Валентина

"Мечтайте о великом: лишь великие мечты в силах затронуть людские души"
Марк Аврелий

ЧАСТЬ I. Деловой подход

Глава 1


   Занятия в пединституте только что закончились. Совсем недавно прозвенел звонок, известивший об окончании последней утренней пары лекций. Студенты биофака не спешили покидать стены института или бежать в буфет. Не разбрелись они и по институтским кабинетам, лабораториям, библиотекам, чтобы там вновь и вновь ожесточенно накинуться на науки, настойчиво продолжать грызть их твердый, загадочный гранит. Они собирались в своей самой большой аудитории, которая нередко служила им актовым залом. В праздничные дни и на вечерах отдыха, после того как выносили столы и стулья, аудитория превращалась в танцевальный зал, призывно звучащий бодрой, развлекательной музыкой, расцвеченный беспечно молодыми, зачастую довольными лицами, нередко счастливыми или просто безответственно кокетливыми. Не смотря на то, что война недавно совсем закончилась, еще не все было восстановлено и построено, студенты жили мирной и интересной жизнью. Намечалось профсоюзное собрание, которое обещало быть долгим, на повестке был отчет о работе во время трудового семестра летом.
   Настроение студентов можно было сравнить с настроением прилежных старшеклассников во время большой школьной перемены, когда они, с признаками взрослой солидности, чинно радуются передышке в учебе, но не забывают и о том, что вскоре им предстоит новый, упорный, сложный труд.
   Казалось, что свободных мест уже нет, но продолжали прибывать и растворяться в толпе неторопливые студенты, привыкшие опаздывать на общественные собрания. Оживление в аудитории постепенно нарастало и стало походить на начало рядового, приглушенно гудящего, праздничного застолья, где неорганизованный шум создается нечеткими шорохами, нечаянными стуками и сдержанными разговорами вполголоса.
   Группа подружек, в несколько человек, раньше других студентов занявшая самый дальний угол аудитории, незлобливо, как это принято у многих женщин, не преминула посплетничать в своем узком кругу.
- Профорга Валю Веренину, - словно между прочим, однако не без вкрадчивости, начала одна из них, русоволосая остроносенькая, с модной прической студентка, - в определенной степени можно назвать симпатичной, - она сознательно говорила полушепотом, чтобы ее не было слышно вне круга, рядом с ней сидящих ее подруг.
- Однако предвижу, - не сомневалась девушка, - тут некоторые будут спорить со мной. И это - вполне объяснимо, - студентка хитро устремила вдаль свои большие, медово-карие глаза, - если говорить откровенно, - Валю Веренину, - продолжала она, - по-женски обаятельной назвать нельзя. Нет в ней ни специфической женственности, ни лукавого продуманного кокетства, ни интригующей парней о себе недосказанности, то есть того, что делает любую женщину, даже совсем некрасивую, даже в преклонных годах, загадочной и, в какой-то мере, по-своему обольстительно приятной.
- Почему, Рита, внешность Вали тебя интересует? - не поняла подружка, - невыдающаяся у нее внешность, конечно, но все-таки ничего.
- Валя Веренина всегда на виду, - поэтому для меня она интересна...
- А я считаю Веренину внешне очень даже приятной, - непоколебимым тоном, словно подводя итог своим мыслям, произнесла Ася, студентка с ясным, светлым взглядом. Голос у нее был уверенный, чуть трубный, ей трудно сдерживать его, чтобы он не звучал на весь зал. - И многие, я в том числе, находят ее во всех отношениях обаятельной. Как можно внешность отрывать от души? Не понимаю. Притягательность Вали в том, что она никогда ни в чем не фальшивит, - выражение лица говорящей было совершенно неподкупным, а голос твердым, - Валя Веренина относится ко всем своим делам и к людям всегда продумано разборчиво, не предвзято, с желанием распознать правду и, если необходимо - помочь. Она умеет тонко, глубоко постичь человеческую душу. Только за эти качества ее можно считать красавицей. Я не люблю девчонок пусть с хорошеньким лицом, но пустых внутренне, одетых под попугая.
   Ася была одета в строгий, простой, подчеркивающий решительность характера костюм. Она искренне считала девиц с половинчатыми суждениями и с таким же неопределенными взглядами на жизнь и на многое другое, с побрякушками на руках, на шее и в ушах попрыгуньями и вертихвостками.
- А их продуманное кокетство мне кажется, извините, даже обезьяним, смешным и не нужным, - сделав такое резкое заявление, Ася посчитала тему о женской красоте исчерпанной, и широко открытым, невинным взором уставилась в пространство перед собой.
- Не любишь украшения? - обиделась Рита, - это потому, что в тебе нет художественного вкуса, - продолжала обижаться она. В ушах у нее игриво, как крохотные всплески солнечного света, поблескивали золотые серьги, а на левой руке, на безымянном пальце гнездился витой позолоченный перстень с сочно красным камнем.
- Я, например, замуж пойду только за того мужчину, - капризно, с заносчивостью продолжала Рита, - который сможет подарить мне именно дорогое, особо изысканное, обручальное кольцо. - Слово «кольцо» она сказала со смаком, - За ничего не умеющего, в том числе достигать в жизни благ и успехов, недотепу замуж выходить не собираюсь.
Рита знала цену своей довольно приятной внешности.
- Значит, в супружестве ты ищешь лишь роскошь и удобную для себя жизнь? - Опять отозвалась Нина, считавшая Валю Веренину без сомнения симпатичной, - истинная любовь - неоспоримое достояние. Ее не купишь ни за деньги, ни за драгоценности, ни за что либо-другое. А молодость - красива сама по себе, без всяких дорогих подделок.
   Речь Нины, как и подобает будущему педагогу, не предполагала возражений.
- Художественный вкус, конечно, важен, но он проявляется и в обычной одежде, поведении, и не обязательно должны быть украшения. Или не так? - Спросила она.
- Любовь... - Рита усмехнулась и с ускользающей иронией довольно мудро продолжала. - Ты, Нина, сейчас это слово произнесла с высоким пафосом! И суждениями на этот счет с нами откровенно поделилась. По-моему любовь всегда предназначается лишь для ее достойных! – с ударением на слово «достойных» продолжала Рита. – А коли назвался мужем, я так думаю, - философствовала далее Рита, тут уж разговор о любви ни к чему, тут на первый план встают обязанности перед семьей. Сумеет мужчина подарить своей невесте ценное кольцо - можно надеяться, что позже он и свою семью сможет в достаточной мере материально обеспечить. Бытовые неурядицы не создают крепкой семьи.
- Разумеется, я согласна, - сказала Нина, что понятие «достойны любви» существует. Требования в этом вопросе обязательно должны соответствовать внутренней сущности того, кто требует. Все зависит от его интеллекта, эмоциональной воспитанности и от духовности, конечно. Но сводить все в любви лишь к материальному достатку – кощунство над божественным понятием «любовь».
- У меня уровень интеллекта не ниже, чем у всех здесь присутствующих. Рите, пересказывающей слова своей мамы о семье и о любви, показалось, что сейчас в ее интеллекте сомневаются, - и все эти разговоры об интеллекте - просто чепуха. Кому как в жизни повезет... Словно в лотерее...
И тут подруги Риты стали горячо, откровенно спорить с ней.
- Я хочу любить, - заявила одна из этих подружек, - не лотерейно, не с закрытыми глазами, а сердцем и умом.
- По лотерее мужа себе выбирают те, кому за сорок и более. И все равно, не требуя тут любви, они весьма щепетильны в уточнении достоинств своего будущего супруга.
   Спор решила рассудительная Нина, она просто сказала Рите:
- Когда ты, Рита, влюбишься, я уверена, ты все эти свои рассуждения о кольце забудешь.
- Ах, хотя бы в шутку влюбиться - сдалась Рита, - не знаю почему, но любовь ко мне, если не считать отдельных симпатий, не приходит. Да и симпатии липовые.
Всему свое время, - вздохнули ее подруги, большинство из которых лишь мечтало о настоящей взаимной любви.
Девушки на короткое время, чтобы не создавать лишнего шума в аудитории, замолчали, однако долго молчать тут они не могли, привычка поговорить опять взяла верх над ними.
- Нет, в жизни мелочей не бывает. Красивая вещь на человеке, одежда или украшение, - вдумчиво рассуждала их подружка Рая, - вселяет не только ему, а и всем, с кем он общается, доброе расположение духа, а некрасивая - напротив всем, кто ее зрит, влияет дурно на настроение, пусть хотя бы на самую малость, но снижает его! Как бы выглядело мое льняное платье, - вопрошала Рая, - если бы оно имело какой-нибудь невнятный рисунок ткани, или если бы его не дополняли керамические бусы? - на ней были сейчас длинные, почти до самого пояса, искусно сделанные бусы из керамики, превращавшие ее недорогой, отличный по цвету наряд в самобытный, дивный костюм.
- Да и почему я должна одеваться неразборчиво? - студентка говорила с чувством, проникновенно, ей хочется, чтобы ее подруги приняли в поднятом ею вопросе ее, как она считает, правильную точку зрения ив жизни следовали ей. - Нет, от украшений и от умения оригинально и красиво одеваться, я полагаю, отказываться глупо.
- Рая права, красочным должно быть все, - поддержала Рита, - и одежда, и сама жизнь.
   Чтобы убедить всех согласиться с Раей в сообразности ношения умело подобранной одежды или украшений больше не понадобилось других примеров и соответствующих им доходчивых слов. Даже строгая в суждениях Нина, только что высказывавшая свое пренебрежение к украшениям, теперь лишь для порядка проворчала:
- Нравятся тебе бусы - ну и надевай их. Это дало вкуса, конечно.
Рита чуть небрежно выпрямилась, руки ее картинно вспорхнули вверх, она мягко поправила на своей голове прическу. При этом, хотя и не видела, но с удовольствием представила как остро, жгуче засветился на ее руке красным огоньком перстень, а при легком повороте головы непременно яркими блестками заиграли в ее ушах и сережки. Безобидное самолюбование характерно для юности.
- Валя Веренина..., - Рита опять начинала разговор. Очевидно, неосознанно ей хотелось побольше знать о председателе профкома биофака и лучше понять ее, ведь ее на факультете уважают все. Такое отношение к себе, как пролагала Рита, надо уметь внушить, - я не могу вообразить себе Валю влюбленной, такую всегда рассудочную и мыслящую чрезвычайно логично. Согласитесь - любовь и логика - два неуживчивых понятия.
   Пухленькая, словно сдобная пампушечка, студентка, с большими лукаво прищуренными глазами захихикала:
- Валька сохнет от любви? Это даже вообразить трудно!
Тут студентка и вовсе рассмеялась мелким частым смешком:
- Веренина - Джульетта, не смешите меня.
- Земная она, - сообщила одна из подруг и, сделав замкнутое лицо, настороженно огляделась по сторонам. Убедившись, что к разговору в их кругу никто не прислушивается, таинственно произнесла, - и скажу я вам по секрету: она в Генку Томова влюблена. Девушка снова подозрительно оглянулась по сторонам и опять, убедившись, что за пределами ее круга никто ее сообщения не слышал, успокоилась, приняла добродушный, удовлетворенный вид.
- Да ну, Валя Веренина влюблена?
- Говорю вам правду.
- Анекдот!
- Никогда я в это не поверю, никогда! - запротестовала Рита. - Чем Гена проявил себя? Валька не может любить только за красоту. Хотя, красоте иной раз трудно противостоять. - Она снова, горделиво бросив руки вверх, бросила испытующий, будто нечаянный, взгляд в сторону, с полным осознанием собственного достоинства, уделив внимание своей прическе, - иной раз красота стимулирует такие опрометчивые поступки!
   Продлить далее свою беседу подругам не удалось. Председатель профкома биологического факультета Валя Веренина, с деловым серьезным видом, зашла за стол президиума. Всякий шум и лишние движения в аудитории заметно поубавились.
Валю Веренину можно было назвать не только внешне симпатичной, но и вполне красивой девушкой. Приятные черты лица ее были почти правильные. Ее загорелая кожа имела гладкий, ровный оттенок и отлично подчеркивала на лице небольшие светлые, настороженно умные глаза.
   Чтобы превратить Валю в действительную красавицу надо было бы ее предварительно переодеть в другое, идущее ей по фасону и по цвету платье, заставив ее отказаться от своего, непритязательного на вид платья, в которое она была одета. Ей стоило бы также как-то иначе, чем теперь причесаться, пусть немножко вычурно, но с определенной творческой тщательной продуманностью; неплохо было бы вызвать на лице и безмятежность, беззаботную или просветленную улыбку. Новому человеку при знакомстве с Валей иногда уверенно казалось: он давно и часто где-то уже виделся с ней. Происходило это из-за Валиной, свойственной рачительным общественным работникам, простой и в то же время корректно строгой, озабоченной манеры держаться, а также из-за выражения ее глаз, которые, как у определенной части добросовестных, выборных общественных деятелей, словно бы заботливо спрашивали собеседника: «Ну что у тебя стряслось? Моя помощь необходима?»
   На Вале Верениной было подчеркнуто аккуратное, довольно дорогое платье, подобное тем, которыми мастная швейная промышленность буквально переполнила все промтоварные магазины города и его ЦУМ. Валино платье слегка контрастировало с цветом ее липа, глаз не совсем удачно; делало более полной и неуклюжей ее крепкую, среднюю по всем параметрам фигуру. Обута была председатель профкома биофака в довольно удобные, легкие кожаные туфли типа мужских полуботинок. На голове у нее болтался безукоризненно ровный эластичный пучок волос распространенного рыжеватого цвета.
   Когда Валя Веренина оказалась теперь за столом президиума, почти все взоры, словно по приказу ловкого дирижера, оказались обращенными на нее, а на лицах в аудитории присутствующих студентов запечатлелось выжидательное, сосредоточенное выражение.
   Валя оценивающим, ищущим взглядом обвела аудиторию. Когда ненароком ее блуждающий взгляд коснулся Генки Томова, он сразу словно споткнулся и смущенно, непродуманно упал ненадолго вниз. Валя тотчас подняла его, и теперь он выражал лишь внимание ко всем находящимся в зале.
Для ведения собрания прошу избрать президиум, - предложила Валя и, как бы между прочим, провела рукой по своим совершенно гладким, без единой завитушки, волосам. При этом студентам стали отчетливо видны на ее запястье громоздкие, по размерам сравнимые с секундомером физкультурника, часы. Эти часы чрезвычайно крупно показывали не только время суток, но и дни недели, число. Часы служили прекрасным выражением основы склада ума и характера их обладательницы: для нее важны главные, стержневые сущности в любом деле, а не лоск и второстепенность.

