Замерзающий город

От автора:

Эта была маленькая «мечта идиота» написать фэнтези по 1930-м годам. Это время почему-то редко используется в литературе. Его как будто хотят забыть или, по крайней мере, не трогать. А зря: мне кажется, что тогда происходило много чего интересного.

Я, в меру своих скромных способностей, постарался что-то с этим сделать.

Пролог.

Рядовой Петров завершал обход вверенной ему территории.  Холод был, как говорится собачий. А в бараке ведь уже наверняка тепло. Его товарищи растопили нехитрую печку и пускают теперь по кругу припрятанную загодя бутыль  самогона. Ничего, еще каких-то пятьсот шагов, и можно будет честно сложить с себя обязанности часового и нырнуть в приятную душную тьму.

Во рву, куда сбрасывали тела расстрелянных, сидела женщина. Живая.  Ничего удивительного, на самом деле. Голод многих гнал на такие поступки. Воры и воровки приходили сюда, надеясь найти что-то (украшения, золотые зубы), что не отняли перед расстрелом чекисты. А еще были матери. С этими было сложнее всего, ничто не могло их прогнать. Они пробирались, проходя все препятствия,  находили каким-то образом в этой мешанине тел своих сыновей, а потом часами молча держали их за мертвые руки. И никак не спугнуть их было.

Но эта женщина была какой-то необычной, чудной. Она ничего не искала, и видно было, что вещи ее не интересуют, а нужны ей лишь  сами мертвецы. Но она и не сидела с кем-то одним. Она переходила от трупа к трупу, присаживалась рядом с каждым на корточки, брала за руку и долго смотрела в глаза, как сестра. А потом шла к следующему. И не выказывала никому предпочтения, словно была здесь сестрой каждому. Право слово, чудная женщина…

Петров понял, что нужно что-то сделать, выстрелить в воздух, прогнать ее. Или даже арестовать и отвести к полковнику. За такое, по слухам, могли и наградить…

И тут женщина оторвала взгляд от трупов и посмотрела прямо на него. И Петрову вдруг стало жутко. Как будто ледяной ветер завыл сильнее. Как будто древнее, звериное чутье, жившее глубоко в груди кричало ему изо всех сил: «Стой! Не смей! Ты же на волосок от смерти! На вот-такусенький, тоненький волосок!».

И понял вдруг рядовой, что стоит ему сделать хоть что-то, хотя бы помыслить зло этой женщине, то все: конец. Лежать ему в этом же рву среди прочих антисоветских элементов. И подойдет к нему эта чудная женщина, и склонится, и глаза закроет также как остальным. По-сестрински.

Стараясь изо всех делать вид, что он ничего  не заметил, рядовой Петров бочком, бочком пробирался к бараку. Вот же он! Пятьсот шагов каких-то. А там тепло, товарищи, самогонка…

Господи, только бы…

(1)

Она сидела в маленькой комнатке и никак не могла согреться. Маленькая рыжая девушка с веснушками на лице и красивым именем Надежда. А за окном стояли лютые холода. Минус тридцать, наверное, и страшно выл ветер. А против него, против холода, ветра и тьмы была лишь маленькая печка-буржуйка. И не было для нее дров, зарплата медсестры в городской больнице не позволяла ей покупать дрова. Но были книги.

Комната, которую ей выделили, когда-то принадлежала одному светилу от медицины. А потом под его скальпелем умер видный член партии, доктора обвинили во вредительстве, а квартира его разошлась по работникам больницы. Надежда и не знала его. Только табличка на входной двери коммуналки, профессор (фамилия профессора стерлась) говорила ей, что он был. В комнате Нади у «светила», наверное, была библиотека. По крайней мере, вместе с комнатой девушке досталась куча книг.

Надежде было противно жечь книги, но умирать от холода было страшно, и по вечерам, пока есть хоть какие-то силы, она постоянно читала. Это было бессмысленно: пытаться обогнать пламя. Как бы девушка ни старалась, огонь пожирал страницы быстрее и более жадно, чем она. Но все же... Прочитать хоть что-то. Если не прочитать, то проглядеть. Запомнить. Когда-нибудь потом она расскажет все это, возможно, своим детям. Когда-нибудь, когда будет тепло... Ведь будет же когда-то тепло? Надежда знала, что сотни людей в Ельнинске грелись также как она. И все же в отличие от них, Надежда хотя бы пыталась читать книжки перед тем как сжигать. Пыталась быть хоть чуточку лучше.

Но все же, почему так холодно? Печка ведь горит, и щели в окнах как будто законопачены. Дом Надежды старый. Уже почти век он защищал своих жильцов от холода. Каменные стены его встречали и более сильные морозы, были они. Так почему же?

И вдруг вместе с ветром приходит в голову странная идея. Холодно не только от вьюги, не только от ветра, холодно от мыслей. Никуда от них не деться, как ни старайся. Старичок-патологоанатом, что был всегда добр к девушке, дарил ей на дни рожденья маленькие подарки, оказался шпионом, сотрудничал с японской разведкой. Замполит сообщил об этом с мрачной торжественностью. Все работники больницы должны были высказаться по этому поводу. И Надежда выдавила из себя какие-то слова. Про то, что нужно быть бдительной. Что шпионов порой так сложно отличить от честных людей. И про то, что все мы должны помогать органам в их нелегкой борьбе. Пришлось выдавить. Иначе... Надежда не хотела думать, что было бы иначе.

Девушка поняла что дрожит. С какой-то лихорадочной горячностью она начала искать вокруг себя книжки, которые уже прочла. Таких не было. И в печку полетел медицинский справочник на французском. Надежда не знала французского и все равно не смогла бы его прочитать. И все же.

И вдруг сквозь вой ветра, сквозь треск книг в печи, сквозь память о старичке, в мысли Надежды ворвался смех. Чужой смех, холодный, злой. Но она смеялась, и никак не могла остановить себя.
- "Вот умора!!! Она бросила французскую книжку!!! Ну, вот просто огромная разница от этого!!!"
В бессилии девушка ударила кулаком о каменный пол. Что это с ней? Но смех не унимался.
- "Ну, ты действительно думаешь, что все это имеет смысл?!!! Что ты кому-то это расскажешь? Да на тебя же донос уже пишут! Вот прямо сейчас и пишут! Нет, еще скажи, что не знала! Ходишь каждый день мимо Феденьки-алкаша и не знала! Ну, раз не знала, так смотри!!!"

