Приснится же такое

Доложу вам не без удовольствия, удивительный сон какой явился намедни, снилось мне, будто дворянин я, давних, именитых кровей, пращуры мои, дескать, многими князьями примечены и приближены, дарованы были им многие души крестьянские и земли весьма обширные, днем не объедешь.

Просторная зала, обитая зеленым штофом, уставленная небрежно красного дерева мебелью в гамбсовском стиле, массивная парчевая штора гранатового цвета закрыта почти наглухо, через тонкую полоску неплотности сочится серенький уличный свет, в нем светятся, снуют пылинки в воздухе, в углу в окаймлении парчевого балдахина тахта бордо, обильно завалена подушками и разноцветными тунисскими подушечками, на ней зычно сопит во сне человек.


Трудно размежались глаза, в голове мутно и кружит карусель после вчерашнего, веки тяжелыми гардинами норовят сомкнуться вновь, слепившись, вспыхивают яркие огни вчерашней попойки, беснуется музыка, лица, много лиц, они то близко, то далеко, красные, возбужденные, в поту, в ошейниках высоких воротников, радуги колье и диадем у барышень, вот лорнирует близко кто-то, шевелятся его говорящие губы, всё это юлою кружит перед глазами.
Разомкнув наконец свинцом налитые веки, оглядываю себя и вокруг, на мне поверх ночной манишки одет архалук, и моли, отороченные золотой канителью, надеты на ноги, костюм же мой небрежно брошен на пол, славно, однако, кутили вчера, не припомню ясно ничего, во рту синайская пустыня и режет горло отчего-то, жажда мучит нестерпимо.

Звонко дребезжит колокольчик, набатным колоколом отдаваясь в голове, змеею вьется лента, на коей висит он, над тахтою моей.
Человек, — кричу хрипло, заминаясь и срываясь на фальцет, — человек!
Вот несколько отворяется дверь, протискивается лицо: конопатое и ушастое, с лисьими, остренькими глазками и длинной пшеничной косою — Агафья, деревенская девка, взятая мною в услужение в дом.
Агафья, прикажи чаю мне, да быстрей пусть. Не затворивши еще дверь за собою, Агафья орет через плечо: «Барин чаю желают», — крик ее писклявого голоса морщит мое лицо.

Силюсь припомнить минувший день и не могу, всё в какофонии, лениво кружатся редкие крупные снежинки, пар горячих лошадей, припорошенные серебрятся экипажи, серебрятся меха шуб, зал огней, золото эполет, белый шелк кожи барышень в открытых платьях, взлетают в ажурных искрах вверх фонтаны «Пьер Жуэ», гремит мазурка, ломберный столик в углу, мясистые, сизые табачного дыма клубы.

Дверь открылась неспешно, с подносом, с саксонской чашкой на нем, несколько подавшись вперед телом, явился лакей Лешка, лет сорока холоп, тоже из крестьян, взятый мною из имения в столицу, в домашнее услужение, взят был за то только, что имел удивительную степень угодности и приятности барину, впрочем,
En moi cela causait parfois une blague, а порою и cela m'a agac extraordinairement, нынче, после ночного веселья, был я несколько в минорном духе, и вид моего, как звал порою его в шутку monsieur Aleksis, скорее раздражал и даже злил, son service tait superflu et sa gueule est... Весь вид, физиономия его скорее противна, чем игрива во мне. Да и как не раздразнить свое настроение, глядя на него, ходит мой лакей походкой таковой, будто боится чего, она мягка и в тоже самое время боязлива, лицо его так же угодливо и боязливо одновременно, голова начала избавляться от волос на маковке, теперь там редкий, жиденький и вьющийся плющом волос, не скрывающий розовую поляну черепа, на лоб и на бок лежит вечно сальная прядь, мышиные глазки суетливы и подобострастны, нос крупный и короткий, крылья его большие и длиннее, отчего, взирая на него прямо, будто и не нос вовсе, а свиной пятачок.

Monsieur Aleksis, голубчик, — спрашиваю я, подымаясь на локтях, дабы принять приятность в положении, — а скажи-ка, отчего барина твоего костюм валяется непотребно? — Ты что же, шельмец, манкировать решил, коли я пребывал без должных чувств? По лицу его пробежал нервный испуг волною, а спина сгорбилась, он опустил ресницы в пол и заелозил ногою, держа поднос в руках. Так вы сами, Николай Иваныч, не дозволили раздеть, ругались, сказали — сам. Подойди, приказываю я, подай мне сюда чаю, бесова душонка, жажда замучила вконец.
Лакей делает шаг ко мне, но неловко цепляет ногою о ногу и падает, кружка падает на лаковый паркет в мозаике и разбивается вдребезги на множество частей, вместе с чаем разлетаясь веером мне в лицо и во всякие другие стороны.
Вскакиваю с тахты, рассерженный крайне, хватаю Лешку за ворот, ах ты стервец этакий! Я тебя выпорю примерно сейчас же, тащу его, сложившегося пополам и пытающегося вывернуться ловчее и заглянуть в глаза мне, тащу из залы вон, барин, Николай Иваныч, простите, не виноватый я, оно само вышло, без умыслу, не виноватый я, — орет женским голосом Лешка, — барин, Николай Иваныч...

Коля, Коля, ты что, успокойся! Надо мной нависло лицо жены, оно смешно приплюснутое ото сна и в красных пятнах, напечатанных подушкой, дыбом торчит кок взъерошенных волос, глаза ее испуганные, размера с пятирублевую монетину, ты что, приснилось что? Слышу голос ее сквозь плотную материю только прошедшего сновидения и сам толком не соображу. Наконец дымок улетучился, оглядываюсь по сторонам в недоумении, московская квартира, обычная трешка, панелька, санузел совместили сами, лифт есть, перечисляю про себя, ядовито-красный глаз светодиода телевизора, за оконной тюлью уже светло, утро настало. Фу, выдыхаю спокойно, да спи, милая, еще, сон приснился дурацкий.
Вот и приснится же такое!