Глава 2

   Валя Веренина в самом деле была влюблена в Генку. Почему, в силу каких причин, обычных или необычных обстоятельств она влюбилась в него? Случилось это не сразу, не в один день, ее чувство к нему вырастало постепенно, исподволь. Валя была убеждена: чувство проснулось в ней однажды, в какой-то удивительный час. Исследованием возникновения любви занимались многие писатели и поэты. Для Вали это началось, пожалуй, с того времени, когда она, неосознанно для себя, стала особо благожелательно выделять Генку из среды студентов, и тут можно точно указать даже день начала ее слишком пристального, неослабеваемого внимания к Генке. Однако этот день еще нельзя назвать днем рождения Валиной любви. Возможно, ее чувства проснулись во время экскурсионной поездки в соседний город.
   Тогда в прохладное, но все равно погожее, однотонное весеннее утро Валя Веренина с первым и со вторым курсом биофака ехала на экскурсию в городок, известный даже за пределами своей области уникальными памятниками зодчества и всяческой старины. Колеса бойкой электрички дробно и, казалось все время одинаково, стучали по рельсам. Для привыкших к этому стуку студентов лязг колес вовсе бил незаметен. Валя возглавляла эту воскресную экскурсию, заменив заболевшего вдруг преподавателя. Такая обязанность не обременяла и ничуть не тяготила ее, а скорее радовала, ибо Валя, как и все остальные студенты, ехавшие сейчас вместе с ней, была заинтересованным экскурсантом, собственными глазами жаждущим увидеть все то, что предлагала студентам программа, и они читали в книгах.
   В вагоне свободных мест не было. Весна заглядывала в его бегущие, веселые окна приветливой, яркой голубизной небес, издали махала экскурсантам ветками деревьев, украшенными крохотными, нежно зелёными листочками. Лесополосы, густые летом, а сейчас ажурно прозрачные, полные голубоватого воздуха, на многие километры проворно спешили вслед за электричкой и опережали ее по обе стороны от железнодорожного полотна. Настойчиво, отчаянно врывалась весна в вагон электрички и через полуоткрытое в начале вагона окно, проявляла себя в качестве плотной звонко трепещущей волны свежего ветра, пахнущего недавней дождевой влагой и первой душистой травой. На отдельных пробегах пути солнце буквально заливало своими светлыми бесшумными лучами весь вагон электрички, висело ровными столбами света в объемном вагонном пространстве, праздничными, озорными бликами ненадежно лежало на гладких стенах вагона, на его полу и потолке.
   Хотелось петь, шутить, говорить возвышенно о пустяках, быть со всеми дружелюбным и откровенным. Именно так и вели себя сейчас студенты. Для них было наслаждением на какие-то часы расслабиться: почувствовать себя внутренне несвязанными какими-либо обязанностями или заботами после долгих, ответственных для них, поглощающих все их время и все их умственные, физические силы дней учебы в институте.
Валин анекдот про невежливого, коварного студента по просьбе слушателей рассказывала дважды.
- Студент час на лекции сидел без дела, второй, - и стало ему скучно. Все студенты лекцию заинтересованно слушают, записывают ее, а он - и лекцию не слушает и ничего не записывает; и решил он чем-нибудь себя развлечь, как-то проявить свое Я, взял и написал преподавателю, ведшему тогда лекцию, записку, в которой было всего одно слово: «глупец».
Слушатели анекдота сдержанно, с тайным восхищением, несознательно смеются над дерзостью оригинального шутника:  их поражает смелость поступка.
- Свернул он эту свою записку, - невозмутимо продолжала она, - и по окончании лекции передал тому, для кого она была написана. Преподаватель получил обидное для него послание, прочитал и, ничего не сказав, спокойно сунул записку себе в карман.
- Вам записка поступила, - напомнил преподавателю студент, автор этой записки.
Но преподаватель и ухом не повел, словно не слышал напоми­нающей реплики студента.
- Там вам записка поступила, - настойчиво повторил студент после лекции.
- Да, - обычным тоном ответил преподаватель, - поступила, но она странная какая-то, подпись в ней есть, а текста нет!
- Ха-ха-ха, - смеялись студенты, - ха-ха-ха, - теперь слушатели в восторге от более находчивого, чем настырный студент, преподавателя и торжествуют его несомненную победу в поединке с грубостью.
   Смех студентов аккомпанирует усилившийся на повороте стук колес электрички.
Этот студент - просто настырный бездельник и необычайно наглый тип, - заговорил вдруг возмущенно, обычно пассивный и  уступчивый в спорах Гена Томов. Он сидел напротив Вали, и она близко видела его чуть покрасневшее, возбужденное протестом лицо.
- Я не люблю, точнее – ненавижу, - с вызовом продолжал Гена, - людей наглых, которые осознают свою наглость, как например, этот субъект, но бесконечно упорствуют в ней. У преподавателя в анекдоте было отменное, завидное терпение, поэтому он на хамство ответил так продуманно и довольно холодно.
- Это был всего лишь анекдот, раздвигая губы в слабой улыбке, убеждал Томова рядом с ним сидящий однокурсник, - и героя его, я убежден, можно будет перевоспитать, если его поведение рассмотреть на институтском комсомольском собрании...
- Даже в анекдотах слушать о наглости противно! - Злился не в шутку Гена.
   Валя слушала этот спор и размышляла об анекдоте и о Генке Томове.
«В сущности, - мыслила она, - Генка, конечно, прав и почти объективен. Он имеет свои определенные, очевидно не ежесекундно возникающие убеждения. В споре твердо отстаивает их. Я совсем недавнего о нем была другого мнения - инертный характером, образцовый красавчик, словно бы сошедший с плаката, вещающего: «Любите спорт. Спорт сделает каждого из вас красивым и сильным». Как-то так я судила о Генке, и даже завидовала ему: в жизни ничем не обделен, не мучится никакими проблемами, сомнениями, умеет жить безмятежно. Да-а. Разве можно так думать о людях, разве есть люди без проблем?»
   Неподалеку кто-то медленно и грустно затянул песню, и все студенты в вагоне электрички вдохновенно подхватили ее.
   Эта песня, насыщенная молодечеством и эмоциональными интонациями, порывисто, неудержимо вылетела из окна вагона, смешалась вне  пределов его с попутным крылатым ветерком и далее легко, приволь­но полетела вместе с ним, азартно и естественно вплетаясь в стук колес электрички.
Валя невольно прислушалась к пению Генки в общем хоре студенческих голосов.
«У него отличный слух и красивый голос. Выразительный, приятный баритон... - как бы, между прочим, без предвзятостей, соображала она. - Почему он не поет в институтском хоре?.. А какие у него точные вариации голоса!»
   По приезду в город студенты высыпали из вагона электрички не очень шумной, но оживленной, все время перемешивающейся гурьбой. Валя при выходе из электрички нечаянно зацепилась плащом за дверь вагона и застряла там. Томов деликатно помог ей сойти на землю, взял у нее сумочку.
- Валя, в тебе нет светской грациозности и современной увертливости, - смеясь, сказал он. Иногда молодые люди любят остроумно, как они полагают сами, пошутить. Генка в этом смысле не составлял исключения.
- А заботу о твоей сумочке, - решил он, - я беру на себя. Она у тебя весомая. - Он слегка потряс Валиной сумочкой, как бы взвешивая ее. - Не кирпичи в ней лежат?
- Всего лишь две толстые книжки, - отвечала Валя. Она предусмотрительно ваяла с собой на экскурсию две объемистые художественные книги, наивно рассчитывая читать их в пути. - Я сама свою сумку понесу, - предложила она ему.
- Нет, нет. Я для юмора сказал, что твоя сумочка тяжелая, - как бы извинился перед Валей Гена, - для меня она легкая - словно пушинка, - и он без напряжения, свободно, чуть шутливо помахал Валиной сумочкой.  - Я ее тебе не отдам.
- Ну как хочешь, - она разрешила ему носить ее сумочку, полагая, что торговаться по этому поводу не стоит: «Воспитан или его внимание ко мне сейчас продиктовано чем-то иным? - опять задумалась она о Генке. - В глазах, хотя и неоткро­венная, участливость и только...»
- Возьми и мою пушинку, - подскочила к Гене Лида, вертлявая, настойчивая студентка из его группы. - С твоей силой атлета две сумки - не нагрузка. А мне моя сумка совсем руки оттянула, - объясняя, жаловалась неизвестно кому Лида, с радостью вручая Гене свою сумку.
   А он, будто должное, взял и эту сумку. Довольная Лида, широко размахивая незанятыми руками, рассказывала всем студентам с ироничной веселостью:
- Моя мамаша в сумку мне всякое положила: и одежду, и продукты... Словно она меня не на экскурсию, а на северный полюс отправляла. «В дороге что только не может случиться! - Ныла моя матушка, собирая меня на эту экскурсию, - и дождь, и снегопад...» - Весной-то? - «И град. В городе столовые могут быть на ремонте...» Попробуйте, поспорьте с моей матерью, безнадежное дело!
   Генка так и ходил по городу, обремененный двумя сумками, однако неунывающий и нежелающий отказаться ни от одной из своих нош.
   Студенты заранее не догадались заказать для себя в этом городе специальных экскурсионных автобусов, поэтому в течение своего пребывания здесь они совершенно отбились от ног, спеша сменить один вид городского транспорта на другой, при этом на остановках теряя массу своего времени. Положение дел осложнялось еще и тем, что все экскурсанты в один троллейбус или в один автобус, как правило, уже частично загруженный, втиснуться не могли.
Поэтому городской транспорт перевозил экскурсантов с остановки на остановку лишь отдельными группами. Однако они мужественно выдерживали и толчею в городском транспорте и томительные, нередко длительные ожидания на его остановках. Такие досадные неурядицы не могли помешать им посетить заранее намеченную достопримечательность. Неодолимое упорство и целеустремленность - всегдашние спутники неугомонной молодежи.
   В незнакомом городе их внимание захватывало и поглощало буквально все, что этому вниманию здесь предлагалось. Они сумели увидеть предостаточно для себя поразительного, что приводило к сильному эмоциональному изумлению. В их душах рождались глубокие, разнообразные стойкие чувства, возвышенные или захватывающие духовные переживания. Хотя, если быть предельно искренним, в этом городе имелось не так много памятников старины и удивительных примечательностей, как об этом писали газеты, и вещало радио. Не на каждом шагу встречались и редкостные монументы, воздвигнутые героям наших или недавних дней. Такие монументы и памятники здесь все-таки были, они говорили об особенных, несгибаемых людях, умевших вершить историю своей страны отважнее, успешнее многих других.
   К примечательностям этого города относились и три или четыре каменных нелепых идола, сделанных неизвестными скульпторами, довольно давно жившими в здешних местах. Сейчас эти древние скульптуры размещались под разлапистыми старыми деревьями в городском парке культуры и отдыха на импровизированной крохотной лужайке. Идолы с застывшими невыразительными лицами, пустыми глазами, казалось, смотрели в одну точку перед собой и создавали своим присутствием в парке оригинальный декоративный фон.
   Сразу за окраиной исторического городка экскурсанты имели возможность полюбоваться типичным скифским курганом, густо поросшим прошлогодним ломким бурьяном и робко выглядывающей из-за него, часто пушистой, изумрудно светлой молодой травной. Этот курган, шатер неба над ним - всегда будили воображение людей, серьезно и слегка увлекающихся историей.
   Чувство гордости за свой могучий миролюбивый народ и за его стойкую, непреклонную, справедливую силу вызывала фигура средневекового воина, сделанная из бронзы, стоящая на гранитном постаменте в самом центре исторического города, посреди привольно, далеко разметнувшейся брусчатой каменной площади.
   Эта фигура выглядела крепкой, плотной, плечистой и коренастой. Чуть расставив ноги, прочно упираясь ими в землю, воин стоял на постаменте, будто спокойно озирая степные просторы, родные, им охраняемые рубежи. В его позе не было ненапряженной обозленности или жестокого, неодолимого желания сокрушать, мстить. Щит лишь слегка, свободно касался груди воина, меч, зажатый в его руке, не был предназначен для нанесения смертельного удара, он служил необходимым дополнением к воинскому снаряжению своего владения. Возраст этого воина немалый, выполнен он был ваятелем не просто выразительно, а искусно, даже - чрезвычайно мастерски. Четко, гибко было передано в бронзе привычное мужество, добродушие, в то же время суровая проницательность, по-русски широкого, умного лица. Ощутимо зримой была здесь каждая складка нехитрой одежды, каждая ячейка легкой, ловкой кольчуги. Казались сафьяновыми, не бронзовыми, сапоги воина, на вид упругие, мягкие и морщинистые. Волосы воина лишь слегка были видны из-под его остроконечного шлема, и чудилось, их развевал ветер. Скульптура воина всем понравилась.
   Гнев против идей милитаризма, бесконечное сострадание к рано погибшему герою, восторг подвигом, храбростью его у каждого миролюбивого человека вызывала скульптура пионера антифашиста Вити Черевичкина, сделанная эффектно впечатляюще из какого-то недорогого скульптурного материала. Пионер со своей скульптурной ладони, в стремительном порыве выпускал в синее небо города скульптурных голубей. Именно с помощью голубей передавал Витя Черевичкин сведения о фашистах из занятого города для своей Красной Армии. На этом он был пойман, за это он отважно принял смерть.
   Студенты, конечно, не преминули заглянуть во все три музея города: в исторический, краеведческий и художественный, которые мало чем отличались по методике преподнесения своих материалов от аналогичных музеев в других городах страны. Однако до всего пытливая молодежь со скрупулёзной старательностью, с добросовестной внимательностью изучала музейные экспонаты, стремясь уловить в них все мелочи и тонкие нюансы, а не только важное, основное. В общем, багаж разносторонних знаний их существенно пополнился.
   Самым значительным, ошеломительно удивляющим памятником архитектуры прошлых веков в этом городе являлся каменный торжественно-массивный, неподкупно-величавый собор, уверенно поднявшийся над землей на высоту в несколько десятков метров, а в диаметре соперничающий чуть ли не с длиной футбольного поля. Здание этого толстостенного, широкого собора стояло на земле таким образом, что создавалось неотразимое впечатление: оно выросло из глубины земли и навсегда срослось с ней. Молодежи это здание напоминало бесстрашного витязя, восставшего на поле брани для решительного, ответственного боя.
   Внутри собор казался наполненным клубящимся богатым роем однотонных, пышных, легчайших на вид, приятных для глаза одежд-мантий, синих, красных, золотистых, зеленых и т.д. И среди этого обилия одежд как ясные солнца вырисо­вывались классически прекрасные лица святых, их совершенные по форме, бело-розовые, ласковые руки, незнающие усталости, крепкие, стройные ноги. Почти всегда  святые взирали на присутствующих в соборе просто, но с оптимизмом, дышали благожелательностью, реже глухой замкнутостью, а иногда - справедливой суровостью.
   Чистотой и непорочностью светились глаза ангелов с невесо­мыми, почти прозрачными крылышками. Лик замученного пытками Христа был печален, но не трагичен, он внушал непременную веру в победу бескорыстной доброты над коварным отвратительным злом и призывал к беззаветной борьбе за ниспровержение лицедейства и жестокости, за установление абсолютной справедливости, включающей в себя идеалы милосердия, всеобщего братства и, конечно, взаимопонимания.
   Это был мир неугасимой, кроткой мечты о праведной, безоблачной, светлой жизни, однако и в этот уютный мир завуалировано вкрадывалась мысль о необходимости насилия, сопротивлении злу. Благополучную, богу угодную жизнь можно установить, непоколебимо, безжалостно искоренив в человеческом обществе подлость, предательство, зависть и другие пороки, создаваемые извращенным умом и происками хитрой нечистой силы.
- Религия, конечно, - выдумка. Но какая красивая, какая - искусная выдумка! - сказал раздумчиво Гена Томов, стоящий в соборе недалеко от Вали. - Люди в нее включали все, чего им так не хватало в их жизни, к чему они извечно стремились...
- А извечно им хотелось, - продолжила девушка с уверенно поставленными, серьезно размышляющими глазами, - находить сочувствие в своем горе у других людей и иметь возможность свободно, вполне проявлять участие, сострадание к человеку, оказавшемуся в беде. Они мечтали о всеобщем благоденствии, о товарищеских отношениях между всеми людьми, о духовной близости и о чистоте человеческих отношений. Они верили в то, чего они хотели. Если человек во что-то верит, уже в силу этого он немало счастлив. Жалок человек ни во что не верующий, просто червь он тогда.
- Вера в бога, - опять разговор завел Генка, - помогала некоторым людям жить, дышать, когда и жить, и дышать им было невыносимо трудно. Знаете за что в войну, в голодные годы, моя бабушка ведро картошки гадалке отдала? - спросил он у стоящих рядом с ним студентов.
- За что?
- За то, что она нагадала ей: «Ваш муж через неделю придет к вам на побывку».
- Ну и пришел?
- Через неделю - нет. Был разгар войны. Бабушка знала, что он через неделю не придет. Но она отблагодарила гадалку за мечту, которая помогала бабушке легче ждать своего мужа, то есть моего дедушку. Бабушке в эту мечту очень и очень, несмотря ни на что, хотелось верить. Самое интересное, что гадалка ошиблась не сильно. Дедушка пришел на побывку через месяц!
«Нет, не прост Геннадий, - еще раз убедилась Валя, - в этих его, только что им произнесенных словах, есть, безусловно, постороннее влияние, но чувствуется здесь и его собственный проницательный ум...»
   У Вали появилась потребность высказать свое мнение о религии.
- Я о религии думаю так, - сказала она, - у нас свобода совести, и наши священники не противопоставляют свою деятельность политике нашего государства, очень существенную помощь оказывают ему в борьбе за мир. Но мы, материалисты, получим высшее образование и, я полагаю, поэтому не должны никогда забывать, что религия - выдумка, мечта. Все явления в природе и в обществе мы обязаны объяснять и понимать с реальных научных позиций.
   «Что я тут, как поп перед верующими, с проповедью перед своими коллегами - остановила себя Валя. - Или они не знают того, о чем я им сейчас говорю?»
Студенты, казалось, повяли ее откровение и слушали Валю одобряюще внимательно. Им может быть самим хотелось подвести в данный момент определенную черту под своим отношением к религии, сравнить это отношение с общепринятым.
Непонятно откуда рядом появилась старушка небольшого роста, худенькая, словно мышь подвижная. У нее было острое лицо, покрытое до самых глаз невзрачным темным платком монашеского типа. Она смотрела на студентов подозрительно испытующе, но с любопытством,
- Нынешняя молодежь, - старушка все-таки не могла не затронуть студентов своим вниманием, - забыла о боге, о праведной жизни и о святом Спасителе, подвержена порокам, она - игрушка в когтях у беспощадного дьявола, - убеждена была на вид монашка, - хрупкая игрушка, которую дьяволу ничего не стоит разбить и выбросить.
- Мы, бабушка, - не такие, - вежливо возразила ей одна из студенток, - мы много трудимся: учимся, чтобы потом учить наукам детей, воспитывать в подрастающем поколении благородные, добрые, идеалы, соответствующие существующим понятиям морали и нравственности и все мне знакомые молодые люди тоже учатся или честно трудятся... Зачем вы своим недоверием их обижаете?
   Эти несколько штамповые слова студентки, сказанные ею, кстати, пришлись по душе ее коллегам по учебе, они почувствовали себя сейчас правыми в споре, со старушкой и снисходительнее стали воспринимать ее критиканство, которое сначала немного привело их в замешательство, обидело, немного унизило.
- А рестораны, где лохматые отроки танцуют чертячьи пляски? А жульничество, а воровство? А разврат среди молодежи? Все это неправда? Сегодня девица пошла с одним - завтра с другим, - возмущалась бабушка. - А добрачная жизнь? А обман? А хулиганство?
- Ох, бабуля, откуда у вас такие сведения? - Вздыхали студенты, - Есть дурное во всяком обществе, но мы с этими язвами жизни редко сталкиваемся.
- Вы должны учить детей жизни такой, какая она есть на самом деле, - бабушка казалась мудрой, -  или потом жизнь сломает их. Укажите им, где скверна. Знающих она не затянет в себя.
- Слабых жизнь сломает, сильных - нет.
- Слабыми, значит, жертвуете?
- Здесь нельзя всех стричь под одну гребенку, бабушка, - обиделся за молодых Гена Томов, - если кто-то и ведет себя как-то не так, то это вовсе не значит, что из-за него обо всех других тоже надо думать плохо, как и о нем.
- Бог нас всех рассудит, - фанатично верила старушка, - кто прав, а кто виноват. Всех нас ждет страшный суд. Вы об этом сейчас думаете? - старушка, очевидно, доброжелательно хотела предупредить студентов об этом, по ее мнению, неминуемом  грозном событии.
- А что такое «страшный суд»? - о нем, оказывается, слышали не все.
- Вы даже не знаете - что это такое? - она с искренним изумлением посмотрела на студентов и начала им объяснять. - Все вы, когда наступит страшный суд, сгорите в гиене огненной, если не одумаетесь и не перестанете грешить.
- Да праведно мы живем, - еще раз подтвердили студенты.
- Страшный суд свершится, когда грехи людей переполнят чашу божьего терпения. Бог, чтоб установить среди людей справедливость, воздаст им страшный суд на земле. Все, и праведники, и грешники тогда предстанут перед божьим судом. Вся земля, когда наступит страшный суд, запылает огромным пламенем, грешники окажутся в этом адском огне, а святые попадут к богу, в благодатный изумительный рай, где ждет их вечное блаженство и изобилие всех благ, и вечное счастье. Зачем придумали люди атомную бомбу, чтобы беду на землю кликать, чтобы страшный суд скорее пришел? Я молюсь за то, чтобы бог отнял у людей атомную бомбу.
- Правильно делаешь, бабушка, - одобрила старушку Лида, хозяйственную сумку которой Гена сейчас держал в своих руках, - и не только сама молись против атомной бомбы, а и своих подруг-богомолок на это подбивай, - любящая поговорить Лида не могла молчать. - Вы и ваши подруги не забывайте проводить агитацию за мир, против атомной бомбы, и вообще против войны. Будет на земле мир, будет счастье для всех людей, - с лозунгами о мире Лида была знакома.
- Я пятьдесят рублей в фонд мира внесла, - как бы оправдываясь, сказала старушка. - И другие наши прихожане тоже деньги в этот фонд внесли, по мере возможности конечно. Батюшка в своей проповеди к этому всех нас, богомолок, убедительно призывал. А как же, милые деточки, борюсь я за мир, как могу, борюсь.
   Валю перестала интересовать эта дискуссия. Студенты вели ее умело, отстаивали свои убеждения вполне достойно. «Верят люди в несуществующее, - мелькнуло в ее сознании, - трудно их в этом переубедить. Ну и пусть себе верят. В этом нет никому зла. Верующие, в основном, - старшее поколение».