В смехе своем она - ветер. Она - холод. Это для нее хватают людей чекисты и увозят в своих черных воронках. Ну, то есть думают они, может, и что для блага страны и коммунизма, но на самом-то деле для нее! Именно она наслаждается страхом арестованных, которых выводят к ней иногда в одном белье. Именно она пьет последние капли их тепла, когда их казнят и сталкивают в расстрельный ров.

Она вылетает из своей комнаты и ныряет в соседнюю. Комнату того самого Феденьки. Войти туда ей совсем не сложно. Вот он, алкаш, беззубый, кривой, провонявший от самогона и нечистот. Но Надежда уже не только в его комнате, она в его мыслях.

Она  действительно часто встречала его, проходила не замечая. А он смотрел на девушку во все глаза. Не мог оторвать взгляд от такой молодой, красивой, недоступной. И не знал что сделать. Пока его собутыльник Ваня не подсказал ему. В пылу пьянки Ваня наплел Феденьке многое о том, что делают в подвалах НКВД с хорошенькими девушками, которые туда попадают. Правда это или нет - не важно. Важно то, что с этого момента в голове Феденьки поселилась Мечта.

Однажды он напишет на нее донос, напишет правильно, так, что ему поверят, что возьмут в разработку, что сделают с ней все! Да, это будут они, да не он, но СДЕЛАЮТ ВСЕ! И вот вечерами, такими как этот, Феденька жил своей Мечтой. Где-то в недрах своей комнаты он нашел оставшиеся от прежних хозяев дореволюционные журналы с неприличными картинками. Мечта, журналы и недописанный донос – вот и все, что было у Феденьки в промежутках между запоями, в такие моменты, как этот. Он хотел написать все идеально, так, чтобы не осталось никаких сомнений. Много раз он писал свой текст, перечитывал, выбрасывал, начинал сначала. Пол его комнаты был завален неудавшимися попытками. Но однажды, может быть, сегодня, он напишет донос как надо. И тогда он, ни минуты не сомневаясь, отнесет его в НКВД.

Что-то щелкает в мозгу Надежды и она снова в своей комнате, напротив буржуйки. Ей мерзко и страшно. Все это невозможно, но при этом она почему-то абсолютно уверена, что все, что она увидела - правда. Да и сама она теперь вспомнила, что Феденька всегда как-то странно смотрит на нее, когда она проходит мимо. И ведь действительно именно сегодня он может... Девушка попыталась вернуться к книжке, но чтение больше не доставляло ей радость.

И вдруг снова вернулся смех:
- "Ой, да брось ты!!! Несчастную из себя строишь! Лапки сложила, свечечку взяла и айда гробик выбирать!!! Да он еще не сегодня все отправит! А если бы и сегодня! Пока еще бюрократы будут его кляузу волокитить, месяц пройдет! Все что и нужно - ударить первой! Да написать не абы кому, а лично комиссару Холоду! Не знаешь как?!!! Ну так я подскажу!!!"

И помимо воли руки Надежды берут ручку, чернила и лист бумаги и начинают писать.

Комиссару НКВД второго ранга Холоду М.М.
От  медсестры городской больницы г. Ельнинска, Скворцовой Надежды Павловны.

Прошу принять меры!

Мне стало доподлинно известно о действиях моего соседа, Вьюнова Ф.Т., недостойных советского человека. Пользуясь связями, основанными на совместном употреблении алкоголя, он вызнает у сотрудников завода им. Кирова подробности рабочего процесса, производимой продукции и другие сведения, представляющие ценность для Советского Союза. Сведения эти он передает неизвестному мне мужчине, который расплачивается с ним журналами с содержанием, способным опорочить любого честного труженика. Журналы эти могут быть найдены в его комнате и являются неопровержимым доказательством его вины.

Считаю, что как гражданин Советского Союза, я не имею права скрывать подобные действия моего соседа и прошу компетентные органы разобраться и принять необходимые меры.

С гневом и преданностью,
Надежда Скворцова.

Перо ручки неожиданно колет ее палец, и капля крови падает на лист. Туда, где должна быть подпись. Но что-то тут же подсказывает Надежде, что этого мало: подпись тоже нужна. Настоящая. Без нее ничего не получится. И поставить ее нужно чернилами.

(2)

На следующее утро что-то заставило Надежду встать задолго до рассвета. Она врала себе, что не знает, что. На самом деле знала: ей нужно было посмотреть, как это будет.

Неслышно она вышла из своей комнаты и скользнула на лестничную клетку. Девушка замерла и приготовилась ждать. Но потом вдруг подумала, что ее здесь могут заметить, и всё это будет подозрительно и опасно.  Но тогда где?
Надя вышла из парадной. Напротив ее дома был небольшой сад, и там можно было спрятаться в кустах. Или за деревом. В ночной мгле никто не смог бы разглядеть там миниатюрную девушку. Особенно, если не стал бы специально искать. А кто будет ее искать?

Все началось перед самым рассветом, когда ночной мрак, пусть чуть-чуть, но начал рассеиваться. И по-своему, это было даже красиво. Большая черная машина, нарушая тишину ревом могучего двигателя, влетела на сонную улицу. Снежинки в свете ее фар сверкали как крошечные бриллианты.

Из машины вышли трое. Со своего места Надежда видела только кожаные плащи и шапки, но знала, что среди них должен быть один следователь и двое помощников. Трое вошли в дом. Девушка не могла видеть, что происходит внутри, но в ночной тишине она отчетливо слышала каждый звук. А воображение дорисовывало ей картину.
Шаги по лестнице. Один этаж, второй, третий. Они остановились этажом ниже Надиной комнаты. Заминка: следователь прищуривается, пытаясь в тусклом свете дежурной лампочки  разглядеть номер квартиры.

Проходит, кажется, целая вечность. Потом раздается громкий стук в дверь. Квартира отвечает охами и шаркающей, больной старушечьей походкой. Это Зоя Петровна, продавщица из бакалеи, догадывается Надежда. Не так уж она и стара, а со здоровьем у нее, и правда, неладно.

Зычный, уверенный голос: «Майор государственной безопасности Степан Сорока, открывайте именем Советского Союза».

