своих великих реформ! Он им еще покажет, кто устал; история занесет его в особые анналы, как великого реформатора!
Император распорядился о созыве Совета министров и в веселом расположении духа пошел с Валуевым вниз, на крыльцо – пора было ехать в Манеж. Он не знал того, что случилось вчера на квартире Исполнительного комитета «Народной воли» возле Вознесенского моста. Там в спешке собрались двенадцать членов комитета, в том числе Софья Перовская, Вера Фигнер и Михаил Фроленко. Встревоженные арестом Желябова на квартире Тригони, террористы постановили завтра любой ценой уничтожить государя. Уже давно был вырыт подкоп под Малой Садовой улицей, из дома Менгдена, где народовольцы открыли по поддельным паспортам магазин сыров[21]. Государь часто проезжал по этой улице в Михайловский манеж. На тот случай, если буде т избран другой маршрут, императора должны перехватить метальщики с мощными ручными бомбами. Неожиданно прямо на совещании обнаружилось, что мина в подкоп не заложена, а из четырех потребных бомб не готова ни одна.
В пять часов пополудни на квартиру Фигнер пришли Суханов, Грачевский и главный бомбист партии Кибальчич. Вместе с очаровательной Верой Фигнер они принялись лить метательные снаряды. Работа шла всю ночь. В восемь часов утра первого марта четыре снаряда с гремучим студнем, отлитых в жестянки из-под керосина, были готовы, и Кибальчич унес их. В десять часов утра в квартиру на Тележной пришли метальщики Рысаков, Гриневицкий, Емельянов и Тимофей Михайлов и получили последние указания от Софьи Перовской. Мина в подкоп из магазина сыров тоже была уже заложена. Ловушка для царя распахнулась.
Затем к Вере Фигнер пришел Михаил Фроленко, который должен был взорвать мину под каретой государя, если тот поедет по Малой Садовой. Смерть самого Фроленко была при этом совершенно неизбежной. К удивлению Фигнер, смертник-доброволец вынул из сумки колбасу и бутылку красного вина и принялся с аппетитом завтракать… На немой вопрос красавицы он ответил: «Я должен быть в полном обладании сил».
Без четверти час государь вышел из Зимнего дворца и, усаживаясь в экипаж, приказал кучеру Фролу:
– В манеж через Певческий мост.
Таким образом, мина под Малой Садовой не пригодилась и Фроленко остался жив. По окончании развода император, вместе со своим братом, великим князем Михаилом Николаевичем, заехал ненадолго в Михайловский дворец к великой княгине Екатерине Михайловне.
В этой сложной ситуации Перовская проявила феноменальное присутствие духа. Убедившись, что магазин сыров не сработал, она за несколько минут просчитала, что обратно государь может поехать только через Екатерининский канал. Все четверо метальщиков получили совершенно новую диспозицию и заняли места, которые Перовская указала им в своей блестящей импровизации.
В два часа десять минут государь простился с хозяйкой Михайловского дворца и сел в экипаж. Фрол провез его по Инженерной улице и стал заворачивать на Екатерининский канал. На углу им попался караул от Восьмого флотского экипажа, возвращавшийся с развода. Император поздоровался с моряками, коляска рванула и быстро разогналась. Женщина на углу (это была Перовская) махнула платком. И через сто саженей раздался взрыв. Государя сопровождал казачий конвой и чины охраны во главе с капитаном Кохом; впереди в отдельном экипаже ехал обер-полицмейстер Дворжицкий, назначенный дежурным при государе от столичной полиции. Бомба, брошенная Рысаковым, ранила двух казаков и мальчика-крестьянина, случайно шедшего в это время мимо. Была также повреждена коляска государя и ранены лошади экипажа Дворжицкого.
В полном присутствии духа государь вышел из коляски и подошел к пострадавшим казакам, затем направился к бомбисту, которого уже держали за руки четыре солдата. Капитан Кох стоял рядом. Дворжицкий пытался уговорить государя немедленно уехать с места покушения и апеллировал к начальник у охраны в ожидании поддержки. Тот промолчал…
Прибежали от угла матросы Восьмого экипажа и встали цепью с одной стороны Екатерининской набережной; казак и перегороди ли вторую сторон у. Император подошел к Рысакову; его интересовало, кто бросил в него бомбу – не дворянин ли? Узнав, что бомбист – из мещан, обрадовался. Сказал, обращаясь к караулу:
– Слава Богу, я жив!
Рысаков дерзко ответил:
– Еще слава ли Богу?
Из этого ответа легко было догадаться, что рядом есть еще метальщики. Кох, в первую голову отвечающий за безопасность государя, не догадался… Император не спеша направился пешком в сторону Театрального моста. Дворжицкий безуспешно пытался уговорить его немедленно уехать во дворец. Кох вышел за оцепление, чтобы увезти схваченного метальщика; при этом непосредственно возле государя остались лишь обер-полицмейстер и казак Мачнев, всегда сидевший на козлах царского экипажа.
Дворжицкий, в третий раз умолявший Александра уехать как можно скорее, чуть не за рукав потащил его к карете. Государь постоял, подумал, затем сказал:
– Хорошо, сейчас поедем. Только покажи мне сначала место взрыва.
Обер-полицмейстер успел сделать лишь три шага. Раздался новый, еще более мощный взрыв, после которого он, обожженный и получивший тридцать четыре раны, упал на землю. Это взорвалась вторая бомба, брошенная с близкого расстояния метальщиком Гриневицким, получившим от своего же снаряда смертельные ранения. Неопытные в деле охраны моряки пропустили бомбиста прямо внутрь оцепления…
Дым от взрыва не успел развеяться, когда Дворжицкий услышал слабый голос императора:
– Помоги!