   В соборе не протапливалось, и Вале показалось, что откуда-то тут ощутимо остро тянет холодом. Этот собор теперь виделся ей и слишком объемным, и давно необжитым, а лики святых смотрели сейчас на нее с каким-то невысказанным недоверием и упреком.
   Расположенные высоко от пола небольшие окна в соборе давали ровный неяркий свет. Этот свет, наполняющий теперь собор, казался призрачным, почти теневым, существующим нереально. Он словно бы являл собой дар божества, ниспосланный свыше, но с аккуратной добродетельной расчетливостью, без излишней расточительной щедрости. Все это в какой-то мере принижало значимость человеческого духа, подавляло волю и вселяло опаску перед намерением что-либо требовать или желать для себя, или просто роптать, заставляло беспокоиться и тревожиться о независящей от воли человека бренности его существа.
Студенты из собора вышли чуть притихшие, словно бы чем-то озадаченные - так бывает с людьми, когда они сталкиваются с тем, что они не совсем воспринимают своим сознанием, однако душой понимают что это, их умом непонятое, все-таки надлежит уважать.
- А у нас в деревне церковь тоже удивительно красивая, - неожиданно заявила одна из студенток, - но в ней сейчас хранят зерно.
- А в нашем поселке, - последовали откровения, - огромную церковь давно, еще меня не было, по кирпичикам разобрали и из этих кирпичей школу и клуб сделали.
- А в нашем городе одну церковь совсем недавно взорвали. Я случайно видела это. Как ухнет взрыв - и пыль огромным серым клубом!
- Зачем эту церковь взорвали?
- Прочно стояла, разрушить ее было нелегко, на месте ее надо было административное здание строить.
- Да, - сказала Валя Веренина, - церкви сейчас имеют значение, в основном, как памятники культуры. Если они в этом отноше­нии не очень ценны, их, в силу хозяйственных интересов, сносят.
- А у нас делегация от женщин ездила в Москву, обращались к Брежневу с заявлением, чтобы в нашей станице церковь не сносили, как это намеревался местный Совет.
- Их за бунт не арестовали? - пошутил Гена.
- Нет, - серьезно ответила рассказчица, - но какие-то неприятности по этому поводу у них были...
Разговор в другом направлении на тему религии начал опять Томов. Сощурив томно вдаль глаза, он со сладкой мечтательностью произнес:
- Хорошо было бы, если бы, в самом деле, душа человека после его смерти жила, никогда не умирала бы, и могла бы откуда-либо наблюдать, что произойдет на земле через сто, через пятьсот, через тысячу лет после смерти человека. Разве это не любопытно?
- Пока я жива, - есть в моем мозгу сознание, - категорично заметила Оля, весь вид которой заставлял думать: она никогда не сомневается ни в себе, ни в своих мыслях. - Сознание - продукт деятельности моего мозга. Есть я, - есть мое сознание, - словно свои слова произносила эта студентка цитаты из рядового учебника по философии. Она не усматривала тут никакого плагиата, считала эти слова собственными, неотделимыми от себя, своими выверенными точно убеждениями. - После моей смерти вместе со мной умрет и мое сознание, так как тогда мой мозг не будет работать, - исчезнет непременное условие существования моего сознания, моей души. А если бы оно тогда и существовало, - тут студентка говорила полную отсебятину, - мне бы это после моей смерти было бы совершенно все равно.
- Мы в свое время восполним в определенной мере недостаток в почве разнообразных, необходимых для питания растений минеральных и органических веществ. Эти вещества вместе с растениями, их в себя впитавшими, съедят наши далекие потомки. Тут нет ничего удивительного - таков закон природы, - объяснял студент Проханов, который всегда отличался грубоватой резкостью и прямолинейной логичностью в выражениях. - Или выпьют они нас таким способом с водой. Земная кора давно перемешана с истлевшими человеческими телами и костьми. А все мы, так или иначе - косвенные каннибалы. Каждый из нас, когда ест хлеб, фрукты, овощи и даже мясо птиц или животных, впитывает в себя через посредство этой пищи и полез­ные вещества, бывшие некогда в телах наших далеких предков. Печально, но факт.
- Фу, какой вульгаризм! - запротестовала студентка с интеллигентным, тонким лицом. - Хотя, в сущности, против этого суждения нечего возразить.
- Азбучная истина, - добродушно добавил Проханов, - читайте философию.
- Вопрос про душу и сознание, конечно, интересный. Откуда они берутся у человека при рождении? - спросил Томов Олю. Та только пожала плечами.
Возвращались студенты в свой город с экскурсии поздно вечером и опять той же электричкой. Снова в вагоне электрички они пели, шутили всласть, вволю смаялись, рассказывали удивительные случаи из своей и чужой жизни, редкие давно набившие оскомину, анекдоты,
   Валя сквозь все замечающие очки смотрела на студентов, с теплотой о них думала: «Все они совсем разные, однако, сколько в них общего! В воспитании, во взглядах на жизнь и в материальном положении. Они все - мои друзья и по основным вопросам жизни - мои единомышленники... Во многом такие, как и я».
   Большинство студентов были обычной советской учащейся послевоенной молодежью, по происхождению – дети рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции, обеспеченные приблизительно до среднего прожиточного государственного уровня. Одеты они были, как правило, со вкусом добротно, на что шла значительная часть доходов их родителей, но баз намека на исключительность и довольно скромно.
Все эти молодые люди недавно учились в однотипной советской школе, добросовестно воспитывались учителями одного мировоззрения и обладающими приблизительно одним и там же запасом знаний. Профессию и конкретную специальность преимущественное большинство из них избрало для себя сознательно, вполне продуманно, чувствуя к ней особенное уважение, несомненное устойчивое влечение. Молодые люди скрупулёзно, словно своей незапятнанной репутацией дорожили имеющейся у них возможностью получить эту профессию, надеялось основательно в ней позже утвердиться. Поэтому, а не только лишь из-за желания заслужить небольшую стипендию, как необходимый студенту прожиточный ми­нимум, студенты пединститута самоотверженно, можно сказать без преувеличения, иногда самоотрешено, забывая о том, что молодость в жизни дважды не повторяется, изучали, а образнее сказать - чуть ли не круглыми сутками атаковали науки, предусмотренные для них программой пединститута. Министерство просвещения, надо отметить, несколько перенасытило эту программу разными предметами и широким охватом материала по этим предметам. Она была составлена таким образом, что давала будущим учителям, при их интенсивном, правильно организованном труде, глубокие, всесторонние, необходимые им знания, развивала в них активный непреходящий интерес и умение приобщаться к новым достижениям, к разнообразным перестройкам в науках, воспитывала в молодых людях действенное стремление всегда идти в науках на уровне прогресса.
   Разумеется, все это должно было впоследствии найти отражение в школьном труде теперешних студентов, рассматривающих реалистично свою предстоящую им деятельность в качестве учителей. Зарплата предполагалась у них быть не излишне роскошной, однако вполне достаточной для более чем ординарно обеспеченной жизни, что будущих учителей, чуждых расточительности, устраивало. В среде этой молодежи, как часто и в любом другом обществе и по материальному достатку, и по нравственно-психологической обстановке в семье, а также по отношению к своей будущей профессии иногда наблюдались существенные важные различия.
- Приеду домой, - обреченно вслух упавшим голосом рассуждала худенькая, маленькая ростом, похожая на беззащитного тихого воробышка, Мила, - а там опять скандал, опять отец пьяный, а бедная мама в слезах, - темные глаза ее безразлично смотрят куда-то в сторону, в них застыла тоска и безнадежность, а порой кажется - вот-вот они наполнятся слезами.
- Неужели твоим родителям нельзя развестись? - удивляются подружки Оля и Надя.
Они живут в дружных, добропорядочных семьях, поэтому не в состоянии понять, как можно делить свою семью на плохого отца и на хорошую мать, а не рассматривать их в единстве и с почтением. Если такое разделение в семье все-таки началось, разве это семья? Это два обыкновенных враждующих лагеря.
- Не лучше ли раз и навсегда, бесповоротно, прекратить все неурядицы в неудачной семье, разрушив ее вовсе. Чтобы не мучится.
Так убежденно, бескомпромиссно судят о чужой семье люди, еще не сталкивавшиеся с неумолимыми несправедливостями жизни, привыкшие видеть ее в черно-белом, контрастном свете.
- Куда отцу от нас идти? - недоумевает горестно Мила. - Дома он бесплатно питается, уход за ним здесь неплохой, а деньги свои он пропивает, и будет пропивать всегда, где бы ни жил и с кем бы ни жил. Кто согласится его даром кормить?
- Пусть бросает пить - и сам себя кормит.
Никогда он этого не сделает. Неискоренимая привычка в нем.
- А по-моему, - застенчиво говорит одна из студенток, одетая сравнительно с другими студентами, недешево, с нехитрым, но с приятным вкусом, - упрекать кого-то в семье куском хлеба для любого члена семьи оскорбительно. Мне даже слушать об этом стыдно.
- Вообще такая постановка проблемы не этична, - уверенно поддерживает ее подруга, - в семье все должны питаться одинаково, вне зависимости от индивидуального заработка каждого члена семьи, - серьезно назидает девица, - и никто не должен чувствовать себя лишним или нахлебником.
Однако студентка, поступившая в институт с производства, судит об этом факте с привычных, жизненно-неумолимых позиций:
- Этично, не этично, - говорит она, - хорошо об этом со стороны рассуждать, не зная, как достается каждый рубль. Мила, в твоей семье, не считая отца, одна лишь мать работает?
- Да.
- Как же материально вы выкручиваетесь, если отец в дом денег не приносит? Сестра твоя - школьница, и у бабушки пенсия, наверное, небольшая?
- У нас свой дом, сад, огород... Ах, моральный ущерб от отца-пьяницы, - вздыхает тяжело Мила, - ощутимее материального, - и невесело продолжает. - Еду я вчера в троллейбусе, а он со своей подругой, оба вдрызг пьяные, вытаскивают друг друга из лужи и опять туда падают. Хорошо, что милиции рядом не было - забрала бы она эту разлюбезную парочку. Я отвернулась от неприятной сцены - вроде бы и не видела ее. А у самой кошки в душе скребут, в троллейбусе находиться стыдно: кажется, что все знают, что в луже мой отец валялся, - лицо Милы выражало страдание, разочарование и отвращение одновременно.
- Какое сердце доброе у твоей матери.
- Отходчивое, да. Не все она о нем знает. Мне тоже обидно, стыдно, что он - мой отец и, в то же время бесконечно, до боли, жаль его в этом его падении. Наверное, из-за жалости ни я, ни мама с ним сурово поступить не можем.
- Что ты понимаешь под суровым к нему отношением? Избить его, что ли хочешь?
- Отдать, например, его в психбольницу, на излечение.
- И это ты полагаешь сурово? Некоторые излечиваются.
- Некоторые! Но не мой отец.
- Досадно, - вздыхает с искренним сожалением одна из студен­ток, - когда какой-то человек превращается в алкоголика, особенно если это хороший человек.
После рассказа Милы о своем отце у всех на душе появилась пасмурность, грусть, хорошее настроение, вызванное удачной экскурсией, исчезло.
- Из своего сада и огорода вы что-нибудь продаете? - спросила Милу девушка, которой очень хотелось, чтобы семья Милы хоть в чем-то была удачной.
- Нет. Но себе и фруктов, и овощей хватает. Впрочем, на всем экономим.
- Я не знаю, что значит, в семье экономить, - не без хвастовства сообщает своим коллегам по учебе тщеславная, одетая подчеркнуто дорого, Ида Перепелкина. - У нас в семье жажда приобретения, а не экономия. Надо жить настоящим, удобно, красиво, - философствует Ида, - я, например, прихожу домой из института, - откровенно рассказывает она, - ни о чем не тревожусь - обед ждет меня на столе, ем его, отдыхаю, никто меня не тревожит.
Несмотря на свой, стоящий немалых денег наряд и еще более дорогие украшения к нему, Ида кажется неинтересной, стандартной кичливой мещанкой. Глаза у нее совершенно невыразительные, черты лица тоже. Вкус к одежде, бесспорно, отдает должное моде, но позволяет желать много лучшего, как и нерасчетливые слои косметики на ее лице.
- Затем конспекты лекций мне надо учить, - продолжает рассказывать Ида. - Папа на работе, мама и бабушка, когда я дома, в квартире на цыпочках ходят. Утром встаю - свежий завтрак готов. В папину зарплату мне мама какую-нибудь обнову покупает. Свою стипендию я трачу по своему усмотрению. Тоже имею привычку на нее что-нибудь приобретать... Удобства в жизни и материальные блага я ценю, - под­черкивает Ида.
- А в студенческом общежитии, - начала без намека на зависть к Идиному образу жизни, скорее с лихой, веселой бравадой, рыжая, пышущая здоровьем толстушка, - почти все студенты перед стипендией лишь жареную картошку едят, да чай с калачом пьют, - зеленые глаза ее довольно щурятся. - Бывают тут в это время и разгрузочные дни. Я, например, перед недавней стипендией такой день переживала, - она беспечно, с удовольствием смеется, отчего ямочки на ее щеках играют, а рыжая чёлка на лбу прыгает. - Целый день питалась лишь булкой, да чаем. Не предполагала ранее, что и булка, и чай могут быть такими вкусными! - девушку буквально разбирает смех, сдерживая его, она поджимает губы, надувает румяные щеки, но не в силах сдержать смех, прыскает им.
- Почему хотя бы рубль у кого-нибудь не заняла?
- У кого из студентов перед стипендией есть деньги?
Девушка явно сгущала краски: не все студенты бывают перед стипендией в безденежъи, кто-то сумеет экономить, кому-то перевод из дома пришел, но дело в том, что молодым иногда хочется показать себя подвижниками, героями своего рода, хотя бы в бескорыстной нерасчетливости, да и не любила эта девушка просить деньги взаймы.
Ее признание о пережитом ею разгрузочном дне все студенты сейчас восприняли не как беду, а как довольно интересный анекдот.
- Да-а, - сказал студент в плаще с потертыми на локтях рукавами, - у Иды, конечно, легкая жизнь. Я обновы себе покупаю только в уцененке. Мне к моей стипендии мать лишь по 10 рублей высылает, больше не может. Семья у нас большая. Я думаю в этом семестре на повышенную вытянуть.
- Ты, Сироткин, вытянешь, - заверила Ида юношу - у тебя голова к наукам очень способная. Даже талантливая.
- Для меня повышенная стипендия, - мечтательно рассуждает Сироткин, - в материальном отношении является настоящим благом. Полным благом в этом смысле станет позже моя учительская зарплата.
Но ее ждать еще три года, а для Иды, надо полагать, жизнь лишь на учительскую зарплату покажется скудным существованием, возможно материальным лишением. На ней сейчас золота, извини, Ида, за шутку, только в ноздре не хватает. А что ей вообще делать в деревне?
- В какой деревне? - не поняла Ида.
- Тебя туда после окончания института обязательно пошлют, Сироткин  уточняюще разъяснил Сироткин и далее досказывал ранее им начатую мысль, - в деревне печь надо уметь растапливать, и крана с горячей и холодной водой на кухне там обычно не бывает. Хорошо, если во дворе колонка есть, а не колодец через три двора. В столовую тоже не всегда сподручно ходить. То расписание не то, то там одни мужчины. Придется тебе, Ида, поварскому искусству добросовестно учиться.
- Я в деревню никогда, ни под каким предлогом не поеду, - не сомневалась Ида. - Никогда! Мне просто туда незачем ехать. Я свой родной город люблю.
- Хм, незачем? Странно. И по распределению тоже в деревню не поедешь? Ведь это твой долг перед государством, его не избежать.
- Только не в деревню! - категорически отрезала Ида. - Нет, не поеду! Я коров и кабанов боюсь.
Валя Веренина смотрела на Иду как на редкость.
- В таком случае, зачем ты, поступала в пединститут, - спросила она ее прямо, - да еще на биологический факультет? Учителей нашего профиля именно деревня запрашивает.
- Пусть запрашивает. - Ида стала чувствовать себя неловко и заметно нервно. - Я что - крайняя?
- Место чье-то в институте заняла, - возмущались студенты, - возможно ты того человека собой из института вытеснила, который любит деревню и не отказался бы там работать по своей профессии после окончания института.
- Выбор профессии - это на всю жизнь, ответственное дело!
- Тебе, похоже, диплом нужен лишь для престижа? Да, с высшим образованием! Ведь так? - студентки смотрели на Иду сейчас почти враждебно.
Назревал бескомпромиссный явно долгий спор.
- Здесь тоже можно устроиться специалисту моего профиля - вызывающе, с обидой намекнула Ида на какие-то свои особенные связи в городе. - Будьте спокойны насчет этого! - утвердительно произнесла она. - И в пригородном хозяйстве, и в цветоводстве... Самопожертвование теперь не в моде. Я коренная горожанка и не желаю свою молодость в деревне губить.
- Губить?!
- Ты считаешь работу в деревне самопожертвованием?
- Нет, она не стесняется утверждать, что она лучше нас. Мы свою молодость будем «губить» в деревне, она - нет.
- Вы родом из деревни, вы там привыкли...
- Ах, ты привыкла к роскоши, в силу этого тебе все блага?
Ида студентам казалась человеком из другого мира, который им претил, не нравился, где постоянно хитрят, ловчат и где каждого человека, конечно, оценивают лишь по степени пользы, которую можно извлечь от знакомства с ним. Застоявшийся в приторных духах, в модной фешенебельной мебели, в непроницаемых шторах дух мещанства. Что в нем может быть привлекательного?
Да зря на вашу экскурсию поехала, - оскорбленно заметила Ида. - Лучше бы в следующее воскресенье, как мне мама советовала, я поехала бы в этот музейный город со своими родителями на папиной машине.
- На нашу экскурсию?
- Что вы меня на каждом слове ловите! - Ида от возмущения изменилась в лице и готова была сейчас громко протестовать или даже плакать. - Даже на экскурсии собрание с проработкой устраиваете, без этого нельзя?
- В самом деле, - поддержала Иду, сидящая рядом с Оля, - мы ведь сейчас на отдыхе. Для собрания есть другое место и время...
   Одна из девушек, чтобы замять конфликт, умело поставленным, но глубоко прочувствованным голосом всколыхнула души студентов звучной, яркой песней, которую здесь знали и любили все, а потому охотно и дружно подхватили. За этой первой песней последовала другая, третья песни и так далее... Пели про тайгу, про голубые города, про любимые ласковые глаза и про смелых, настойчивых людей.
   Хорошо петь, блаженно полузакрыв глаза, ни о чем проблемном или нерешенном не думая, упиваясь лишь гибкой или отрывисто-страстной мелодией песни, в такт ей слегка покачивая головой. И пусть за окном вагона шуршит начинающийся дождь, надвигается темнота и не различить, где небо, а где днем зеленые, теперь мутно черные  деревья лесополосы.
   Гена Томов сидел почти рядом с Валей, не расставаясь с ее сумкой.
«Просто преступление, что он не участвует в институтском хоре, - опять, наслаждаясь пением, подумала Валя о его голосе».
- Геннадий, не понимаю, почему ты не поешь в хоре института? - спросила она его, когда все перестали петь и снова инертно перешли на беспредметные разговоры.
   Он не стал ломаться, притворно унижая достоинства своего голоса или выдумывая какую-либо другую неправдоподобную причину, из-за которой не посещает хор, а немного подумав, честно, не без грусти, объяснил:
- Некогда. Учебе уделяю много внимания. Я ведь хочу стать учителем, а потом может быть - хористом. Программа институтская для меня до­вольно сложная, - признался он.
- Без перерыва на отдых все время учишься?
- Почти что.
- Не боишься заучиться? - с вызовом вставила свое замечание Лида, хозяйственную сумку которой Генка поставил у своих ног и время от времени машинально проверял - на месте ли она, как будто эта сумка могла куда-то деться или убежать.
- Боюсь заучиться, но скажите, - обратился он за советом ко всем студентам, - как мож­но постигать науки не уделяя им достаточно времени?
- Он и рисует хорошо, - выдали его талант товарищи по группе. - Нарисуй, Гена, на Валю дружеский шарж, - предложили они ему.
- На вас - могу, - отшучивался Гена, - на председателя профкома? - он кокетливо изучающе посмотрел на Валю, - вдруг обидится?
Откуда-то оказался у него в руках лист бумаги, карандаш. Дали ему книжку подложить под бумагу. Студенты, сидевшие неподалеку от него, теперь окружили их, затаив дыхание, склонили свои головы над будущим рисунком. Пара росчерков пера - и дружеский шарж на Валю готов. Сразу бросалось в глаза сходство этого рисунка с внешностью Вали и в линии носа, и в линии подбородка, лба, рта, в посадке и в повороте головы. Генка сумел тут особо точно схватить Валины умные, но подозрительно настороженные глаза. Именно в выражении этих глаз и заключался основной юмор рисунка.
- Почему Геннадий у вас не в редколлегии? - спросила Валя у студентов их группы. - Отлично рисует ведь.
- Да, видишь ли, - промямлила рассудительная староста их группы, - рисует он хорошо, но он не очень активен в общественных делах. Гена умеет в рисунках копировать, а где выдумка?
- Удачно копирует, - отстаивала Валя его талант художника, - а это тоже требует искусства. Но в хор я его все равно засватаю, - заверила она всех.
- Без меня меня женили, - притворно жаловался Гена, и непонятно было: этой репликой он не то выражал согласие, не то протест по поводу своего участия в хоре.
«Талантливый парень! - опять про себя похвалила его Валя. - Прост, не зазнайка. А для зазнайства у него немало есть достоинств. Хотя бы броская внешность... Она, конечно, у него немного плакатная... Но ведь именно красоту изображают на плакатах?»
************************************
   На другой день после всех занятий в институте Валя поспешила в Генкину  группу.
- Томов еще здесь? - спросила она.
- Вот он, - улыбаясь, выступил вперед Гена.
- Так что тебя можно сватать в хор?
- Валя, какой хор? Через две недели зачеты, потом экзамены, - взмолился тот.
«Глупею, - была озадачена Валя ответом, - как тут очевидную реальность не учла?»
- После зачетов и экзаменов?
- Тогда будет лето. После лета подумаю, - совсем не отказал­ся участвовать в хоре Генка.
   Во время подготовки к зачетам и экзаменам каждая клетка мозга студента, каждый атом в ней не только весь день, а и даже ночью, в бесконечном чутком сне, способны с непомерной жадностью, с диким, невероятным упорством поглощать, впитывать в себя, а затем напряженно, творчески обрабатывать те знания, факты и впечатления из книг и окружающего внешнего мира, которые в какой-то мере могут понадобиться ему на предстоящих зачетах или на экзаменах. Все остальное в это время, заманчивое или незаманчивое, интересное или скучное, студенческий ум игнорирует. Во всяком случае, для большинства из них, включая Валю и Генку.