Звук отворяющегося замка, скрип двери. Один из помощников грубо отталкивает Зою Петровну, чекисты идут в комнату Феденьки. План квартиры они изучили, куда идти знают точно.

Вновь зычный голос «Товарищ Федор Вьюнов, вы арестованы». Но вот в ответ вместо испуганного «за что?» несется лишь бессвязное «мммм…». Феденька в стельку пьян, и когда только успел. Звучит приказ вынести арестованного. Трое недовольны: тащить на себе пьяного сложнее и муторнее чем заломить сонного. Арестанта волокут по лестнице, кидают на заднее сиденье черной машины. Рев мотора, и машина срывается с места.

И лишь спустя десять минут: робкие шаги Зои Петровны, звук закрывающегося замка.

Всё. Закончилось. И Надежда вдруг поняла, что все это время она была в одной лишь ночной рубашке и домашних туфлях. Но странное дело: ей совсем не было холодно. Мороз стоял градусов, может быть, сорок, метель намела на ее плечах настоящие сугробы, а девушка чувствовала себя так, словно бы высунулась из окна уютным летним вечером. И от осознания этого ее вдруг обожгло стыдом. Как будто это было недостойно человека: не мерзнуть в лютый мороз. Как будто узнают соседи, и все, не отмыться от клейма всю жизнь. Быстрее, быстрее, пока не взошло солнце и кто-нибудь, не дай бог, не застал ее, Надежда пробралась к себе домой.

(3)

Рабочий день Степана Сороки, разумеется, на утреннем аресте не закончился. Теперь следовало отпустить домой дежурившего ночью сержанта госбезопасности Максима Иванникова и принять у него дела. К счастью, дел было не много. Около пяти подследственных и только один из них требовал внимания. Трофим Захаров, бывший крестьянин, не гнушавшийся в свое время, наемным трудом, а, следовательно, кулак. Теперь он заделался НЭП-маном. Но доказать ему Сорока собирался банду, а еще лучше, секту. С одной стороны, Захаров был верующим и врядли одиночкой. С другой - в городе давно уже не раскрывались заговоры сект. Сорока опасался, что вскоре это покажется странным. Но тут возникла проблема: Трофим оказался упрямым.

- После того, как Трошеньке, по вашему приказу залили в горло соляной раствор, он сидел в третьей камере, - бодро рапортовал Иванников, - пить не просил. Два раза пытался молиться.
- Ваши действия?
- Ну как, товарищ майор?- ухмыльнулся Максим, - раз просит своего бога о помощи, - пусть получит ответ, да погромче!

И демонстрируя каким, по его мнению, должен быть ответ, сержант со всей силы ударил ногой в железную дверь камеры. Раздался звон, от которого даже Степану захотелось заткнуть уши. Но, как он знал, дверь была устроена хитро, так, чтобы основная сила звука уходила внутрь, многократно отражаясь от стен…

Усилием воли (а ведь с каждым следующим разом оно давалось все тяжелее…), майор Сорока заставил себя представить, что чувствует сейчас Захаров.

Не первый в своем поколении труженик, он считал, что вправе ставить себя выше других. Так что коллективизацию он не принял ни сердцем, ни умом. Но и противиться не стал, решил найти себе какое-то место внутри советской  системы. А тут как раз подоспела политика НЭП-а. И откуда ж ему было знать, что на каждого НЭП-мана заведена специальная папочка в НКВД. И изучаются его повадки, его характер, его знакомства. И работающий над его делом майор только и ждет, когда содержимое папки совпадет с очередной раз поменявшейся линией Партии или просто с планом…

Так что когда его задерживали, Трофим ничего не понимал, как и многие силился объяснить что-то. Но Сорока не успел воспользоваться этим моментом. Слишком быстро чутье подсказало бывшему дельцу, кто перед ним, и что на самом деле происходит. И в отличие от большинства, он не испугался этого знания, а принял его со спокойным достоинством. Может быть, в этом ему помогла его вера. Этого Сорока понять не мог, сам он был искренним атеистом, но вот что такое стержень человека, не дающий ему сломаться, он знал хорошо. И именно поэтому чувствовал, что стержень Трофима не вечен. Еще вчера, на вечернем допросе, после нескольких бессонных ночей, стержень этот начал давать слабину. Оставалось только поднажать.

Уже четверо суток по приказу Сороки Трофиму не давали уснуть. Сейчас же на это наложилась и жажда. После соляного раствора подследственный чувствует себя так, словно не пил неделю. Сорока понимал, что это значит. Был у него в жизни похожий опыт, так уж получилось. Время в такие моменты растягивается, секунды превращаются в часы. Каждый звук отдается в мозгу ударом молота. Когда же сержант Иванников по приказу начальника, или просто для забавы, бьет в дверь, заключенному кажется, что он на целую вечность погружается в гремящий ад.

На секунду Степан представил, что это он сейчас сидит внутри. Что это в его голове громом отдаются удары Максима. И в глазах следователя сверкнула ярость: где-то в глубине его души израненная птица с размаху ударилась о прутья клетки.
Он вдруг представил себе, что сделал бы сейчас Степан Сорока образца 1915 года. Настоящий Степан Сорока. Пламенные революционер, играючи уходивший от царской охранки, он не принимал никакой несправедливости. Никогда он не отворачивался от честных людей и никогда не прощал подлецов. И не мог даже представить себе, что однажды пойдет против своей совести.

Для начала тот, настоящий Степан Сорока вытащил бы свой маузер и застрелил бы Иванникова. Застрели бы не спеша, он это заслужил. Его ведь ничего не заставляло идти в органы, даже корысть. Он мог бы стать неплохим рабочим, или даже инженером, и получать немногим меньше. Но он был здесь не из-за денег. Он пришел сюда по одной простой причине – ему нравилось то, что здесь происходит. А, следовательно, он – трус. И настоящий Степан Сорока сполна бы насладился страхом в его глазах и недоумением от того, что вчерашний начальник вдруг стал его палачом.

Потом Сорока открыл бы все камеры и выпустил заключенных. Дал бы им пару советов о том, как лучше спрятаться. Просто так, на всякий случай, даже если его и не станут слушать.