Превозмогая боль, израненный обер-полицмейстер вскочил на ноги, подбежал к государю и приподнял его с земли, на которой тот полулежал, облокотившись на правую руку. К своему ужасу Дворжицкий увидел, что обе ноги самодержца совершенно изувечены и из них фонтаном хлещет кровь. Особенно левая нога представляла собой, от колена и ниже, до почти оторванной стопы, бесформенную, раздробленную кровяную массу. У Дворжицкого хватило еще сил, при помощи приехавшего на шум взрыва великого князя Михаила Николаевича, уложить государя в свои сани. После этого обер-полицмейстер потерял сознание. Капитан Кох не получил ни царапины.
В три с половиной часа пополудни в своем кабинете в Зимнем дворце, в окружении членов императорской фамилии, врачей и министров Адлерберга и Лорис-Меликова, император Александр Второй скончался.
* * *
20 июля 1881 года Александр Третий приехал в Нижний Новгород на торжественное освящение собора Александра Невского. В ряду чинов полиции, представляющихся государю, стояли Каргер, за ним – Благово и Лыков. Статский советник, в станиславской ленте, весь желтый (после сотрясения мозга, полученного в феврале, у него теперь постоянно болела голова), задумчиво наблюдал за новым государем. Высокая, но уже грузная фигура, властное лицо, кулаки не меньше, чем у Лыкова. Новая политика нового императора впечатляла: Лорис, Адлерберг, Абаза, Милютин и прочие деятели «великих реформ» – все были уже отставлены, в столице безраздельно царствовал Победоносцев. Новым министром внутренних дел два месяца как состоял граф Игнатьев – вон он приветливо машет им рукой из-за спины императора.
Дойдя до шеренги полицейских чинов, император остановился возле Лыкова. Алексей почувствовал на себе тяжелый взгляд самодержца.
– Да… помню, помню. Вы спасли батюшку зимой, за три недели до первого марта. И так и не получили за это никакой награды. Всем стало не до того… после того…
– Бог с ней, с наградой, Ваше Величество. Жалко вашего августейшего отца; не уберегли его в столице…
Государь молча пожал Алексею руку и двинулся дальше.
Прошла вся сопровождающая императора толпа, схлынули генерал-адъютанты, министры и предводители дворянства. Лыков хотел уже возвращаться на службу, когда на него бросился с объятьями стройный мужчина в парадном кавалерийском мундире с орденами, и с костылем под мышкой:
– Алешка!
– Виктор! – ахнул титулярный советник. – Ты уже бегаешь!
– А то! Как таракан от керосина! – отвечал барон Таубе. – Я теперь, брат, являю собой редчайший медицинский феномен: не должен жить, а живу. Не должен передвигаться, а передвигаюсь. Пуля попала в область сердца, когда оно сжалось и уменьшилось в объеме; долей секунды раньше или позже – и гроб. А вторая задела позвоночник, и мне пришлось изобрести собственную гимнастику, чтобы подняться с постели. С таким ранением всю жизнь доживают в параличе, а я к осени собираюсь выкинуть костыли на помойку. Так что, повезло. Пойдем, обмоем это радостное событие. Где тут у вас оркестрион получше?
– У Барбатенкова двадцать восемь мелодий играет.
– Ну, двадцати восьми мелодий нам, пожалуй, хватит.
– Да, Бог с ним, с церемониалом, – обрадовался Алексей. – Там и без нас обойдутся… Да и что еще это будет за царь? Лучше ли того, что был? Пошли!
Лыков отпросился у Павла Афанасьевича, и они с Таубе в обнимку отправились в трактир.
Послесловие автора
Ярмарочные склады и собор Александра Невского на Стрелке.
Михаил Федорович Фроленко был арестован на квартире Кибальчича уже 17 марта, когда полиция подчистую выметала от террористов столицу. Попал в засаду, поставленную отрядом Мукосеева – и ничего не смог сделать… В феврале 1882 года судился по «процессу двадцати», был приговорен к смертной казни, замененной затем на бессрочную каторгу. Провел в Петропавловке и Шлиссельбурге двадцать три года. Освобожден по манифесту в 1905 году.
После революции Фроленко остался в стране, стал членом редколлегии знаменитого альманаха «Каторга и ссылка». В 1936 году вступил в ВКП(б), через два года скончался. Ему было тогда девяносто лет…
М. Ф. Фроленко оставил три тома воспоминаний (хорошо бы их переиздать!), в которых описал свою, полную приключений, жизнь. В этих томах нет ни слова о попытке покушения на императора Александра II в Нижнем Новгороде в феврале 1881 года. Это понятно: о привлечении, за деньги, уголовников к «революционной борьбе» не пристало рассказывать и через полвека после цареубийства. Ореол мучеников нельзя было марать такими деталями.
Так деяния Лыкова остались неизвестны потомству.
[1] Белые номера были у извозчиков первого класса (у второго – красные).
[2] Двунадесятые – двенадцать главных христианских праздников; к ним относится и Троица. Семик – седьмой четверг от Пасхи.
[3] Чагривый – темно-пепельный.
[4] Ваше высокородие – форма титулования исключительно для статского советника.
[5] Департамент полиции исполнительной управлял всеми полицейскими силами империи. В 1810–1819 гг. входил в состав Министерства полиции, с ноября 1819 г. по 15 ноября 1881 г. – в состав Министерства внутренних дел.
[6] Второе отделение канцелярии губернатора координировало деятельность городских и уездных управлений полиции.
[7] Осьмуха – мера розлива водки, равная 1/8 ведра или 1,55 литра.
[8] Л. С. Маков покончил с собой в ночь на 28.02.1883 г., находясь в отставке, будучи уличен во взяточничестве.


Рецензии