Глава 3


   Два небольших, крытых брезентом грузовика замедлили свой ход, Уверенно остановились на току рядом с небольшой кучей с пшеницей посреди просторных полей и степей.
- Приехали! - крикнули в пространство оба шофера этих машин, выходя из кабин своих грузовиков.
   В дверях в задних частях крытых машин стали показываться любопытные и озадаченные молодые лица молодых людей, простовато спокойно или непосредственно удивленно изучающие местность, где сейчас они очутились.
Шоферы деловито приставили к дверям грузовиков по одинаковой железной лестнице длиной около метра каждая, надежно прикрепили эти лестницы к бортам грузовиков с помощью прочных железных крюков, которые лестницы имели на одном из своих концов, и приказали приехавшим:
- Сгружайтесь!
Едва только лестницы были подвешены к бортам машин, молодежь немедленно расторопно и весело принялись поочередно спускаться по ним до последней их ступеньки, а затем, преодолевая расстояние почти в полтора метра, спрыгивали с лестниц на землю. За ними следовал их скарб: увесистые, вздутые рюкзаки или такие же вещевые мешки, часто битком набитые чем-то сумки, иногда даже огромные чемоданы. Все эти вещи передавались из рук в руки, пока тоже не оказывались на земле.
Вокруг грузовиков раздавались реплики, остроты:
- Студенты, держись руками крепче за борт машины.
- Лестницы, как стремена, качаются, кажется, я упаду.
- Хватайся за небо, тогда не упадешь.
- Земля твердая? Пятки, прыгая с лестницы, не осушила?
- Отличные лестницы!
   Гена Томов подал Вале руку, когда она намеревалась спрыгнуть с лестницы на землю. Валя цепки ухватилась за нее, но все-таки как следует не сумела на эту руку опереться и чуть было не попала в объятия Генки. Она чрезвычайно смутилась от такой нечаянности и на миг остановилась на месте как вкопанная, не зная как ей дальше сейчас себя вести.
- Валя, ты не подвернула ногу?
- Нет.
   Теперь, быстро оценив обстановку. Валя принялась с готовностью вместе с Генкой помогать преодолевать расстояние от лестниц до земли.
Наконец, все студенты и все их вещи с машин перекочевали на землю. Пустовавший ток звучал теперь неутихающей суматохой, говором, смехом.
Шоферы машин, убедившись, что за бортом их машин не осталось ни одного человека и ни одной их вещи, включили зажигание, нажали на газ, набрали сразу возможную свою рабочую скорость. Через несколько минут эти машины поднимали густую пыль на проселочной дороге.
- Ах, куда они? - только и успели сказать вслед машинам студенты.
- Что будем делать, робинзоны?
   Неожиданно из вагончика к студентам легкой походкой вышел мужчина средних лет. Он был в капроновой шляпе пирожком, с короткими полями, одетый в слегка запыленную простую одежду, обутый в серые летние тапочки. В руках он держал папку с бумагами. Вместе с ним подошла еще нестарая, молчаливая, будто немая, колхозница.
- У вас главный есть? - спросил мужчина студентов?
- Есть, - ответила ему Валя Веренина, - я приехала в качестве ответственной с группой студентов, - а вы кто?
- Я – заведующий этим током. Пойдемте под навес, - предложил Вале заведующий, - надо потолковать.
- Секретничать? - ревниво выкрикнула одна из студенток. - Скрывать тайны от масс? - уже добродушно шутила она.
- Сразу тайны! - оскорбился зав. током. - Ваша ответственная, - сказал он о Вале, - потом вам расскажет, о чем я с ней буду говорить.
Валя, зав. током и пришедшая с ним колхозница удалились под навес для деловой беседы.
   Собственно, сосредоточенно беседовали между собой под навесом лишь Валя с зав. током, а колхозница сидела там с беспристрастным, отсутствующим видом, как неподкупный, но все-таки скучающий на своем посту страж.
Валя и зав. током иногда о чем-то заинтересованно спорили, что-то горячо доказывали друг другу. Затем зав. током показывал Вале какие-то бумаги, водил по ним рукой, а она сосредоточенно при этом слушала.
Впрочем, за ними мало кто из студентов наблюдал. Студенты сейчас, перебрасываясь замечаниями, отдельными словечками, рассматривали место и местность, где они теперь находились.
- Мы тут как десантники, - заметил остроумно кто-то.
   Ток представлял собой хорошо утрамбованную, тщательно подметенную  почти квадратную площадку в несколько десятков метров в длину, за которой на все четыре стороны широко простирались, будто огромные скатерти, разостланные заботливой доброй рукой скошенные или не скошенные с разными оттенками медного цвета поля, уверенно теснящие вдаль серую, невзрачную полынную степь.
   Небо над всем этим простором казалось безмерно великим, светлым крылом, оберегающим землю от зла и от бед.
Время клонилось к вечеру. Солнце, спустившееся довольно близко к горизонту, лучилось не очень искристо, хотя приветливо, улыбчиво.
- А где же село? - недоумевали студенты.
- Где-то оно должно тут быть.
- Почему все-таки нас не доставили сначала в село?
На одном донце тока, сразу за пределами его, гигантским, высоким валуном располагался крытый старой, слежавшейся, а потому плотной, соломой, однако еще прочный, устойчивый, вместительный сарай.
В противоположном конце тока стоял длинный, высокий, крепкий навес. Он был сооружен, очевидно, недавно из свежих, плохо обструганных бревен и из не отшлифованных новых досок. Под навесом протяженно разместились самодельный деревянный стол, две лавки, сделанные из того же, что и навес материала. Скромно, недалеко от навеса приютился вагончик, похожий на шалаш, именно из него-то и вышли к студентам зав. током и колхозница. Это было, как позже они узнали, административное учреждение на току.
Посреди тока в виде большого правильного ромба невысоким холмиком лежало слегка влажное, рыхлое зерно, надо полагать, сегодня привезенное из-под комбайна.
   Больше ничего бросающегося сразу в глаза на тону заметно не было, даже транспортер, который уже применялся для просушки и пересыпки зерна из кучи в кучу во многих других хозяйствах области, здесь отсутствовал.
- Орудия труда, - взглядом обнаружила и рукой указала одна из студенток на обычные и деревянные лопаты, на сибирьковые мётлы, веники, деревянные носилки, сложенные неприметной, аккуратной горкой внутри ромба, расчерченного зерном.
К студентам вернулись Валя, зав. тоном и сопровождавшая их молчаливая колхозница.
Первое слово взяла Валя.
- Мы приехали сюда, - обстоятельно начала она, - помочь колхозу в деле уборки урожая с его полей. Это, надеюсь, всем сюда приехавшим, известно. От нас что тут требуется? Прежде-всего - труд. Знать сельскохозяйственный труд нам, будущим деревенским учителям, да еще биологам, просто необходимо, чтобы научить сельских ребят любить этот труд. Для удобства совмещения нашего здесь труда и отдыха, - продолжала далее Валя, - жить обоснуемся в этом вот сарае, - она указала рукой на сарай, стоящий в конце тока. - Сразу после труда можно будет отдыхать в нем, а не тащиться усталым за три километра в деревню. Спать придется на соломенных матрасах. Река от тока недалеко - за бугром, поэтому ее отсюда не видно, но до нее не более километра.
- В сарае жить? -  не понял кто-то.
- Ого-го-го! - последовало удивление.
- Здесь прямо на току и спать будем?
- Но ведь это не комфортно!
   При сообщении о том, какую «гостиницу» предоставили студентам, на лицах некоторых из них появилось разочарование.
Другие внимали Вале с непоколебимым бесстрастием, означавшим безоговорочное доверие к организаторам студенческого быта в колхозе. Третьи, их было большинство, слушали Валю с чрезвычайным вдумчивым вниманием, и, казалось, глубоко осмысливали ее слова.
- Люблю романтику, но не люблю спать в сарае, на соломенных матрасах, - не лукавя, громко бросил прямолинейный Проханов, - веет забытыми трудностями, зачем все это?
Его реплику студенты почему-то оставили без внимания, но Валя серьезно ответила на нее:
- Затем, чтобы урожай в колхозе убрать вовремя и без потерь.
Такой ответ, очевидно, устроил Проханова, от него более вопросов не последовало.
- Да я каждое лето во дворе сплю, - неожиданно заговорила молчаливая колхозница, - сейчас в хатах ночами такая духота бывает, что не знаешь, как от нее спастись, - колхозница опять замолчала и, чуть улыбаясь, притупила взгляд.
- Есенин любил спать на сеновале! - патетически, почти радостно, выкрикнула студентка, массивного, как индийский слон, телосложения, Тем не менее, она вызывала симпатию, благодаря своей крепкой юной силе, упрямой жизнерадостности и неуёмной мечтательности небольших голубоватых, благожелательных глаз.
- Да здравствует романтика! - поддержал ее Сироткин, весной одевавшийся в потертый на рукавах плащ. На нем были неновые, дешевые брюки, подходящие для данной обстановки. Он шепнул затем своему, стоящему рядом с ним, товарищу:
- Может быть, мы тут сколько-нибудь денег заработаем? Питание бесплатное.
- Наш труд здесь будет оплачен? - выкрикнул его товарищ.
- По закону социализма - непременно, - ответив зав. током. - Трудоднями. Потом можно будет заработанное получить в пересчете на деньги.
- По себестоимости пересчет? Не жирно. Зерно дешево стоит.
- А если будет много трудодней?
- Нам это подходит, - согласился громко Сироткин, решивший, что спорить бесполезно.
Гена в уме прикидывал, сколько ему придется у родителей денег просить, чтобы купить себе фотоаппарат. Если заработает что-то в колхозе, плюс летняя стипендия... Пожалуй, его родителям на покупку фотоаппарата не так уж много надо будет денег добавлять, а может и вовсе им не придется этого делать, если он тут хорошо заработает.
- Предвижу, тут будет сложно, но интересно! - во всеуслышание радовалась девушка с голубыми мечтательными глазами. - Вы знаете, у меня еще не было в жизни сложностей, - обращалась она в товарищам.
- Назвался груздем - полезай в кузов, - снова подал голос Проханов.
Слово для разъяснений взял зав. током.
- Дорогие товарищи студенты, - читал он какой-то конспект, - спасибо вам за то, что приехали помочь колхозу в деле уборки богатого урожая зерновых с его полей. - Иногда зав. тоном отрывался от конспекта и искоса поглядывал на студентов. Тогда в его карих, хитроватых, чуть выпуклых глазах светилась искорка довольства и даже прыгали там какие-то смешинки. - Еще большее спасибо скажем мы вам, когда все зерно урожая с тока будет отправлено на элеватор. Я знаю, вы любите преодолевать трудности и чтите самоотверженный труд на благо общества и государства. Вам, молодым, дерзать и дерзать, Э-э-э, кого дерзать? - не понял в конспекте зав. Током, и далее он никак не мог разобраться, что там было написано. - В общем, устраивайтесь здесь поудобней, - стал говорить он своими словами. - Завтра с утра начнут возить зерно, его тут пока что мало, - зав. током глазами указал на ромбовидный холмик зерна на току. - Работать пока будете с восьми часов утра, потом сами составите наиболее выгодный для вас распорядок вашего рабочего дня. Если есть еще что-либо непонятное, спрашивайте, отвечу не по бумажке.
- Где мы будем питаться? - поинтересовалась уютная круглая толстушка, сейчас аппетитно жующая домашнюю булку. - Кто нас тут будет кормить?
- Э-э-э, питание. Это, конечно, важно. Я договорился с вашей главной, то-есть с Верениной, вы выберете из своего коллектива двух иди трех поварих. Печка сделана вон там, - зав. током кивком головы указал где, - за чертой тока, в земле, чтоб меньше дымила и во избежание пожара. Продукты по накладной будем вам подвозить: мясо, молоко, картошку, муку и всякое прочее.
   Выборы поварих были больше похожи на назойливый, нудный опрос студенток с целью склонить кого-либо из них работать поварихами. Двух студенток все-таки удалось уговорить на эту должность, и теперь основные вопросы собрания считались исчерпанными.
   Студенты кучливо, с озабоченным интересом поспешили знакомиться со своим новым для них непривычным жилищем, сараем, который поражал всякого новичка, вошедшего в него, большой площадью своего основания и выдающимся, ничем незанятым объемом. Сарай наполнял сейчас разреженный полупрозрачный, слабый свет, проникавший сюда сквозь узкие щели между стенами и крышей сарая. Земляной пол в этом помещении по обе стороны от его двери устилала толстым слоем свежая, ядреная, пахучая солома, поверх нее рядами лежали полные, тугие матрасы, набитые мелким, наверняка прошлогодним сеном. На матрасах покоились свалявшиеся и скрутившиеся, как походные военные скатки, подушки. На некоторых матрасах и таких подушек не было.
- Я думаю так, - инициативу в разговоре привычно взяла Валя, - мужчины будут спать в правом ушу сарая, женцины - в левом. Подойдет?
Словами «женщина» и «мужчина» Валя иронично подчеркивала раз­личие полов в среде студентов.
- И чтоб мужчины и женщины друг за другом не подсматривали! - кто-то неудачно пошутил.
- Из чего сделаем ширму в сарае? 20 или 30 метров ситца на это будет достаточно?
- Без ширмы обойдемся, - продолжала Валя, - вечером сначала женщины укладываются спать, потом мужчины.
- А если я убегу отсюда, если мне тут не понравится? - были и такие вопросы. Студенты сами пытались отвечать на них:
- Будешь объяснять этот свой поступок на факультетском комсомольских и профсоюзных собраниях, которые часто по такому поводу проводятся совместно.
- За побег меня могут из института исключить?
- А это как коллектив студентов решит.
- Нет, конечно, не исключат, но позора из-за такого поступка предостаточно натерпишься. Из-за этого стипендию можешь потерять.
- Не волнуйтесь, - решила положить конец всем этим предположениям Веренина, - выдюжим здесь. Вам ли молодым и сильным в себе сомневаться. В прошлом году я со своим курсом работала в колхозе, колхозники там удивлялись, глядя на студентов: «Какая деловая и умелая молодежь! Как в колхозе работает! Нам у ней, а не ей у нас надо поучиться».
- Жизнь следует начинать с неизведанного, а лучше с нуля, - рассуждал Проханов. - Тогда она будет не просто созерцательно интересной, а еще и интересной, благодаря своей, лично твоей сложности. Лишь бы от этих сложностей не уставать... - вздохнул он.
   Ида Перепелкина и еще две или три студентки, ее сокурсницы в колхоз со своими коллегами по учебе не поехали. Они ловко сумели этой поездки избежать, представив в деканат биофака по этому поводу какие-то оправдательные, неизвестно насколько достоверные документы. Иду Перепелкину вместе с ее мамой и папой якобы видели на железнодорожном вокзале накануне отъезда ее сокурсников в колхоз. Они садились в купейный вагон поезда, идущего на юг. Однако точно не утверждалось, что все так именно и было. В принципе, могли Иду Перепелкину перепутать с кем-то другим, зная ее и родителей приблизительно.
   Наконец студенты окончательно устроились на жительство в сарае. Они распределили между собой матрасы, положили рядом с ними свои вещи, заботливо приукрасили подушки: кто платком, кто шапкой, кто кофточкой. У кого подушки не оказалось, сделали ее импровизацию из рюкзака или из большого платка, наконец, из плаща, захваченных с собой в колхоз из города на всякий случай. Вскоре все почувствовали себя в сарае в достаточной мере на обжитом месте, не преминули плотно, с завидным аппетитом пообедать, распаковав продукты, привезенные из города.
- Домой напишу, - отправляя в рот кусок сладкого сдобного пирога, мудро рассуждала одна из студенток, - нас поселили в сельской гостинице. Пусть дома за меня не беспокоятся.
- А я напишу, - эта студентка не без яда смеялась, - нас поселили в специальном коттедже, спим на белоснежных простынях.
- Знаете, - говорила студентка, похожая на слона с добрыми, ласковыми глазами, - я всегда была сторонницей спартанского воспитания. Во время работы в колхозе мы будем настоящими спартанцами.
   Усталое солнце неторопливо, но все-таки улеглось спать за горизонтом. В потускневшем, посиневшем воздухе ощутимее, слаще стали ощущаться запахи созревшего хлеба, разнотравья степей.
   На ток в бричке, запряженной пегими старыми лошадьми, умело управляя ими, въехала неразговорчивая, знакомая колхозница. Она привезла для новых работников ужин, специально приготовленный в какой-то полевой бригаде. Однако сытых домашними харчами студентов интересовал в основном чай.
- А что мне прикажете с борщом делать? - огорчалась колхозница. - Свиньям такой свежий, жирный борщ выживать? - дипломатического таланта у этой женщины явно не было.
   Пришлась ей вести обратно и янтарного цвета борщ и куски сочной, проросшей жиром, баранины, тяжело плавающей в борще. Ее бричка, громыхая непустыми бидонами и кастрюлями, уныло удалилась с тока в подступившую к нему настоящую ночь.
   Перед отходом ко сну студенты притихшие, будто чего-то неведомого ждущие, непроизвольно собрались около Вали, как доверчивые цыплята вокруг хлопотливой квочки. Необычность обстановки студентов смущала и настораживала. Было у некоторых из них и предательское ощущение неуверенности в своих силах и проста неуютной неловкости при перемене жизненной обстановки. Кого-то из них тревожили думы об оставшихся дома друге или подруге, о возможной, но не состоявшейся встрече с ними.
   Все пространство над полями, над степью, над током властно заполнила собой темнота. На нечетко обозначенном небе нечаянными, светящимися точками вспыхивали звезды. В воздухе появился едва уловимый запах свежей влаги. Молодежь, подстелив под себя что-либо из своей рабочей одежды сидела у рядком у стены сарая. В темноте спрашивающими взглядами студенты всматривались в Валю, казавшуюся им сейчас непонятным изваянием с притягательным голосом.
- Зав. токам предлагает, - как бы размышляя вслух, - объявила Валя, - такой распорядок дня, - голос ее звучит четко, и глухо, - с утра рано, как только спадет роса, - работать. В жару - отдыхать, когда жара уменьшится - опять работать. Однако завтра, послезавтра, - Валя сделала задумчивую паузу, затем продолжила, - работу начинаем с восьми часов утра, потому что зерна на току пода еще мало и надо нам втянуться в сельскохозяйственный труд, попро­бовать, насколько он для нас посилен, затем с учетом этого, - объясняла она, - распределять свою загруженность в течение рабочего дня. - Слова Вали в акустике ночи доносятся как бы со стороны, издалека. - Если у кого-то сейчас возникли другие предложения по поводу мной изложенного, можно их высказать.
- Есть другие предложения, - громко подал в темноте свой голос Генка Томов, - спать до жары, в жару отдыхать, и снова спать.
Нехитрая шутка Томова подбодрила его самого и других студентов, сейчас почти каждый из них пришел приблизительно к такому выводу: «Ну что ж, приехали работать, надо работать. Нормальное для любого человека занятие».
   Студенты спали в первую ночь на своих соломенных матрасах, в сарае, стоящем в степи, непробудным, глубоким сном. Наверно, если бы в эти ночные часы внезапно начался конец света, в который верили религиозные люди, то и тогда студентов не разбудили бы ни вопли грешников, заживо горящих в аду, ни шум и грохот разрушений, сопутствующих страшному суду, ни огонь ярких пожаров, ни дым и смрад образовывающихся бездн.
   Валя перед сном подумала о Генке Томове: «Свойский парень! С такими как он, в колхозе можно трудиться. Силен физически и духом...»
После этих мыслей Валя как бы сразу провалилась в желанное небытие. Ей снился странный, но довольно приятный сон: она стоит у пруда, в безупречно чистом ровном зеркале вод которого мягко купают свои длинные; тонкие кудри плакучие ивы на глади вод пруда с непринужденной торжественной грацией медлительно и спокойно красуются удивительно изящные, с гибкой, как поднявшаяся змея, шеей черные лебеди... Генка Томов, оказавшийся у пруда рядом с Валей, стал озабоченно, увлеченно крошить пышный белый батон хлеба прекрасным птицам. При этом, взирая на Валю, и как бы вовсе не видя ее, он с возмущением не то ей, не то кому-то еще объяснял: «Раньше люди употребляли лебедей в пищу. Подумать только - они пожирали такую красоту!»
Более ничего Вале в эту ночь не снилось.