Потом – заперся в своем кабинете. По его расчетам у него была бы неделя до того, как его проделка стала бы известна центру и вызвала бы логичную реакцию. В неделе семь дней. Три из них Степан бы потратил, чтобы разослать свои последние бумаги, скрепленные печатью НКВД. Эта печать многое могла сделать, если применять ее с умом. Еще четыре – для того, чтобы скрыться.
В свое время тайная полиция немало погонялась за Степаном, да вот поймать не смогла. «Думаете, у вас получится лучше? Вы, мои любезные товарищи-коллеги, зоркие как кроты и храбрые как тушканчики?»

Он ничего такого не сделал. Даже рука не дернулась к кобуре. Настоящий Степан Сорока умер в феврале 1916-го.

Тот день начинался совсем спокойно. Степан пил недорогое вино в компании своего старого друга, Германа Шмидта. Герман Арнольдович, для друзей Гермес, был тогда совсем молодым врачом, впрочем, начавшим уже подавать свои первые признаки гениальности. Работал в Екатерининской больнице, изучал редкие болезни. Знакомы они были еще с детства – отец Гермеса лечил Сороку от кори.
 
Казалось, Герман был пьян, но именно в таком состоянии он думал лучше всего. Вот и сейчас: его тон, казалось, был все тем же развязанным, и шуточки все те же. Но Степан понял вдруг: на самом деле Гермес неожиданно стал очень серьезен. И хуже того: внимателен.

- Слушай, Стёпка, как-то мне не нравится твой цвет лица. Что-то напоминает… Знакомое что-то. Будь добр, зайди завтра, сдашь пару анализов, я буду спокоен, что с тобой все в порядке.
- Еще чего! В другом месте себе подопытных кроликов ищи. К тому же завтра за мной может быть хвост. Он тебе точно в больнице нужен?
- Друг мой Сорока… Птица ты неизбежной революции… Есть такой медицинский факт, для того чтобы свергнуть тирана нужно быть живым. У мертвых это, знаешь ли, плохо получается… А еще бы лучше и здоровым. В общем, не дури. Оторвешься от своего хвоста и приходи.
- Да ну тебя…

Но Степан пришел. А потом пришел еще раз. И еще. И с каждым разом анализы становились все сложнее, а Гермес мрачней. И восемнадцатого февраля поставил диагноз.

Болезнь называлась промиелоцитарный лейкоз. В той форме, в которой она обнаружилась у Степана, она убивала не очень быстро, где-то за год. Но убивала. И лекарства от нее не было. То есть, почти…

Гермес угадал ее на ранней стадии именно потому, что работал над ее изучением. И у него были идеи, как эту болезнь, не то чтобы вылечить, задержать. Но идеи эти были, скажем так, экспериментальные. Чтобы до вести их до ума нужно было много работы. И денег. А с деньгами в военное время было туго.

И именно в этот день Степан Сорока принял свое решение. Он сказал себе, что в последний раз сыграет в кошки-мышки со смертью. Но в этот раз сторону смерти будут представлять не клоуны из тайной полиции, а полномочный ее представитель, имя которому промиелоцитарный лейкоз.

Все что происходило со Степаном дальше, было лишь следствием этого решения. Ему нужно было жить в одном городе с Германом. У Гермеса должны быть необходимые ресурсы для его работы. Кстати, он должен быть жив и свободен. И при этом Степан должен лечиться у него напрямую и не вызывать этим лишних вопросов.
В реалиях молодого Советского Союза это значило следующее. Гермес – заведующий городской больницей. В каком-нибудь неприметном маленьком городке, например, в Ельнинске. Степан живет там же и обладает достаточной властью, чтобы все это обеспечивать. И ходит к главврачу, когда ему вздумается. Такую власть Сорока мог получить лишь в НКВД.

А все остальное было уже так, следствием следствия. И то, что Степан никого сейчас не застрелит, и то, что Трофим будет сидеть в своей камере и вскоре подпишет все что нужно, и так далее.
 
(4)

День Надежды не задался. Впрочем, девушка догадывалась, что так оно и будет. К сожалению, судьба не выбирает время поудобнее, чтобы явить свой лик. Всем ее утренним приключением, о которых она старалась думать как можно меньше, суждено было выпасть именно на тот день, когда на Наде висело ночное дежурство.
Но и обычная рабочая смена принесла свои сюрпризы.

В самой середине дня ее застал вызов к заместителю главврача по режиму и политической информации, в народе – замполиту. Толстый и низенький человечек, звать которого, как все знают, Петр Андреевич Макаров ждал ее в своем кабинете. Пригласив медсестру сесть он, как будто нехотя оторвался от своих бумаг и начал.
-Таак, Надежда Скворцова… Здравствуйте. Как ваши дела, хорошо ли ночью спали?
Надя вдруг физически почувствовала, как ее кольнул страх «откуда он знает?!!!». Но тут же другой голос внутри нее, спокойный и холодный ответил «а что,
собственно, такого знает?» И девушка решила держаться нагло.

- Нет. Очень плохо спала. Вы же видите, какой мороз стоит. А дров нет почти. Завернулась в три одеяла, но все равно то и дело от холода просыпалась.
- Хм… А больше вам, значит, ничего не мешало.
Надежда отрицательно покачала головой
- Должно было?

Замполит открыл ящик стола, достал оттуда газету и протянул Надежде: «читайте».

«Ни для кого не секрет, что два месяца назад здание Путиловского завода в Москве потряс страшный взрыв, вызванный перегрузкой котельных. Один из рабочих был ранен. И главное: работа завода остановилась на долгий месяц, ставя под удар исполнение плана по производству шин для комбайнов, так нужных нашей сельскохозяйственной промышленности.
Следствие по этому инциденту началось незамедлительно и вот теперь оно принесло свои плоды! Во вредительстве сознался старший инженер Шульман и еще пятеро подкупленных им рабочих. Действуя на деньги британской разведки, они должны были стать частью сложной схемы, целью которой было разрушить социалистическое сельское хозяйство и добиться повторения голода 1932 года. Узнав о результатах следствия, коллектив завода в едином порыве осудил вредителей и потребовал от суда выбрать им наказание в виде смертной казни. »

В последний год заметки о вредителях появлялись в каждом втором номере. Но какое отношение это имело к Надежде?

Дочитав статью, девушка вопросительно подняла глаза на Макарова. Ей вдруг вспомнилось, как однажды в кино она смотрела фильм про американских ковбоев. На экране изнеможденный человек полз по мертвой прерии. А в небе над ним уже начинали кружиться стервятники, терпеливо ожидая своей добычи.

И замполит Макаров вдруг показался ей таким стервятником. Маленький, лысый, потеющий, кажется, каждой порой своего жирного тела, он выглядел омерзительной птицей, что нарезает над ней круг за кругом. И следит, размышляя «не пора ли уже?»

- Все мы читаем такие заметки, - сказал он, - и нам всегда кажется, что это не про нас. Что все это где-то далеко, в Москве, в Рязани, в Киеве, наконец. Но уж в нашем-то уютном Ельнинске ничего подобного быть не может.  Хорошо бы, конечно, чтобы это было так. Но нет: все-таки может. И что самое печальное, вредителем может оказаться любой из наших знакомых. И когда случится что-то подобное, например, когда НКВД заберет вашего соседа, выявив его еще до того, как тот совершит непоправимое зло… Так вот, если такое случится, перед тем, как решать, как к этому отнестись, я хочу чтобы вы задумались о том, что пострадать могли бы и вы. Взорвалась бы котельная, обогревающая именно вашу больницу. Или что вредитель подменил бы на яд таблетки, которые именно вы даете больным. И вы по незнанию вместо лечения, обрекли бы пациента на смерть.

Внутри себя Надежда даже усмехнулась «Ага! Так вот оно, что. Это он предлагает мне представить, что бы сделал со мной Феденька, если бы утром его не забрали. Представляем, от чего же. Очень даже хорошо представляем… »

Но нужно было держать маску. И она сказала, как можно более искренне.
- Я понимаю, от каких опасностей хранят меня органы. И я очень благодарна им за их сложную работу. Правда.

И видение стервятника вдруг рассеялось. Макаров снова стал обычным смешным лысеньким человечишкой.
- Вот и хорошо…, - сказал он как будто сам себе, - Вот и славно. Вы меня простите, вы, наверное, обедать шли. А я вас отвлек. Могу, разве что, чаю предложить, если хотите…

И вот после всего после этого, Надежде предстояло еще и ночное дежурство.
К счастью в больнице в это время было на удивление мало пациентов и совсем немного тяжелых. Одну за другой медсестра открывала двери палат, но за ними все было спокойно. Больные мирно спали.

Это случилось ближе к концу обхода. В одной из палат на угловой койке лежала старушка. Звали ее Родионой, а фамилию девушка запамятовала. Она лежала здесь уже давно, возможно с осени. К ней уже привыкли и  считали чем-то вроде предмета обстановки. Но в этот раз лишь взглянув на нее, Надежда поняла: назавтра она умрет. Нет, не в ее дежурство, скорее ближе к полудню, может быть в час дня. Но – умрет.

Надежда поняла это мгновенно, не задумываясь. Ей не нужно было смотреть на позу пациентки, слышать ее дыхание, щупать пульс. Каким-то новым, шестым чувством она «увидела» как тепло тела, тепло самой жизни покидает старушку, растворяясь в окружающем пространстве. И еще показалось: стоит прикоснуться к умирающей, и можно впитать это тепло. Забрать себе.

Надежда пришла в себя уже в коридоре. «Ведь если смотреть на вещи объективно, ничего же не случилось, правда?». Ничего, на что бы инструкции предписывали реагировать. Так что нет смысла что-то делать, или звать кого-то. А даже если и был бы в больнице врач, которого Надежда могла бы позвать на помощь, что бы она ему сказала?

«И он бы в любом случае не смог ничего изменить»  подсказало ей что-то из глубины души.

Закончив обход, Надя сидела в дежурной и пыталась не уснуть. А было это ой как не просто. Все события дня как будто разом упали на нее, клонили ее голову вниз пудовым грузом.

Наверное, она все-таки задремала, потому что когда на ее плечо легла рука, девушка чуть не подскочила от неожиданности.  Но когда за рукой последовал голос, Надежда вдруг почувствовала, что теперь, наконец, все будет хорошо.

- Надя, здравствуй. Ты не против, если я присоединюсь к твоему дежурству? Мне не спалось и я подумал, что неправильно это, ты сидишь здесь одна на всю больницу. Пусть лучше у тебя будет врач на подмоге.

Надежда под столом ущипнула себя, чтобы убедится, что это не сон. Антон всегда был таким… Он всегда приходил на помощь именно тогда, когда был нужен. Девушка вдруг вспомнила, как совсем еще молодой и неопытной она попала в эту больницу. Однажды на глазах у Антона она пятнадцать раз подряд не могла попасть пациентке в вену, чтобы забрать анализ крови. Антон тогда взял анализ сам, причем с первого раза. Он никому не сказал про Надину оплошность, но вечером разыскал ее и провел около часа, объясняя некоторые тонкости этой процедуры. И таких случаев был далеко не один…

- У меня тут кофе есть, настоящий, из Южной Америки, - сказал Антон, доставая блестящую банку, - представляешь, в нашей глуши и из Америки. Пациент подарил.

Вдруг он пристально посмотрел на девушку.
- Знаешь что? Мне не нравится, как ты выглядишь. Совсем. Это уже не называется «усталость», это называется «переутомление». Считай, что я поставил диагноз и дал тебе больничный до утра. Не бойся, я подежурю за тебя и разбужу за час до того, как кто-то еще придет в больницу. Так что проблем не будет.

Надежда хотела что-то возразить, но сил совсем не оставалось. Она просто не смогла сопротивляться, когда заботливые руки уложили ее на диван и укрыли одеялом. Она еще помнила, что нужно, наверное, поблагодарить Антона, но сознание уже проваливалось куда-то. Куда-то где было необычайно хорошо, и где все странные и мрачные события дня уходили прочь.

Девушка уснула, и ей снилось лето.

(5)

Фёдор Терентьевич Вьюнов оказался для следователя сущей находкой. Он, казалось, страстно желал утопить всех, кого хоть мельком знал. Нужно было лишь чуть-чуть направлять его, чтобы вместе с другими он не забывал оговаривать и себя.

- Итак, вы утверждаете, что в разговоре с вами, ваш собутыльник Иван Тяпов нелицеприятно высказывался о начальнике службы снабжения Аркадии Рязове? Не могли бы вы уточнить, когда именно, при каких обстоятельствах этот инцидент имел место, и какие именно выражения использовал Тяпов?