*******************************************************

   Рыжее буйное лето из-за везде проникающей духоты и неимоверного тепла выдалось неодолимо и неотвратимо беспощадным. Неистовые солнечные лучи жалили, пекли, сушили все живое и саму растрескавшуюся землю, казались неистощимыми и нескончаемыми.
   Студенты, палимые этими безжалостными жаркими лучами изо дня в день, большую часть летнего долгого светового дня, не требуя себе выходных, забывая часто даже думать об усталости, самозабвенно, до седьмого пота трудились на току и в силу осознанной ими необходимости неизменно усердствовали в труде.
Ближе к полдню, когда зной становился совершенно нестерпимым. Янтарное солнце, казавшееся на небе размягченным, плавающем в голубизне кругом сливочного масла, щедро, не скупясь, все посылало и посылало на землю новые порции невыразимо жгучего тепла. Большинство студентов торопливой, гомонливой гурьбой направлялось купаться к реке. Другие из них, считая для себя путь от тока до реки далеким, оставались в тени пустого сарая или, просторного распластанного навеса, который лишь незначительно укрывал человека от настойчивой, немилосердной, изнуряющей жары.
   Под навесом в это время студенты, обдуваемые теплым, едва заметным сквознячком вяло играли в шахматы, домино. Те кто облюбовал для своего дневного отдыха сарай, находились утомительной ленивой полудреме, заставляли себя читать через силу захваченные с собой из города книги или местные газеты.
Наиболее неискушенные в физическом труде молодые люди, их было немного, в обеденный перерыв разбитой, замедленной походкой спешили в сарай затем, чтобы там, не раздеваясь, молча упасть на свой матрас и заснуть на нем уютным, вдохновенным сном. Сарай оказался в летнее время поистине благодатным, удобным жилищем, днем здесь сохранялась легкая, пахнущая пылью и чистой соломой прохлада, а ночью - было достаточно тепло.
   Молодость тем и хороша, что силы у нее кажутся неисчерпаемыми, растраченные ею однажды они вскоре восстанавливаются вновь в прежней, а то и в большей мере, чем были до этого и опять страстно жаждут своего активного применения.
Нередко студенты после трудового дня теплыми, тихими вечерами с удовольствием готовились к концерту художественной самодеятельности, который намечалось провести в местном сельском клубе накануне отъезда из колхоза.
   Густая, лилово-сиреневая ночь господствовала над степью, над полями и над током, а студентам казалось, что над всем миром. Усевшись рядками друг около друга на зерне, объятые пленительно лирическим настроением, они с подъемом или с тихим упоением задушевно пели разные и по мелодии, и по содержанию песни; в такие минуты в их воображении отступала ночь, перед мысленным взором отрывался блистательный, яркий свет, включающий в себя восторги, веселье и гармонию всего на земле существующего, перед ними лежала тогда огромная, манящая, настойчиво зовущая к себе Вселенная, вдох­новляющая на необычные героические подвиги и обещающая неизведанное, похожее на чудо счастье.
   Разливалась в песне долгая грусть, тяжелая тоска, заставлявшая каждого быть отзывчивее к людям вообще и добрее. Будто это раскатистого, громкого смеха или как искра в ночи, вспыхивала, начинала звучать нехитрая частушка. Частушку про неправильную бухгалтерию заведующего исполняли с торжествующим чувством мстительности, с ликованием по поводу открытого разоблачения несправедливости и провозглашения несомненной, животворной правды. В этой частушке были такие слова:
«Студент старательно трудился,
В труде его не перегнать,
Но тут зав. током появился
И трудодни стал начислять:
Своей соседке и золовке,
Своей троюродной сестре,
Начислил трудодни он ловко
Друзьям своим и их родне.
А что студенту он начислил?
Забыл и в толк не может взять -
Зачем студенту нужны деньги?
Ведь он их может прогулять»
   Заключительные две строки этой песни повторялись певцами дважды, затем один из них запальчиво произносил: «Разве студенты гуляют?» Ему отвечал хор голосов: "Ни в коем случае! Студенты любят труд, не ложное веселье и здоровый смех».
   Несколько раз заведующий током привозил на ток местных колхозниц «для усиления рабочего графика». Работали они плохо, отвлекаясь все время на какие-то посторонние дела.
   Во время обеда колхозницы постоянно о чем-то самозабвенно, неустанно, заинтересованно друг с другом балагурили, Для приема пищи лишь рты свои освобождали от платков, но сами платки более ничуть со своих лиц не сдвигали. Неторопливо пообедав, трудно отдуваясь то ли от жары, то ли от избыточной пищи, эти женщины, словно бы через силу поднимались с земли, начинали неспешно трудиться. Поковыряют невнимательно медлительно деревянными лопатами несколько раз кое-как тяжело струящееся, сыпучее зерно. Затем постоят минуту, две, задумчиво щурясь на солнышко, несколько раз лениво бросят лопатами зерно, снова немного сощурятся на солнышко. После этого отправляются отдыхать, садятся опять обедать, опять что-то с интересом долго в своем, слаженном кругу обсуждают.
- Ну и работнички! - возмущались студенты, издали, иногда поглядывая на разговаривающих домохозяек. - Если бы только они были в колхозе, то и самого колхоза тогда бы наверно не было.
- Почему колхозницы трудятся на току с такой неохотой? - спрашивали студенты зав. током, указывая на беззаботно бездеятельных на току домохозяек.
Эх вы! - шипя, возмущался заведующий. - Эгоисты. Думаете только о себе, - глаза зав. током загораются обиженным презрением. - Эти женщины уже немало у своих печек, со своими детьми, в личном подсобном хозяйстве намаялись. Какую работу от них сейчас требовать?
   Любимым блюдом этих бездельниц были толстые пышные вареники из белой первосортной муки с мягкими после варки красными вишнями. Каждый вареник величиной почти с чайный стакан. Домохозяйка небрежно, без внимания, но осторожно, разламывала такие вареники на две части. Обмакивала обе части вареника в сметану и методично отправляла себе в рот, не переставая разговаривать. Затем такая участь постигала второй, третий вареник и т.д. На работающих старательно студентов домохозяйки смотрели сквозь щели своих платков незлобиво, без любопытства, с едва уловимой лукавой усмешкой.
   Студент завидовали, хотя и скрывали это, домашней сметане, вареникам с вишней, которые домохозяйки ели. Колхоз добросовестно поставлял сту­дентам в безукоризненно свежем жиде молоко, овощи ж ряд прочих продуктов. Своего сада в колхозе не было. Студенты о каких-либо фруктах на своем обеденном столе лишь могли только мечтать. В жару непременно всем хочется отведать кисло-сладких, сочных вишен или хрустящих резко на зубах поспевающих яблок... Из-за этих желаний порой даже пересыхает во рту и думы об этой еде часами навязчиво преследуют твое воображение. Конечно, густую сметану можно было и самим студентам приготовить из обычного неснятого молока, их поварихи иногда такую сметану для них производили, но яблоки, вишни произрастают только на деревьях, а свой сад колхоз, в котором студента сейчас трудились, планировал разбить не ранее, чем в следующей пятилетке.
- Давайте ночью пойдем в деревню и заберемся там к кому-либо в сад, - лихо предложила одна из студенток, склонная к риску и озорству, - нарвем в саду яблок, вишен...
- В чужом саду?
Исключим тебя из своего коллектива, - не шутила Валя, а потом в институте твое недостойное в колхозе поведение на собрании разберем.
- Фи! - смеялась студентка. - Обычные проделки в духе сельской молодежи.
Веренина не разделила веселого настроения этой, она недовольно выговаривала ей:
- Труженику-крестьянину ущерб материальный решила нанести? - Валю эта идея даже коробила. - У него свой расчет на те фрукты, на которые ты безответственно покушаешься.
В этом отношении Валю охотно поддержали студенты, воспитанные в строгих правилах, они усугубили пагубность налета студентов на сады колхозников такими реалистическими предначертаниями:
- Всему коллективу студентов в колхозе отрицательную характеристику дадут, если мы добычливо ринемся по чужим садам. Это может сказаться даже на нашей стипендии.
- Мы потому в садах колхозниц фруктов себе добудем, что наш труд им приписывают, - не сдавалась охотница шкодить, - Мы - не грабители, мы за свой труд плату берем, за это стоит все их сады обнести. - Нашлись у нее и последователи.
- То-есть ты совершенно отрицаешь законные пути в утверждении истины? - спрашивали настойчиво сторонницу озорства. - И проповедуешь разбой? - такая мысль претила многим респектабельным студентам.
- Я все-таки не против увлекательных авантюр, - признался, смеясь глазами Проханов, и нарисовал вслух картину нападения на чужую собственность, - все спят, но собаки во дворах не спят, а мы крадемся в чужой сад.
- Попробуйте доказать зав. током свою правду, утверждая законность, - не обратила внимания на планы Проханова, не желающая признать себя побежденной в этом споре девушка. - Пуд соли съедите, а не докажете!
Обличить зав. током в мошенничестве при учете труда студентов, не смотря на очевидность такого факта, на самом деле оказалось вовсе не просто, и сделать это можно было не так чтобы сразу.
- Кто вам сказал, что я вас обсчитываю? - отмахивался он от требующих у него отчета ребят. Вы работать сюда приехали? Работайте. А контролерами тут не занимайтесь, контролировать все умеют, такое дело всем по плечу...
- Подадим в суд за обсчет, - без колебаний, вполне определенно заявили студенты, - в район наши представители жаловаться районному начальству поедут на вашу тут деятельность и в редакцию газеты заметку об этом тоже отнесут...
- Я что, суда боюсь? - с виду невозмутимо и упрямо защищался от правды зав. током. - Или я не знаю, что я делаю, не умею трудодни начислять. Так вы считаете? Вы считаете себя, конечно, умниками, а всех в колхозе пешками. Я вас понял правильно? И не кричите, не спорьте со мной…
Однако студенты на реплики его не отвечали, как он надеялся, отчаянным крикливым спором или громким неуемным возмущением. Они сдержанно, но твердо и бескомпромиссно попросили показать им табели по учету труда всех работавших на току. По поводу чего зав. током опять необоснованно обрушился-на студентов с длинной витиеватой тирадой неласковых слов и, напустив на себя строгий вид, довольно убедительно студентам доказывал, что в колхозе студенты не обладают никакими контролирующими функциями.
- Вы мне докажите, что вы имеете права контроля надо мной или над кем-либо еще из колхозного руководства, - твердил он, - тогда я на ваши заявления отвечу всерьез и покажу вам документы.
Этот мужчина был все-таки реалистом и имел смекалистый, изворотливый ум, он понимал - лучше ему сейчас познакомить студентов с теми документами, которые они у него требуют, чем чуть позже изучать эти документы с районным начальством или с председателем колхоза. Более всего, до дрожи в коленях, зав. током боялся в данной ситуации прогреметь в районной газете за свое мошенничество, не переносил он такой известности. Опасался зав. током скандала еще и потому, что не было у него устойчивых далеко идущих связей.
   Начальствовал он на току лишь в силу своего распорядительного, и в то же время увертливого характера, который, по рассудительному мнению председателя колхоза был вполне подходящим для занимаемой зав. током должности.
Через некоторое время он подошел к студентам и сказал:
- Хм, - в конце концов, зав. током счел благоразумным признаться, - кажется, в самом деле, я дал немного маху в начислении трудодней.
- Вопиюще неправильно расчеты вели! - в один голос подтвердили студенты.
- А вы сбавьте свой тон. Я эту ошибку исправлю, - если она есть, - внешне зав. током упорно хотел выглядеть правым, - Ленин говорил: «Кто не работает - тот не ошибается».
   Студенты решили, что им более не следует скрывать критическую песню о нем. Репетицию песни они нарочно провели в то время, когда зав. током был поблизости от них. Правда, теперь студенты пели свою песню не так громко и не с таким энтузиазмом, как несколько ранее, однако вполне понятно, и интонационно выразительно.
- Спасибо, - огорчился зав. током, подойдя ближе, после того как они исполнили для него кусачую свою песню, - спасибо. Заслужил у вас известность, - и тут же он взмолился, - Что вы от меня хотите? Вы уедете, а мне тут жить. Песенку про меня, конечно, имеете намерение в клубе спеть? Хотите, чтобы все в селе надо мной, как над жуликом, смеялись? - лицо у заведующего было размягченно растерянное и даже вопрошающе жалобное.
- Хотим, чтобы вы без малейшей неточности начисляли всем, - студенты проявили последовательность в своих требованиях.
- Пересчитаю еще начисление. Может быть, в чем-то я еще чуть и ошибся. Пересчитаю, - заверил их зав. током.
Стараясь в своей неточности при начислении трудодней даме себя оправдать, принялся с сочувствием подробно рассказывать студентам про домохозяек.
- Вы к ним не придирайтесь здорово, - советовал он. - Они на току необходимый им минимум трудодней вырабатывают, чтобы колхозницами числиться и иметь большой приусадебный участок одновременно. Приусадебный участок в деревне - это все: и картошка, и овощи, и фрукты...
- Эти бабы приезжают на ток отдохнуть, - обижались студенты. - А мы за них их минимум трудодней отрабатываем? Где же логика?
- Это, правда, им тут как курорт, - соглашался зав. током. - В свое время, в войну, и горя они хлебнули немало и работали за мужиков как лошади.
- А наши интересы вы во внимание берете?
- Беру, вы тут немало заработаете, - как по секрету сказал зав. током студентам, - не меньше даже, чем комбайнеры и шоферы.
   Комбайнеры и шоферы  в уборочную страду трудились чуть ли не по 20 часов в сутки и неизменно качественно при высокой производительности труда. Их заработки летом превосходили часто самые высокие колхозные оклады, которые здесь имели агрономы и зоотехники. Иногда они зарабатывали больше самого председателя колхоза.
   Студентам показалось, что зав. током болезненно и обеспокоенно страдал из-за своей, может быть, неслучайной неточности в начислений трудодней. Усилием воли он преодолел себя, и фактически в споре перед студентами капитулировал. Умиротворенные, не помнящие зла студенты отнеслись и этому с пониманием, с желанием исправленному верить.
   Вместо ядовитой, остро саркастической песенки про мошенничество зав. током они решили сочинить для предстоящего концерта художественной самодеятельности в сельском клубе смешные, бойкие частушки-говорушки на местные темы.
*****************************************************
   Через две недели однажды вечером Валя пошла на реку. Вволю накупавшись, нанырявшись в реке, преодолевай сопротивление неподатливой массы води и, стараясь уверенней ступать по песчаному, ускользающе зыбкому дну реки, ни о чем особенном не думая, направлялась к берегу.
- Ой! - вскрикнул она от неожиданности. - Ой! - ибо Генка Томов дерзко, но не очень настойчиво, а испытующе, с озорной подкарауливающей оглядкой плеснул на нее водой опять намеревался сделать тоже самое.
- Перестань, - попросила она его, скрывая свое раздражение из-за, как ей казалось, неуместной щуки. - Перестань! Что за школярство, Геннадий?
   Но он не внял этой ее просьбе и вновь плеснул на Валю водой, теперь чуть посильнее, чем первый раз. Она тотчас подняла на него свои серьезные, спрашивающие глаза, их взгляды встретились. Выражение его глаз было дружелюбным и в то же время любопытно-удивленным, даже виноватым. В своей глубине оно таило настороженное, мягкое восхищение, которое обычно появляется у человека при любовании внезапно удивившей его красотой.
- Перестать?
   Генка опять преградил Вале путь, однако теперь она боялась на него взглянуть, ее смущал и словно бы недозволенно радовал оттенок восхищения в его взгляде.
- Перестать? - осмелев, он поймал ее за кисть руки, сжал крепко, но не чрезмерно, с заботливой деликатной осторожностью. - Перестать что ли? - Генка тщетно пытался поймать Валин взгляд.
   Она впервые ощутила чью-то руку не просто как руку, а как что-то сильное и нежное, как ласку волнующую и приятную.
- Отпусти, - досадовала сейчас Валя не то на Генку, не то на саму себя за свою по отношению к нему сентиментальность. - Несерьезные шутки, Геннадий.
- Это - не шутки, - это - дождик, -- и он стал плескать на Валю водой, не очень сильно. Одной свободной рукой это делать ему было не совсем удобно. - Дождик, дождик, перестань, - веселясь, приговаривал он.
   Валя собрала все свои силы в единый комок и ловким, резким напряжением своего крепкого тела, хитрым, ей самой непонятным приемом сумела все-таки вырвать свою руку и с нарочитым неудовольствием, а скорее с нелепой растерянностью поспешила к берегу, где машинально плюхнулась на песок, легла там загорать. Ее рука, которую только что пленил, шутя, Генка, продолжала хранить на себе волевое прикосновение его рук. Ее воображением владел его взгляд, которым он только что смотрел на нее. Этот взгляд проник в глубину ее сознания и не хотел оттуда выселяться. «Какой он странный сегодня, - размышляла Валя о Томове. - Странный. Вздумал со мной шутить...» Она стала подыскивать подходящие слова, чтобы точнее определить сегодняшнее, характерное в нем и свое новое в связи с этим отношение к нему. Так и не нашла этих слов, а лишь подумала: «В него можно, пожалуй, потеряв голову, влюбиться», и тут же опресняй себя: «А почему бы нет?» Валя чисто по-женски, с неуловимой осторожностью скосила глаза в Генкину сторону. Но он ее настроения нисколько не разделял. Недавно на реке совершенно безотчетно ему просто захотелось с Валей безобидно подурачиться, легкомысленно, безобидно повеселиться. Теперь же его привело в огорчительное замешательство и в уныние то, что Валя на него за это, кажется, немало рассердилась. Она такая приятная на вид в купальном костюме. Упругая ее кожа была гладкая и блестящая. Она напоминала куклу из плексигласа, которую маленькие девочки любят купать в ванночке с водой и прижимать к своему сердцу. Генка не удержался и плеснул на нее водой как на куклу, когда она проходила мимо.
   Впрочем, унывать ему и раздумывать по этому поводу долго не пришлось. На него быстрой и гибкой змейкой наскочила студентка Лида, хозяйственную сумку которой он некогда, во время весенней экскурсии в город, известный достопримечательностями, носил за собой. Сейчас Лида умело, под прямым углом к поверхности воды поставила свою узкую сильную ладошку и запустила в Генку таким мощным каскадом водных брызг, что он сначала от этих брызг даже зажмурился.
   «Лида всегда и везде пристает к Томову, затрагивает его, - ревниво заметила про себя Валя Веренина, исподволь наблюдавшая за ними с берега, - и сейчас Геннадия она будто в плен взяла или к стенке припёрла своей настойчивостью.»
Генка вскоре опомнился от водопада брызг, который безжалостно обрушила на неге Лида, и запустил в нее настоящим бурным, крутящимся вихрем из брызг воды. Между ними образовалась густая водная завеса. Девушка напролом приближалась к Генке сквозь эту трудно проницаемую завесу. Когда она подошла к нему довольно близко, он, не мешкая, схватил ее за руки и окунул два раза в воду, Лида картинно притворилась утопающей. Генке пришлось ее спасать. Они еще долго барахтались в воде.

Глава 4

   Впервые Валя влюбилась в возрасте пяти или шести лет, Она посещала тогда детский садик. Там ей понравился плотный мальчик с толстыми широкими щеками, одетый в красивую бархатную курточку.
- Мальчик, давай с тобой дружить, - любезно предложила она ему, ласково всматриваясь в его глаза.
- Я на тебе ж жанюсъ, - ответил серьезно ей на это мальчик.
- И я тебя люблю, - не возражала против своего замужества дошкольница Валя.
   Они стали дружить, что вызвало удивление и крайнее любопытство всех нянек в детском садике, которые в этой дружбе ничего дурного не видели и ждали с интересом, чем она все-таки кончится.
   Несколько дней белобрысая в детстве Валя и рыжий мальчик в бархатной курточке расхаживали по детскому садику вместе, взяв друг друга цепко за руки или слаженно, забыв обо всех, играли вдвоем на детской площадке садика. В массовых мероприятиях и играх они становились теперь рука об руку, непременно рядом.
   Однако вскоре потом одна из девочек явилась в детский садик броско, приятно заметной из-за своего нового огромного атласного банта. Этот бант, словно чарующая крупная бабочка, готовая взлететь в любую минуту, картинно сидел на льняных, редких волосиках девочки. Она была завораживающе красива с этим нарядным ярким бантом, и Вале захотелось дружить только с ней.
   Школьнице Вале симпатизировал то один, то другой мальчик, однако это случалось не часто и почти всегда носило эпизодический, легкий характер. Возможно, в те годы Вале просто рано было по-настоящему любить, психологически она тогда еще не созрела такого сложного, требующего развитого духовного интеллекта и нежной душевной привязанности чувства.  Может быть, ее от влюбленности в сверстников отвлекала учеба в школе, общественная работа, да я если нет взаимности в сердечных делах, то это вовсе не способствует их развитию и укреплению.
   Семиклассницу Валю, активную общественницу, восхваляемую всеми ее учителями, ударницу в учебе, казалось, вовсе не замечал ее одноклассник Юра, покоривший ее своей сдержанной дисциплинированностью и добросовестностью в учебе и в делах. Однако Юра вскоре после того, как Валя стала пристрастно интересоваться им, активно стал проявлять знаки внимания другой девочке. Она была новенькой в их классе, неизменно тщательно, со вкусом причесанной, аккуратно одетой, обладательнице большого лакированного портфеля со многими замысловатыми пряжками. Валя ценила в этой девочке линь ее начитанность и умение своей начитанностью заинтересовать.
- А знаете, что произошло недавно в Африке? - начинала эта девочка и в голосе ее проскальзывала интригующая таинственность.
- Что? - спрашивали настороженно ее подруги.
Далее следовал подробный рассказ о происшедших в Африке необычных событиях. Или:
- А знаете, почему бывают красные дожди?
И сразу всем становилось интересно.
- Почему?
   Как-то Валя случайно увидела, с какой осторожной услужливостью, и вниманием, увлекшей ее воображение, Юра нес портфель этой новенькой. Казалось, он готов был нести и ее саму, когда они вместе выходили из ворот школы. Валя стала замечать, и ей это претило, как часто в классе, теряя свое «я», Юра спешил во всем согласиться с новенькой или поддакнуть ей в чем-то.
   В сердечных делах, ее лично касающихся, Валя не любила занимать стороннее, лишь третье, место. Ее ничуть не умиляла и не восхищала влюбленность Юры в новенькую. Напротив, теперь из-за этого и в силу бесхарактерности Юры в отношениях с этой девочкой, Валя воспринимала его с легкой обидчивой иронией и вообще старалась его избегать, как нечто ее раздражающее.
   Она была ученицей восьмого класса, когда обнаружила, что девя­тиклассник Игорь, живущий неподалеку от нее, довольно красив и занимается спортом.
Валя стала мечтательно подумывать о нем, как о лучшем герое книги или громкого кинофильма, хотела быть непременно им замеченной. Однако - напрасно, он предпочел влюбиться не в нее, а в хорошенькую, веселую школьницу с копной пышных каштановых волос на голове. Эта девушка темпераментно танцевала русские народные танцы. Во время танца она громко, удачно, на удивление всем, топала ногами. Валя, поревновав немного эту девушку к Игорю, затем как-то совсем забыла и о нем, и его подружке.
   Дружить с мальчиком она начала лишь учась в десятом классе, к тому времени ее одноклассницам даже надоело дружить о ребятами. Они имели в этом определенный опыт, умели проявить и расчетливую привередливость, требующую к себе уважения и капризность. Мальчика, с которым Валя дружила в свои школьные годы, звали Вовой. Равнодушному взгляду он мог показаться лишь рыжим и неприметным.
   Вова обладал располагающей к себе общительностью и, даже в мелочах непреклонной честностью. Неподкупность, целеустремленность в его характере, настойчивость в достижении желаемого были сродни и характеру Вали, это притягивало ее к нему, вызывало в ней к Вове благожелательное, смешанное с восторженностью, расположение. Голубой неугасимой мечтой Валиного школьного друга было его страстное, настойчивое желание стать летчиком и непременно военным. Ему по душе была строгая подтянутость мысли и поведения военных, их особенная, подчеркнутая верность своему долгу.
   Твердо зная, что в летное училище берут лишь физически сильных, безукоризненно здоровых парней, Вова, у которого были проблемы со здоровьем, стал усиленно заниматься разными видами спорта, опираясь на советы физкультурных врачей. Его часто видели то едущим на велосипеде, то размеренно бегущим по боковой стороне улицы в спортивном костюме, то поднимающим внушительные тяжести в спортивном зале. Зимой он вовсе отказался от теплоте пальто, а предпочитал ходить по улице в демисезонном. На руках его заметно даже сквозь рубашку стали перекатываться валы мускулов.
   К Вале он относился с не нарушаемой в дружбе верностью, с обожанием и с подчеркнутой готовностью помочь ей в сложных для нее ситуациях. В свободное время он нередко приглашал Валю в кино, на концерт в клубе или на танцы. Так уж случалось при этом, что почти всегда они оказывались в компании кого-то еще из своих друзей, что делало их общество более веселым и интересным. Валя и Вова нередко читали одни и те же книги, которые особенно сильно будоражили в то время умы их любознательных сверстников.
   Вова читал много книг про летчиков, фантастику и про межпланетные путешествия, любил из прочитанного с азартом подробно пересказывать своим друзьям или Вале. Послевоенная молодежь вообще увлекались чтением разнообразной художественной литературы, и всегда не прочь была поговорить о книгах, о кино, идущем в клубе, а также о спорте, о спортсменах, об артистах эстрады и драмы и о много другом, захватывающем их воображение.
   На танцах Вова преданно, это сначала замечалось всеми друзьями, затем вошло в привычку, стремился танцевать только с Валей, поэтому у нее всегда был постоянный, ей приятный партнер. Он бросался всякий раз ее отважно защищать, когда ей грозила грубость.
   Валя и Вова обоюдно видели друг в друге незаурядных, много­обещающих людей, высоко ценили и понимали достоинства друг друга. Они хотели быть лучше друг перед другом, чище и при этом духовно, интеллектуально подтягивались, быстрее развивались и взрослели.
   Вообще-то их дружба была все-таки больше дружбой, нежели любовью. Вова делал попытку целоваться с ней и даже как-то раз поцеловал ее, скорее для порядка, чем в силу желания. Она запретила ему впредь делать это и он более этого не делал.
   После выпускного вечера Валя и Вова, опьяненные счастьем из-за признания всеми их вполне взрослыми, в преддверие своей почти окончательной самостоятельности, окрыленные богатыми мечтами о значимой, полной смысла, а потому яркой интересной жизни, целовались с удовольствием и дали обещание друг друга ждать после учебы.
   В летное училище Вову зачислили в городе на Волге, прошел он туда по конкурсу одним из первых. Валя поступила в тот же год в пединститут в соседнем городе. На адрес ее института он часто теперь писал подробные искренние письма о своем житье-бытье и о своей учебе в училище. Он писал о том, что как заслуженную награду ждет летних каникул, чтобы, как и прежде пойти с Валей на танцы в клуб или престо побродить, погулять с ней по их родному небольшому городку, по позабытым им в далекой стороне местам. Вале приятно было получать от Вовы такие дружеские, полные внимания к ней и душевной открытости письма. В училище Вова оставался, судя по его письмам, скромным, настойчивым в достижении своей мечты, юношей, учился на отлично. Валю радовало, что реально существовал на свете замечательный парень Вова, которому она была вовсе не безразлична и даже возможно дорога.
   Однажды Вова прислал ей необычное для него письмо с придирчивыми упреками, с пустыми несправедливыми нареканиями. В этом письме он с плохо скрытой обидой обвинял Валю в том, что пишет она ему письма лишь от скуки, поэтому получаются они у нее такими скупыми и краткими. Он предполагал, что никогда, как юноша, не интересовал ее и спрашивал, не тяготится ли она перепиской с ним.
   Валя написала ответное письмо, где довольно спокойной манере отметила, что ни дружбой с Вовой, ни перепиской с ним она нисколько не тяготится. Если она не пишет ему пространных, с излишними словесными излияниями писем, так это просто из-за нехватки у нее свободного времени. Она постоянно занята учебой в институте или общественной работой, которой у нее в институте, как и некогда в школе, хоть отбавляй. Однако в этом письме Валя не удержалась от воспитывающих, самоуверенных нравоучений. Не без заметного раздражения позволила она себе разъяснить Вове, что настоящая дружба не предполагает между друзьями каких-либо необоснованных подозрений или мелочных претензий или чего-то еще сверх обычных понятий о дружбе, иначе эта дружба превращается, в конце концов, в обязанность дружить. Уже после догадалась - такой вывод о нецелесообразности дружбы для Вовы в данной ситуации, должен быть, конечно, обидным, однако письмо было отослано, и исправить его содержание можно было только мысленно.
   Ответ на это послание долго не приходил. Порой Валю стало грызть по этому поводу глухая тревога, тоскливое беспокойство. «Не погиб ли Вова при учебных полетах? - думалось ей. - Не случилась ли с ним еще какая-либо беда?» Однако, наконец, долгожданное письмо от него Валей было получено. Сначала она для первого знакомства с этим письмом лихорадочно, жадно пробежала строки его глазами, невольно расширенными от крайнего любопытства и от недобрых, удивительных открытий, затем Валя читала это письмо с тщательным, проницательным вниманием, отмеченным хмурой, оскорбленной, но гордой задумчивостью.
   В том письме Вова писал, что не так давно, с тех пор чуть более месяца прошло, курсанты их летного училища были приглашены на вечер в музыкальное училище. Это был чудесный, полный веселья и радостного вдохновения вечер. Благозвучно, мягко играл духовой оркестр, созданный собственными силами музыкального училища. Скучающих или грустных, даже в виде исключения, на этом вечере найти было невозможно. Там во время танца Вова совершенно случайно познакомился с Катей, студенткой музыкального училища. Вова не писал об этом подробно, но это проглядывало между строк его письма: теперь он постоянно в своей возбужденной памяти носит Катин ласковый, влюбленный в него теплый взор, вкрадчивые благожелательные манеры общения. Он высоко ценит готовность Кати следовать за ним туда, куда он ее позовет, хоть на край света, и покорятся ему во всех его желаниях или намерениях. Катя влюбилась в Вову с первого на него взгляда, с первого его слова и с первой его, конечно, доброй улыбки. Поняла, как утверждает она сама, что Вова именно тот парень, идеал которого для нее непогрешим и неоспорим. В письме он признавался Вале, что после этого чарующего вечера в музыкальном училище была для них сказочная дивная ночь. Катя и Вова гуляли по спящему мирному городу, им казалось недолго, на самом деле до самого утра. С тех пор они стали встречаться. И пусть Катя первая обняла, поцеловала Вову, а не он ее, все равно лишь с ней он чувствует себя настоящим мужчиной и хозяином положения. Она доверилась ему, он стал близок с ней, и теперь не может на ней не жениться, хотя Катя от него и не требует такого поступка. Ей достаточно того, что она испытала любовь к нему. Это она считает достигнутым ею блаженством, за это она ему благодарна, и добром будет помнить его, если даже он когда-либо вдруг ее разлюбит.
В конце письма Вова не забыл извиниться перед Валей за им разрушенную их дружбу, но тут же заметил, что для Вали это вероятно все равно, она всегда была холодна с ним, так как ей дружба с ним была просто удобна.
   Валя из этого письма поняла - Вова эгоистично счастлив. Он бесцеремонно давал в дружбе отставку, отодвигая ее в сторону, лак побитую пешку с шахматной доски. А Валя в привязанность к себе Вовы верила безгранично и никогда не помышляла сомневаться в ней. Теперь, после прочтения его этого письма, у нее возник горячий, бурный порыв немедленно, сейчас же написать обидный, нет, оскорбительный для него ответ, назвать в нем своего бывшего друга обманщиком, изменником, девчоночьим холуем. Но чуть позже у нее появились обоснованные сомнения: «А не оскорбит такое письмо меня саму? Насильно мил никому не будешь. Собственно, в чем конкретном можно Вову упрекнуть? В неверности? Но зачем, во имя чего верность без любви? На нем одном сошелся клином свет?» И все-таки Вова был внимательным, добрым другом. Его как друга потерять было нелегко.
   Еще недавно, ловя на себе заинтересованные, почти влюбленные в нее взгляды, во всех отношениях хороших парней, не отвечала на это к себе внимание кокетливой неопределенностью или тонким намеком на благосклонность. Она вроде бы и не замечала этих взглядов вообще, заставляла себя помнить лишь о своем непритворном, как она полагала, друге, о Вове. Валя отрицала внезапную, с первого взгляда, скоропалительную любовь.
   Вова влюбился в другую девушку, причем с первого взгляда, и своего постоянства в нежной дружбе с Валей не сохранил... Она сердцем порвала неприятное его письмо на мелкие кусочки и выбросила их, как мусор, в урну в коридоре пединститута. В течение некоторого времени после знакомства с этим Вовиным злополучным посланием она чувствовала себя будто бы в чем-то несправедливо обойденной или горько, обидно униженной, а порой - без­жалостно оскорбленной.
   Тем не менее, председатель профкома биофака жила в самом центре кипучей, напряженной студенческой жизни, на недостаток ярких, захватывающих впечатлений ей жаловаться не приходилось, как и на отсутствие возникающих постоянно перед ней злободневных вопросов, увлекательнейших проблем. Поэтому для нее все ее переживания, связанные с Вовой, все-таки скоро ушли в прошлое, потом и в отрадное забвение. А самого Вову они и вовсе должно быть не тревожат, не сомневалась Валя.
   Вова, когда даже из самых дальних уголков своей памяти Валя сознательно изгнала его, напомнил ей все-таки о себе новым письмом, неожиданным и удивительным. В нем он страстно и, как ему казалось, вполне для него правомерно, излагал Вале свои рассуждения о том, что не все в его отношениях с ней потеряно, что могут быть и изменения к лучшему. Стоит Вале приехать к нему в гости, самому ему сейчас отпуск в училище не дают, и тогда они втроем, Валя, Катя и он, обсудят: кто из них третий лишний. Писал, что Катя всегда утверждала: Вова не должен чувствовать себя в чем-то ей обязанным или от нее не свободным. Это Вале теперь надо будет непременно учесть.
   Очевидно, первое опьянение любовью, как пишут в книгах, у Вовы по отношению к Кате прошло, и настали обычные серые дни. Вова стал тяготиться этими буднями в любви, стал вспоминать свою прежнюю безоблачную, безответственную дружбу с Валей. Однако и с Катей он хотел бы остаться для своей совести безупречным, и ищет упорно, но не очень логично и ловко, приемлемые в этом для него пути.
   У Вали сложилось представление о Кате, как о девушке доверчивой, чистой, бескорыстно, до неосознанного ею самоунижения, любящей Вову. Ей захотелось Кате помочь в утверждении ее пошатнувшихся отношений с Вовой. Ведь он бесспорно более чем уважает ее, считает Катю чуть ли не святой. Его влечение к ней вероятно лишь отчасти притупилось, но оно вовсе не могло у него исчезнуть, если было в недавние дни таким для него волнующим и желанным. По крайней мере, Валя строже, чем сама Катя, судила Вову, полагая, что он, поиграв с Катей в любовь, не имеет морального права и не должен по понятиям гуманности, пользоваться Катиным великодушием, ее безропотным самопожертвованием и, отказавшись от Катиной любви, безусловно, нанесет ей ею незаслуженный; бессердечный; жестокий удар. Да и Валя; думавшая сейчас о Вове бесстрастно и совершенно объективно, не смогла, не сумела бы соперничать с Катей в силе ее беззаветных к нему чувств.
   Продумав обстоятельно ответ на это странное Вовино письмо, Валя так написала своему бывшему другу: «... Вова; дружба постепенно гаснет, если она все реже утверждает себя и если о ней не часто вспоминают, как гаснет яркий костер, в который не кладут более дров. Так очевидно случилось с дружбой и у нас с тобой. Затухающий костер нашей дружбы, по моему мнению; не стоит разжигать вновь. Однако буду рада, если ты, Вова, вместе с Катей вздумаешь писать мне письма. Для меня интересно будет знать, как идет ваша учеба в летном и музыкальном училищах и как обстоят ваши дела вообще. На такие письма я отвечать не отказываюсь. Судя по твоей характеристике, Вова, Катя изумительной души человек и самозабвенно любит тебя. Такое, многие говорят, в жизни встречается не на каждом шагу, это надо беречь, этим стоит дорожить как величайшей безобманной ценностью. Вова, взгляни на Катю так, как ты взглянул на нее, когда познакомился с ней впервые и ты поймешь - дружба с такой девушкой, как Катя, должна быть испытанием на честность, поддержкой и отрадой для гордого юноши...»
   Отослав это письмо, Вали надеялась: она совершила, несомненно, благородный, достойный похвалы поступок. В силу этого, ее убедительного письма Вова не может не понять, как он сейчас неправ, замышляя отвергнуть истинную к нему любовь, и должен будет сделать единственно правильный для себя вывод, - ему надлежит вернуться к той, которая безотчетно его любит.
   А в глубине души Вали при этом жило коварное, но лестное для нее чувство вполне удовлетворенного самолюбия, все-таки ее школьному другу нелегко и непросто было прекратить свою дружбу с ней. К сожалению Вова никак не ответил на это, по мнению Вали, доброе, умное послание. Их переписка навсегда прекратилась.
   Позже некоторые из парней осторожно пытались ухаживать за Валей и всегда совершенно ненастойчиво, с какой-то боязливой оглядкой. Как правило, дело здесь до предложений дружбы не доходило, Возможно, серьезность Вали отпугивала от нее ухажеров или она не умела внушить к себе глубокое, непобедимое чувство. Этого Валя не могла понять, однако ей иногда наедине с собой становилось довольно грустно и немного обидно: в лучшие годы своей молодости она без близкого, нежного друга, а сердце ее неодолимыми, нерасторжимыми нитями прочно не привязалось к сердцу ни одного из юношей. Валя отчаянно внушала себе; что это все у нее еще впереди и сейчас ей не стоит по такому поводу раскисать, ныть, огорчаться. Настоящая любовь должна быть строго избирательной. Вале еще предстоит выбирать в любви.
   И теперь вот ее нежданные симпатии к Генке... После памятного для нее случая на реке он был ровен, учтив с ней, но ей хотелось гораздо большего...
Подать ему откровенную, определенную инициативу на интимную дружбу с собой Валя не решалась, этому мешало ее врожденное девичье целомудрие, утвердившаяся официальность их с Генкой отношений и стойкое нежелание Вали потерять свое достоинство в его глазах.