Хитренький огонек зажегся в глазах Феди

- А как же? Я же вам говорил, что Ванька – тварь? Тварь жидовская. К нему приходишь полушку одалживать, а он ни в какую, дескать будет зарплата, тогда и приходи, а в долг – фигушки. А когда еще та зарплата будет. Я говорил ему: заплатишь еще. А он смеется, не верит, думает, сухим всегда будет выходить. Так вот, слушайте! Все про него расскажу, вы только записывайте. Числа так двадцатого ноября, стояли мы, значит, в очереди к открытию магазина. А магазин-то закрыт, хоть час был, вот вам крест, уже девятый. И тут машина мимо проезжает, а Ванька на нее так взъелся, аки собака бешенная. «Ты, мол, знаешь, кто это едет? А это Аркашку Рязова везут. Они вчера весь день праздновать изволили. А бумажки на работе подписать забыли. Теперь вот весь магазин на ушах стоит. Водку-то им привезли, а бумажки-то нет. Потому они ее и не выдают. Сволочи. Буржуи новые. Баринами себя возомнили, как только до власти дорвались…»

- Ну а вы-то что? Отвечали что-то? – устало обрывал его следователь.

- Ну и я, да… Припомнил как начальник магазина пьяный пришел, полки перевернул и все, что для нас, простых людей заготовлено было, к собачьим чертям об пол разбил. А что не разбил – списал себе потом в личное пользование. Федотов его фамилия. Тоже, кстати, знаете ли, тот еще тип! Я вам про него такого еще рассказать могу…

- Обождите минуту. Давайте сначала внесем в протокол этот эпизод. Так положено. А про Федотова вы мне расскажете потом.

И Сорока записывал: «20 ноября мы с моим собутыльником Иваном Тяповом в общественном месте (очереди в магазин) проводили антисоветскую агитацию, сравнивая членов партии и ответственных работников с дворянами и представителями иных эксплуатирующих классов. С моих слов записано верно. Федор Терентьевич Вьюнов.»

- Подпишите, пожалуйста.

Феденька подписывал не глядя, будто сгонял со стола назойливую муху.
- Это все еще ерунда, а вот этот случай как вам?

Все шло как по маслу. Вьюнов давал полезный материал непрерывно, успевай только составлять протоколы. И все же Степану было не спокойно. Потому что в то время, как Сорока-следователь легко вершил свои дела, Сорока-человек никак не мог поставить себя на место подследственного. Казалось бы, чего тут сложного: протрезвев, он злился на всех и вся. Следователя воспринимал не как угрозу, а как инструмент, чтобы отомстить за все свои истинные и мнимые обиды. Отомстить он хотел всем и каждому, и желание мести полностью перекрыло у него любое чувство опасности и самосохранения. Все просто. Но дело в том, что понимание это так и осталось для Сороки пустыми словами. У него не получалось «поменяться с Феденькой местами». Не получалось представить, что это он сейчас сидит напротив и сдает чекисту всех своих знакомых без разбора и себя заодно.

И значить это могло одно из двух. Либо Феденька был существом, настолько чуждым Степану, что ни при каких обстоятельствах Сорока не стал бы таким, либо… Либо он наконец-то втянулся. Научился не воспринимать своих жертв как людей. Стал похож на сержанта Иванникова и других своих коллег-товарищей. И от одной возможности этого становилось тошно.

- А этот отравитель, представляете, сидит себе и смотрит на меня своими глазенками. Добрыми-добрыми такими глазенками.

Слово «отравитель» вырвало майора из его мыслей. Подумать, кем он стал, он сможет и позже. А допрос все же нужно вести, и притом сейчас.

- Отравитель, говорите?
- Ну да, врачуга этот в больнице. Антон как-его-тамович. И фамилия дурацкая на «З». Вместо того чтобы живот мне лечить дает мне какую-то микстурку и приговаривает еще «вы только после нее алкоголь не употребляйте, а то последствие может быть такое, что лекарство ядом станет». И смотрит добро-добро. Ну нет, говорю, шиш тебе. Нашел дурака, яд твой пить. Все про тебя расскажу. Ты у меня за всех заплатишь, за всех, кто микстурку твою выпил.

«Да, и так тоже бывает», - подумал про себя Сорока. Но «отравитель» - это было очень интересно. Именно этого-то и не хватало ему для завершения плана. А если удастся из этого еще и организованную группу составить, считай «перевыполнил».

(6)

И снова Петр Макаров казался Надежде стервятником. Но в этот раз что-то изменилось. Как будто он больше не сидел на дереве, ожидая, когда человек перед ним перестанет дышать. Нет, теперь он черным крестом реял в безоблачно-синем небе, мрачным знамением предвещая беду. Беду, которую и сам не в силах был отвести.

Взяв из шкафа рюмку и бутылку водки, Макаров молча поставил их перед Надеждой. Наполнил.

- Выпейте.

Девушка посмотрела на него большими испуганными глазами. Но замполит был непреклонен.

- Выпейте. Так надо.

Не зная, почему она это делает, Надя повиновалась. Водка была горькой. Спокойнее не стало, наоборот, стало еще страшнее.

- Надежда Павловна, вы помните наш предыдущий разговор? – начал Макаров, как будто с трудом подбирая слова. – Полагаю, что да, помните.

- Так вот, нужно понимать, что предатели, идущие в услужение враждебным странам, бывают очень коварны. Иногда они подолгу прикидываются нашими друзьями. Обзаводятся знакомыми, теми, кто их любит. А все лишь для того…

Петр Макаров вдруг оборвал себя на полуслове. Какое-то время молчал. А потом выпалил

- Антон Звонарев арестован. Работа на британскую разведку. Отравительство под прикрытием медицины.  Только, пожалуйста, не надо думать, что это какая-то ошибка. У меня самые точные сведения… Нет, не ошибка. Я знаю, что вы были с этим человеком близки. Но просто примите тот факт, что Антона больше нет.  Так будет лучше для вас же.

Смысл сказанных слов доходил до Надежды медленно, как будто через какую-то пелену. Антона нет? Как это, нет?

А Макаров все продолжал свои утешения, потихоньку накручивая себя.
- Поймите же, того Антона, которого вы знали, или думали что знали, никогда и не было. Он просто играл такую роль. Втирался к нам всем в доверие, чтобы под этим прикрытием творить свои грязные дела. Да такой человек просто недостоин нашего сочувствия! Недостоин жить среди нас!

И тут в глазах Надежды сверкнула ярость. «Это Антон-то недостоин?», «Недостоин жить среди таких людей как ты, толстенький злобный стервятник?  И ты еще пытаешься этим меня утешать? Меня, любимицу самого комиссара Холода? Ты, червь, сам недостоин жить среди нас»

И в этот момент ярость Надежды превратилась вдруг во что-то еще. Она неспешно встала со стула и осмотрела Петра Макарова пристальным взглядом с ног до головы. И под этим взглядом стервятник-замполит вдруг замолчал и как-то сжался. Как будто стараясь стать меньше, чем он есть на самом деле.

И Надежда поняла вдруг, что не нужно больше подсказанных ветром текстов доноса, капелек крови, всех этих детских игрушек. Лишнее. Она – любимица комиссара Холода. По одному ее слову тысячи усердных рук напишут все как надо, и докажут, оформят, заверят самыми крепкими печатями. И незамедлительно приведут в исполнение. Ей же достаточно сказать лишь слово. И она его скажет.

-  Вы только что говорили об Антоне и о том, как он играл свою роль, рассчитывая сбить меня с толку. Вы надеялись, что я не пойму, Кто здесь втирается к Нам в доверие, чтобы творить свои дела. Кто здесь настоящий враг Советской Власти.

Надежда сделала шаг вперед и Петр Макаров попятился. Ткнулся спиной в стену. Задрожал.

- Я заявляю, что вы, именно вы являетесь частью заговора, направленного на свержение коммунистического строя!

Сильнейший порыв ветра вдруг выбил окно в комнате. Метель хлынула внутрь, и все, от люстры до ковра заблестело  холодным белым снегом.

- Действуя сообща с заведующим больницей Германом Шмидтом, начальником материального отдела Игорем Рублевым и неустановленным кругом иных лиц, вы провозили в больницу сильнодействующие отравляющие вещества, чтобы под видом лекарств прописывать их членам коммунистической партии. Ваш расчет был на то, чтобы медленно отравить правление города и списать все на естественное течение различных болезней. Для того чтобы прикрыть свои действия вы даже заручились поддержкой предателей из местных органов НКВД, а именно, - девушка запнулась на секунду, у нее не было там знакомых и она не могла назвать ни одной фамилии. Но внутренний голос тут же подсказал: «помнишь того следователя, что приходил за Феденькой, его и называй» - а именно майора Степана Сороки. Вы надеялись, что все это избавит вас от подозрений. Вы ошиблись. Зоркое око государственной безопасности видит все. Ваши злодеяния не останутся безнаказанными.   

(7)

Гермес сидел перед Сорокой на табуретке с видом человека, который уже понял, что с ним случилось, но еще не осознал. На языке у него явно вертелись какие-то колкости, вроде «Опаньки, и ты Брут, однако не ожидал», но он себя сдерживал. И все-таки в глубине души он все еще воспринимал Степана как своего друга. Объективно говоря, этим нужно было пользоваться.

- С учетом того, что я на тебя получил, - Степан начал осторожно, чтобы не спугнуть краткий момент доверия, - я не могу просто взять и сжечь все это в печи к чертовой матери. Все что я могу – это так или иначе квалифицировать твои действия. Так что давай, чтобы не опираться на писанину твоих недоброжелателей, ты мне расскажешь свою версию и мы ее и возьмем за основу.

- Прости, но откуда ж мне знать, что рассказывать, - усмехнулся Герман, - я же, в отличие от тебя, не знаю, кто на меня настучал.

На самом деле, в этом-то и была проблема. Сорока и сам этого не знал. На Германа не поступило никакой конкретики, только лишь весьма туманный текст приказа, который сводился к «Расстрелять как отравителя, эпизод и детали выбрать по своему усмотрению».

- Точно ты этого знать не можешь, согласен, - усмехнулся Степан, - а догадаться? Неужели идей нет?

В былые годы Сорока именно такими интонациями подначивал своего друга. Как многие гениальные люди, Гермес просто не мог смириться с тем, что способен до чего-то не догадаться. И он заглотил крючок.

- Ну и вопросы ты задаешь, товарищ следователь… Я шуточки про советскую власть с кем попало не шучу, ты меня знаешь… Ну хорошо, пусть это Ляпин будет. У него недавно мать умерла, считай у меня на руках. Он мог решить, что я ее плохо лечил, с него станется. Грустная история. Там реально сложный случай был, я его так до конца и не понял, даже после вскрытия.

Ляпин был главой городского комитета по печати. Абы кто у Гермеса не лечился… Если думать логически, этого хватало. Нужно было сделать так, чтобы Герман подписал протокол с врачебной ошибкой. Потом допросить Ляпина, получить показания, что ошибка была намеренной. Мотив – ненависть к советской власти и революции, прервавшей столичную карьеру врача. Если думать логически…

Но что-то мешало Сороке думать логически. Какая-то дурацкая фраза, совсем глупая. Степан сосредоточился, чтобы отогнать ее, но вместо этого вдруг услышал свою мысль: «какая теперь разница?». Короткая фраза, всего из трех слов. Но она становилась все громче, пока не заполнила все его сознание. «Какая. Теперь. Разница.». Где-то в душе майора птица вновь безнадежно ударилась о прутья клетки. И прутья вдруг поддались. Птица вырвалась на волю.

Наверное, Степан отключился на несколько минут. Потому что когда он очнулся, Герман уже не сидел на табуретке, а склонился над ним, осматривая заботливым взглядом.

- Похоже на предобморочное состояние. С кратковременной амнезией. Странно. Откуда это у тебя?

Степан смерил врача холодным взглядом
- Садитесь, подследственный. – потом, покопавшись в столе, продолжил, - Значит так. Работу свою ты потеряешь. Имя тоже. Семьи у тебя и так нет. Вот документы на Никиту Пашкова. Фотография не твоя и она вздорного качества. Но так и надо, если показывать уверенно, никто ничего не замечает. Знаем, проверяли. Сегодня в три-пятнадцать поезд до Иркутска. Заходишь домой, берешь деньги и самое необходимое и уезжаешь. Дальше по обстоятельствам. Используй свой ум.