Глава 5

   Профсоюзное собрание обсуждало вопрос о работе студентов в летнее время в колхозах и совхозах области.
   Перед столом преподавателя стояла русоволосая, с приятным простым лицом девушка, упрямо прятавшая от всех свои колючие, дерзкие, светлые глаза.
- Объясни Якимова, - сказала, круто поворачиваясь к ней, председатель собрания Валя Веренина, - почему ты летом бежала из колхоза, где без жалоб на трудности продолжало добросовестно трудиться большинство твоих сокурсников? -  голос Вали казенно суховат, таким голосом подобает говорить о неприятных, однако, в силу необходимости, не требующих умалчивания, вещах. - Чем ты мотивировала этот свой отрицательный поступок?
- Она мотивировала его тем, что не хотела в колхозе, как все мы, трудиться, - кто-то подсказал с места.
Но Якимова, будто не слышала вопросов, молчала и лишь еще сильнее, старательнее вбирала свою голову в плотные плечи, прятала свои острые глаза.
- Что ж, Якимова, - подытоживает Валя, - если сама ты не находишь оправданий своим поступкам - не говори. Собрание оценит их, как сочтет необходимым.
- Еда в колхозе была невкусной, - с застрявшим в горле комком отрывисто проговорила Якимова. - Страшно хотелось домашнего борща.
- О-о-о! - отреагировали на эти ее признания собравшиеся, - неженка!
- Что неженка? - обозлилась вдруг обидевшаяся Якимова. - У меня в колхозе признаки гастрита появились, или даже возможно язвы желудка. Все время, пока я там была, мой живот резало и иногда меня поташнивало. - По выражению лица Якимовой казалось, что она переживает вое те же болезни, о которых повествует. - Дома все это прошло, - сказав правду, Якимова стала чувствовать себя несколько свободнее. Но вид у нее был все еще неспокойный, обиженный, даже задерганный.
- Ты в колхозный медпункт обращалась? - строгий диалог ведет Валя Веренина.
Пыталась, - с безнадежной ухмылкой отвечает Якимова, но глаза ее не улыбаются, - а толк какой?
- Тебе там обязаны были помочь. Конечно, никто больного человека не заставлял бы ворошить зерно на току, или еще что-то делать там через силу...
- Хы, помочь, - губы студентки болезненно искривились. - Четыре раза я пыталась пробраться на этот медпункт, безуспешно. - На лице Якимовой гуляла саркастическая ирония и трудно сдерживаемая злая усмешка. - Первый раз этот медпункт закрыт был, потому что его заведующая, фельдшер по образованию, уехала в район за лекарством. Во второй раз из-за того оказался закрытым, что кто-то из рабочих, из города приехавших селу помогать собирать урожай с его полей, в соседнем хуторе сотворил что-то преступное, фельдшер там для судебной экспертизы свершившийся факт устанавливала. В третий и в четвертый раз этот медпункт был на замке, так как он вообще редко открывается. Заведующая этим медпунктом - родня председателю колхоза, работает, как ей вздумается. - Возмущение событиями, о которых ей пришлось рассказывать, оживило студентку, глаза ее нервно блестели, на ее щеках появился жгучий румянец.
- Почему местные жители не требуют, чтобы их медпункт работал по твердому расписанию? - не понимала Валя. - Он ведь подчиняется райздраву, а не председателю колхоза?
- Колхозники боятся хоть чем-то задевать председателя колхоза, чтобы не накликать на себя его нерасположение и весьма ощутимые, по пустому поводу придирки. - Высказывала, ничего не утаивая, как наболевшее, Якимова. - Неугодного ему жалобщика, склонный к самодурству тамошний председатель колхоза непременно замучит всякого рода необоснованными требованиями. Еще ездить этому колхознику на базар запретит, чтобы он не мог продавать там излишки продуктов со своего приусадебного участка. А от своих приусадебных участков, это не секрет, все колхозники имеют для себя важный существенный доход. Да мало ли что еще придумает председатель, чтобы отомстить своему работнику за критику. Логика тут простая. - Но эта несложная логика не радовала Якимову, судя по всему, вызывала в ней раздражительное возмущение.
- Вы, - настаивала Валя, - тоже могли бы на медпункте порядок навести. Можно было поехать в райздрав, или с председателем колхоза по поводу работы медпункта откровенно поговорить?
- Я же сказала, - объясняла Якимова, - председатель колхоза там - необъективный человек, причем с заносчивым самоуверенным характером. Он только со своим мнением считается. А каждый совет ему, идущий снизу, воспринимает, словно командирство над собой или как грубое оскорбление в свой адрес по поводу его некомпетентности. Райздрав спорить с ним не захочет. У этого председателя в области - надежные связи. Поспорь с ним - все эти связи сразу придут в наступательное против тебя движение. Там лучше всем жить так, чтобы друг друга ничем не задевать, чтобы не порождать конфликтов... - студентка улыбается. Многие рассматривают ее эту улыбку как маску, как артистическую неоткровенность.
   Несознательно, однако, достаточно точно, Якимова раскрывала основные принципы нарождавшихся в послевоенном советском обществе негативных черт, как скажут потом – застоя. Среди них это - месть за критику, кумовство и, как следствие из этого, откровенное пренебрежение законностью, вопиющее игнорирование достоверных фактов, сознательное, явное нежелание добиваться успехов в своем деле честным, настойчивым трудом, а лишь стремление достичь этого с помощью мошенничества и хитрости. Получало развитие безответственное унижение достоинства рядового гражданина в силу возможности чиновникам безнаказанно ущемлять права зависимых от них людей. Исподволь утверждались в общества и другие негативные явления.
   Якимова, рассказывая ни в чем на лукавя, стаяла перед собранием, неприступно отважная, уверенная в своей правоте, резко отвернув от участников собрания свое лицо. Она была готова понести любое наказание, которое ей назначат.
- Послушаем Надич, - предложила Валя, - старосту группы, с которой Якимова была летом в колхозе, пусть она расскажет, как студентов ее группы кормили в колхозе и какие затруднения возникали там при медицинском обслуживании.
   Поднялась коренастая ладно сложенная студентка с темно-карими, бархатистыми глазами в иссиня-черных густых ресницах. Гладкое, матово-белое лицо было не просто привлекательным, а и ярко красивым. Держалась она ровно, солидно, во всей мадере ее поведения чувствовался будущий авторитетный руководитель, по крайней мере, директор школы.
- Медицинского обслуживания, - объясняла она твердо, не повышая и не напрягая голоса, - действительно в колхозе, где наша группа трудилась, практически не было. Ну а кормили студентов там как в третьеразрядной столовой, иногда вчерашним. Повар была к нам прикреплена, уедет к своему ухажеру, и сиди без обеда, жди, когда она приедет.
- Та-ак, - для всех положение дел чётче вырисовывалось, - а сами вы не могли себе есть готовить?
- Сами? - староста растерянно оглянулась. - Не догадались об этом, - призналась она. - Наше дело было - на току зерно до ума доводить, а не кухарничать.
- Налаживать быт студентов в колхозе - тоже и ваша была там забота, - напоминающе, но не резко, подсказала старосте Валя.
   Слово взял новый преподаватель биофака Упорнов, в себе уверенный средних лет кандидат наук, с решительными, по выражению, словно бы немигающими глазами. Благодаря холодноватому взгляду этих строгих глаз, Упорнов казался немного настырным и отталкивающе дотошным. Вале не нравились учебные лекции Упорного, формально правильные, повторяющие материал учебника с педантичной точностью. Не было в них всякой творческой мысли. Упорнов имел какие-то связи в руководстве и метил пока что на место зам. декана, поэтому он неуёмно стремился быть на факультете первым и на виду. Конечно, первым не в колхозе, куда он ни разу со студентами своего факультета, как многие другие преподаватели пединститута, не выезжал. Отказывался он от колхоза, ссылаясь на какие-то серьезные неполадки в своем здоровье, хотя усиленно занимался спортом и выглядел отличным здоровяком. Не вел Упорнов и малооплачиваемой научной работы со студентами, бесплатных, по своему предмету, студенческих кружков, но докучливо изводил всяческими обоснованными и необоснованными придирками нынешнего всеми уважаемого зам. декана биофака Павла Прохоровича Дерюгина. Критиковал его неизменно с пристрастием и горячо, преднамеренно, таким способом подрывая авторитет Павлу Прохоровичу на факультете, а себя показывал человеком деловым, хорошо знающим факультетские дела. Упорнов обязательно в числе первых, как важное начальство, брал слово на любых собраниях, заседаниях, где он присутствовал и умел утверждать безоговорочную истину не содержанием своей речи, а путем непререкаемости тона ее, исключавшего по поводу его слов, неугодные ему дискуссии иди возражения. Нередко Упорнов писал разные, в основном пустые неподробные заметки, подобные законопроектам по содержанию, а также статьи в студенческую многотиражку. Авторитетно выступал в местной печати и, даже иногда имел возможность высказываться на страницах научных журналов, в редакции которых у него тоже были знакомые.
   Упорнов загорался вдохновением всякий раз, когда кого-то на собрании горячо ругали за какой-то поступок. Он умел неугодных коллективу со вкусом, шумно, без снисхождения громить. Если неожиданно у всех менялось мнение об осуждаемом теперь человеке, то Упорнов, не мешкая и не выясняя подробно, кто прав, а кто виноват, с радостью протягивал руку дружбы всеми почему-то оправданному человеку. Он настойчиво создавал о себе мнение как о принципиальном, деятельном товарище. Сейчас он осуждающе требовательно, глядя на Якимову, с металлическими оттенками в голосе непоколебимо строго произнес:
- Факт побега Якимовой из колхоза непреложен. То, что она все- таки не обратилась в медпункт, почувствовав какое-то недомогание, мне кажется странным. Колхоз для вас, студентов - это испытание на прочность, трудовой фронт. Якимова не выдержала этого испытания, покинула свой трудовой фронт, проявила и слабохарактерность, и слабую волю. Она подорвала авторитет своего коллектива в джазах колхозников. Советское студенчество - это организованная, воспитанная, не боящаяся трудностей масса молодежи, а не стадо разбегающихся баранов. Я считаю поступок Якимовой тяжким и в назидание всем, кто мечтает в будущем его повторить, предлагаю лишить студентку Якимову стипендии.
   При этих последних словах Упорнова по студенческой массе, присутствующей сейчас на собрании, прошел негромкий, но отчетливый ропот недовольства. Декан, зам. декана и другие преподаватели, присутствующие на этом собрании, угрюмо нахмурились, казалось, о чем-то сосредоточенно размышляли. Якимова, стоя в пол-оборота к собранию, вдруг сдержанно, но с рыдающими нотками, заплакала.
   Со своего места не спеша поднялась студентка из ее группы и обратилась к Якимовой с разъясняющим обращением:
- Что ты, Нина, из-за стипендии как дитя малое ревешь. Ты живешь дома, в городе семья твоя достаточно хорошо обеспечена, а в нашей группе есть малообеспеченные студенты, которые на квартире или в общежитии живут. Они остались без стипендии лишь потому, что по одной или две тройки по самым трудным предметам на экзамене получили. Подались с ними своей стипендией.
- Я сдала экзамены, - глотая слезы, говорила Якимова, - почти на одни пятерки. Стипендию у нас, в основном, по успеваемости распределяют. Да и в материальном отношении в нашей семье ничего лишнего нет. Я одеваюсь модно, потому что мая мама шьет. А что на мне дорогого?
- Мы знаем как эти пятерки и четверки достаются, - отстаивала стипендию Якимовой студентка со строго сдвинутыми бровями, - в колхозе легче пять сезонов отработать, чем одну стипендию в институте заслужить...
Опять слово взяла всегда последовательная, неподкупная Надич.
- Якимова по успеваемости - одна из лучших студенток в нашей группе, - сказала Надич. - Принцип распределения стипендии с учетом успеваемости, мне кажется, отменять не следует. Якимова жаловалась мне в колхозе на свое недомогание, это верно. Я не вникла в это дело серьезно - моя вина. Медпункт в колхозе, где наша группа работала, Якимова говорит правду, открывался редко, это время надо было уловить. А что мне тогда было делать - налаживать работу медпункта в колхозе или заниматься зерном на току? Сейчас я предлагаю - вынести Якимовой за своевольный, хотя и по уважительной причине, отъезд из колхоза выговор. Пусть будущим летом, а мы наверно опять и будущим летом недели на две, на три поедем в колхоз, Якимова своим достойным трудом добьется снятия с нее этого выговора.
   В задних рядах прошла волна восторженного одобрения и глухое напряжение, возникшее здесь при оценке проступка Якимовой стадо исчезать. Даже декан и зам. декана факультета смотрели на собрание успокоенно, чуть гордые умением студентов без подсказки, самостоятельно и правильно решать свои дела. Лес рук взметнулся вверх при голосовании за предложение старосты.
- Второе предложение принято большинством голосов, - объявила Валя Веренина результаты голосования.
Некоторые из студентов, хорошо знавшие характер и норов Упорного, голосовали сейчас за предложение Надич не без боязливой, извиняющейся оглядки на строптивого, въедливого кандидата наук, не привыкшего признавать превосходства чьего-либо мнения над его собственным. На этом собрании мнением Упорного относительно Якимовой явно пренебрегли. Он воспринял это как серьезное личное поражение, воплощением которого считал Надич, так как именно она, а никто другой, дала повод собранию поступать вопреки предложению Упорнова.
   Через три месяца на экзамене по своему предмету Упорнов не будет долго мучить старосту дополнительными вопросами или своими замечаниями по ее ответу на билет, а в доброжелательном тоне уверенно скажет:
- Четыре, - и поставит эту оценку в зачетку, пестревшую лишь пятерками.