Теперь взгляд Германа стал обеспокоено-ироничным.
- Похоже, что все-таки амнезия. Причем с некоторыми симптомами шизофрении. Ты совсем забыл, Сорока, революция закончилась. Победой трудящихся. И это ты был подпольщиком, Птица. Ты, а не я. И, да, это все было не вчера, это было давно. Я, если ты упустил, староват слегка для таких дел.

В ответ на это Степан расстегнул кобуру и вытащил табельный маузер. Он аккуратно снял его с предохранителя, а потом вдруг резко направил на друга.
- Слушай внимательно! Ты. Сделаешь все, как я сейчас сказал. Встанешь. Зайдешь домой. Соберешь вещи, быстро. Купишь билет. Уедешь. И если ты, вдруг, этого не хочешь, то я пристрелю тебя сам. Пристрелю, как буржуазную собаку.

Когда Сорока прогонял своего друга, он не понимал, зачем делает это в такой спешке. Он еще не знал, что будет завтра. Только какое-то предчувствие подсказывало ему, что времени мало.

А завтра случилось вот что:

Облака разошлись, и метель закончилась. И пусть стало еще холоднее, над городом светило солнце.  И по дороге на работу Сорока, впервые за долгие годы, вдруг остановился, посмотрел на светило в упор и усмехнулся нагло и зло. А на работе его ждал сюрприз. В Ельнинск нагрянула комиссия из столичных офицеров НКВД. И у комиссии этой на счет майора Сороки был совершенно определенный приказ. Если отбросить всю волокиту и бюрократию, этот приказ гласил, что Сорока не умрет от промиелоцитарного лейкоза.

Эпилог

Холод и страх превратили этот город в скопище отдельных домов. Люди почти не выходили на улицу. Солнце, светившее в небе, как будто насмехалось над Ельнинском. Несмотря на полдень в воздухе стояла морозная дымка. И на этом холоде дым из окон домов, где сжигали последние дрова и книги, превращался в холодные ледяные кристаллы, сверкавшие под солнцем холодным огнем.

Теоретически, приезд чрезвычайной комиссии из столичных органов должен был держаться в тайне. На самом же деле все про это знали. По сути своей Ельнинск был большой деревней, а в прочем даже и не такой уж большой.

Знали люди и то, что из своего состава комиссия сформировала тройку. Все открытые ранее дела были спешно завершены одним и тем же приговором – расстрелом. Той же монетой заплатили и старым хозяевам казенного дома, впавшим вдруг почему-то в немилость. И многим другим, чьи грехи перед советской властью были вдруг раскрыты и строго наказаны.

Завершив все эти дела, комиссия в спешке покинула город, поручив начальнику воинской части, немолодому уже полковнику Усачеву завершить все необходимое. И вот тут вышла некоторая неувязка. Смерзшаяся от лютых морозов земля отказалась принимать тела покойников. Ничто ее не брало: ни лопата, ни мотыга, и не было решительно никакой возможности похоронить убитых.

После нескольких безуспешных попыток выкопать братскую могилу, Усачев сдался и приказал скинуть тела в ров рядом с частью. Бойцам же своего подразделения сказал охранять покойников и не подпускать к ним посторонних – на случай если найдутся охотники полюбопытствовать в этакий мороз.

Надежда не боялась мороза. «Бойцов» не боялась тем более. Она даже не стала как-то особенно тепло одеваться, так, накинула свой тулуп, чтобы не вызывать лишних вопросов. Она уже не удивлялась всему этому, просто принимала как данность. Ей нужно было туда, к этому рву. Она еще не понимала, зачем, но чувствовала – нужно.

Найти его не составляло для девушки никакого труда, он как будто бы манил ее, звал каким-то неслышимым голосом.

Мертвые люди лежали в том, в чем их взяли, лежали уже не первые сутки. Наверное, они давно уже должны были превратиться в глыбы льда. Но Надежде казалось иначе: ей чудилось, что в каждом убитом, где-то внутри, все еще оставалась частичка тепла. Чего-то, что грело его при жизни.

Она нашла среди тел «своего» Антона, присела рядом с ним и нежно взяла за руку. И девушке вдруг показалось, что тепло его тела, или что-то похожее на тепло, начало перетекать к ней. Нет, Антон не любил ее, как Надежде когда-то казалось. Он любил всех. Он просто не мог пройти мимо, когда знал, что кому-то рядом плохо. Или сложно. Или просто нужна помощь. Когда его расстреливали, один из солдат, выполнявших приказ, вдруг зашелся кашлем. И по этому кашлю Антон вдруг понял, что у парнишки туберкулез, и он сам об этом, скорее всего, не знает. Антону вдруг захотелось как-то помочь, выписать рецепт, направить на отдых… Но солдат уже справился с приступом и не было никакого времени даже чтобы просто сказать что-то.

Надежда бережно опустила руку Антона и прикоснулась к тому, кто лежал рядом. Это был Петр Макаров, тот самый замполит, что еще недавно казался ей жутким стервятником. Маленький, слабый человек, он почти ничего не умел в этой жизни. Но у него было трое детей, и их нужно было кормить. Потому он и согласился на свою работу – собирать информацию о сотрудниках больницы и пациентах и передавать ее чекистам. Ему очень нравились люди, среди которых он работал. Особенно такие как Антон и Герман Арнольдович, те, кто умел спасть чужие жизни, менять судьбы других людей к лучшему. Его трудно было назвать верующим человеком, но он молился иногда «Пронеси эту чашу мимо меня. Пускай что-то такое случается где угодно, но только не в моей больнице. Пусть мне не придется писать донесение, которое навлечет на кого-то беду».

Много их здесь было, несколько десятков. Были здесь и те трое, что приходили однажды за Феденькой. И если в глазах двух из них стоял страх, то на лице следователя (Надежда запомнила его фамилию, Сорока) почему-то застыла презрительная ухмылка.

Сам Феденька тоже лежал рядом. Надежда подсела к нему и начала жадно пить. Пить его похоть, его трусость, его ненависть к каждому, на кого ложился его взгляд. Но даже и в его душе, где-то глубоко, на самом-самом дне, все же было что-то хорошее.