- Евгений Евгеньевич, - удивится Надич, - я на все вопросы своего билета полно ответила, задавайте мне еще вопросы, я всегда получала повышенную стипендию, не имея четверок.
- Четверка тоже хорошая оценка, - не собирался он уступать, - у вас знания штамповано ограниченные.
- Евгений Евгеньевич!
   Разве догадывалась девушка, что Упорнов, слушая ее мольбы, испытывает удовольствие и внутреннее удовлетворение, ибо ему приятно, отрадно видеть обескураженным своего оппонента, посмевшую вопреки его намерениям отстаивать стипендию Якимовой!
- В следующем семестре основательней займетесь моим предметом, - получите «пять».
   Надич, бесхитростная и честная, не поняла злорадного торжества Упорнова. Из-за одной четверки по предмету, который он вел, она стала получать не повышенную как всегда стипендию, а обычную.
   Доказывать и утверждать правду всегда нелегко.
   После Якимовой ответ перед собранием держала следующая беглянка из колхоза, очень молоденькая на вид студентка, похожая на испуганного, взъерошенного цыпленка или воробышка. Она смотрела на собрание недоверчиво раскрытыми, будто ничего непонимающими глазами, и тоже, как сначала недавно Якимова, молчала.
- Так почему все-таки ты, Свитова, бежала от труда из колхоза? - В который раз спрашивала ее Валя Венина. Свитова в который раз предпочитала не отвечать на эти вопросы, а лишь смотрела на собрание, глупо моргая глазами.
- Ее парень, с которым она дружила с пятого класса, - наконец объяснила всем подруга Свитовой, - в отпуск из армии приезжал, когда наша группа была в колхозе. Они с ним ранее дня друг без друга прожить не могли.
В этом случае причина побега из колхоза была менее уважительна, чем в случае с Якимовой, но большинство собравшихся дружно проголосовало за ту же меру наказания для Свитовой, что и для Якимовой.
   Полный ответ за содеянное давали собранию и другие студенты биофака, не пожелавшие помогать крестьянству области.
- Все-таки есть в нашей студенческой среде, - огорчаясь, резюмировала Валя, - слабые характером и с незакаленной волей люди. Как на них можно надеяться в дальнейшем, в более ответственном деле?
- Исправятся, - успокоил кто-то с места.
Для Вали было совершенно ясно, что игнорировать интересы коллектива не только предрассудительно и безнравственно, но чревато белее неприятными последствиями.
   Абсолютная, завораживающая тишина воцарилась в зале, когда одна из студенток хорошо поставленным, звучным голосом четко и торжественно зачитывала почетные грамоты, которыми награждены были студенческие группы, работавшие в летнюю пору на селе ударно и эффективно.
   Среди этих грамот была и та, которую заслужила Валина группа. Привезенных студентами из колхозов и совхозов грамот на этом собрании было зачитано предостаточно. Многие из них после выступлений чувствовали себя радостными именинниками, ведь сейчас для них похвала была не престо ласковым, вежливым словом, а своего рода трудно добытой почетной славой.
- Конечно, - поднялась в углу аудитории студентка Рита, настойчиво затевавшая в своем кругу перед началом собрания любопытный разговор о Вале. Она по привычке правила на своей голове аккуратную, продуманную, а потому постоянно оберегаемую прическу, и продолжала:
- Группа Вали Верениной получила за свой труд почетную грамоту потому, что она не была в таких сложных условиях, в каких оказалась в колхозе наша группа! Они не спали в колхозном клубе на соломенных матрацах, не ели фрукты через день, не смотрели по вечерам строе кино на стене клуба. Если бы они были в таких условиях, они бы за свой труд почетную грамоту не получили, Я в этом уверенна, - Рита степенно водрузилась на место.
- Наша группа была в колхозе в особенных условиях? - заикаясь от волнения перед собранием, спросила вышедшая вперед Лена Сережкина, которую в институте все знали как девушку сдержанную, вежливую, простую и мягкую в обращении. - Я с этим не согласна! - в ее голосе звучали решительные, волевые, почти мужские нотки.
   Сережкина подробно, ярко и живо описала собравшимся, в каких условиях, как работала в колхозе группа, в которой Валя была руководителем.
Когда они работали, Валя запомнила глаза Лены: больше, усталые, даже с отблеском измученности от усталости, но все тонко понимающие и очень доверчивые. В глубине этих добрых глаз, помимо воли самой хозяйки, светилась умоляющая, неуверенная просьба об отдыхе, хотя бы на короткое время, хотя бы на одно мгновение. Однако Лена отчетливо осознавала - если она сейчас выключится из общего ритма работы, то подведет всех товарищей. Хрупкая, тоненькая фигурка Лены от перенапряжения гнулась, качалась, но упорно старалась держаться бодро.
- Ребята, помогите Лене, - попросила Валя юношей, работавших неподалеку, - нелегко ей поспевать за вами, хотя у нее труд и проще вашего.
- Ах, какие мы остолопы! - язвительно отшутились студенты, к которым Валя обратилась с просьбой. - Сами не догадались часть работы взять на себя.
Через некоторое время Валя, тоже сильно занятая, улучила минутку и заботливо, вопрошающе, чисто по-матерински взглянула на Лену. Та ответила ей благодарной, доброй улыбкой.
- А нам, - шептала на собрании, как по секрету, одна из бывших первокурсниц, слегка склонившись к своей соседке, солидной, невозмутимой старшекласснице, - грамоту в колхозе и взаправду дали ни за что.
- Как это? - строго поведя глазами, негромко удивленно спросила старшекурсница. - Почему ни за что?
- А так, - продолжала шептать, как ласковый щебетунчик, перво­курсница, - привезли нас в колхоз, а там вовсе вас не ждали. «Ой, что мы с детьми делать будем? - гадали про вас колхозники. - Мы сами всегда урожай со своих полей убираем», - хвалились они.
- Странно, вас там не запрашивали, а вы туда явились?
- Кормили нас в этом колхозе всегда хорошо, работой здорово не утруждали. Мы там у реки по полдня загорали. А вечером посещали танцы в сельском клубе. Отлично в колхозе время провели! -  мечтательно хихикнула студентка. - Не забываемо!
Валя Веренина, выразительно глядя на эту теперешнюю второкурсницу, часто-часто, но глуховато постучала по столу карандашом. Девушка поняла намёк и тотчас замолчала.
Все вопросы были исчерпаны и студенты стали расходиться.

Часть II. Страсти разгораются

Глава 1

   Валя осталась довольна собранием: оно прошло в деловой, творческой обстановке. Равнодушных там, кажется, не было.
   В ее глазах гуляла тень сдержанного счастья, а иногда и тихо скрытой улыбки, когда она ехала после собрания троллейбусом домой, и вспоминала про себя о сегодняшнем торжественном чтении на собрании похвальных грамот, полученных студентами в колхозах и совхозах области.
Она всегда была уверенна, что значительный, важный труд должен быть отмечен. Ибо это, как правило, рождает в человеке, достигшего несомненных успехов в труде, уверенность в своих силах и гордость за их непустое применение, желание приложить больше усилий для дальнейшей деятельности в этом направлении. В любом случае труд должен приносить каждому человеку удовлетворение, радость и мечту. А как же иначе?
   В Валиной памяти всплыли события, связанные со значительным для всей страны трудом, однако совершаемом, в силу принуждения и в экстремальных по неудобству условиях. О таком труде ей рассказывали прошедшим детом.
Правление колхоза любезно пошло навстречу студентам: оно выделило им две крытые грузовые машины, чтобы они смогли совершить однодневную экскурсионную поездку на новую, республиканского значения гидроэлектростанцию, расположенную километров в пятьдесят от тока, где совсем недавно трудились студенты.
Дорога до ГЭС оказалась грунтовой, неровной и очень пыльной. Машины на ухабах бросало из стороны в сторону, пассажиров в них качало. Лица студентов в кузовах покрылись пушистой, серой пылью. Настроение у всех было возвышенно-радостным. Такое настроение часто наблюдается у людей, опьяненных собственными успехами или обнадеживающими воображение перспективами.
   Тогда приподнятое настроение у студентов во многом было вызвано окончанием работ на току и реально близкой возможностью увидеть свои семьи.
   В течение более чем месяца теперь им предстояло проводить время, как заблагорассудится, по личному желанию и усмотрению, до самого первого сентября.
   О-О! Каждый из студентов намерен был провести это время для себя интересно и, конечно, весело. Да и разве редкое свободное от всяческих обязанностей время может быть нудным или сколько-нибудь скучным? Можно придумать массу увлекательных разных дел. Но это все потом…
   Валя смотрела на покрытый тяжелым плотным бетоном могучий остов плотины. Чистая, благодаря своей глубокой толще, чуть зеленоватая вода, плескавшаяся небольшими остроконечными волнами далеки внизу, билась лениво об устойчивые, непроницаемые стены плотины. Она, как и все рядом с ней стоящие, восхищенно, зачарованно молчала, чрезвычайно удивленная грандиозностью и прочностью сооружения.
   Она в уме стала напряженно, старательно прикидывать: «Какова высота этой громадной плотины, 15, а может быть 20 метров? Или еще больше? Жаль, что у меня в определении таких размеров не наметан глаз...».
Долго заниматься проблемой определения высоты плотины она не могла. Ее внимание вскоре приковали к себе короткие, быстрые косяки больших рыбин, которые, словно в группы организованные подлодки, ищущие неизвестно что и плывущие неизвестно куда, сновали в воде деловито то в одном, то в противоположном направлении. С высоты плотины эти рыбины казались длиной более чем в полметра и все приблизительно одного и тоге же размера. Странные, стремительные рыбьи хороводы. Валя как изумленный ребенок не могла налюбоваться и насмотреться на это живое обилие крупных рыбин в воде.
Иной раз казалось, что рыбы только чудом не задевают друг друга своими расправленными веером плавниками. Их толстые темные спинки говорили о том, что уже они успели нагулять жир.
   У Вали появилось нелепое, но страстное желание поймать одну из этих рыбин и подержать её, скользкую, непокорную в своих руках.
- Рыбу запрещает удочками здесь ловить, - объяснила, стоящая рядом с ней местная жительница, очевидно нечаянно перехватившая Валин горящий взор, который она устремила на рыбин в воде.
- Да? - наконец, отвлеклась от непривычного от неё зрелища Валя, - заповедная зона?
- Пока что так, -  но ждем, когда ловля рыбы туг будет разрешена.
- Не предполагала ранее, - высказала вслух свое восхищение Валя, - что мне придется так близко увидеть обилие огромных, играющих рыбин в воде.
Женщину, которая с Валей разговаривала, кто-то окликнул - и она, извинившись, отошла от неё. Подошли три студентки, настроенные непритворно сердито, даже сурово. Они смотрел немного исподлобья слегка помутневшими глазами в пространство перед собой.
- Валя, - без предварительного вступления, неподкупным тоном спросили они, - а правду говорят, что эта плотина была построена на костях заключенных?
- Что? - ей показалось сначала, что она ослышалась и не поняла вопроса студенток, затем она удивилась резкости и прямолинейности его, а также вызывающему виду студенток.
- Здесь был лагерь заключенных, - ответили они. - На том самом месте, где мы сейчас стоим, за колючей проволокой и почти под открытым небом жили люди.
- Никогда ни о чем подобном слышать не приходилось, - призналась Валя, - откуда вы все это взяли? Сорока на хвосте вам эту новость принесла? И вы скорее этому верить!
- Местные нам рассказали, что заключенные строили эту плотину. - Утверждали девушки.
- Читала я как-то давно в газете о строительстве этой плотины, - вспомнила Валя, - там захватывающе было написано об энтузиазме её строителей? Если не все было так, как писали и той газете, то что-то было именно так.
- Энтузиазм. - Студентки горько усмехнулись. - Драки и насилие... И уголовники, и остальные содержались в одном лагере. Немало осужденных па пустяк погибло в стычке с уголовниками, которым никогда не угодишь, они за ерунду придираются.
   Валя чувствовала себя ничуть не подготовленной к такому разговору, поэтому как случайной дорогой находке или доброй выручалочке обрадовалась Константину, инструктору местного райкома комсомола, спешившему сейчас к ним.
Валя была мало знакома с Константином, но уважала этого человека за его доступность, демократизм, умение поднять дух одним удачным, во время сказанным словом. В уборочную страдную пору Константин побывал почти во всех колхозах и совхозах, на многих токах своего района, включая там, где работала студенческая группа Вали Верениной. Он отлично знал сельскохозяйственный труд, обладал зоркой, точной наблюдательностью.
- Сейчас инструктор райкома комсомола, - сказала Валя, - более полно ответит на ваш вопрос. Только, пожалуйста, прошу вас, без дерзостей в вопросах. Он все объяснит вам. - Призвала они к их благоразумию.
- Э-э, лагерь тут, конечно, был, - неопределенно протянул инструктор райкома комсомола, - а в чем дело? Кто сказал?
- Сказали, - отважно, с вызовом заявили студентки. - Рассказали, что в этом лагере от тяжелых, невыносимых условий жизни, от разгула уголовщины, от болезней погибло немало заключенных.
- Приукрашивают наверно. Это была запретная зона. - И инструктор райкома комсомола логически сделал вывод. - Лучше за колючую проволоку не попадать. - затем он добавил, как бы размышляя. - Между прочим, многие заключенные были рады, что оказались именно в этом лагере; тут день засчитывался за два или за три дня.
-Запретная зо-она! - такой ответ не устраивал студенток. - Разве можно и в запретной зоне с людьми обходиться жестоко, даже сократив им срок заключения?
- Лагерь здесь был не хуже и не лучше лагерей такого разряда, - равнодушно заметил Константин, затем переключился на другую тему разговора, - программа работ, связанная с плотиной, еще не завершена, - принялся воодушевленно объяснять он. - Намечено построить еще и сеть отводных оросительных каналов. На землях ранее заброшенных и забытых, заколосится густая пшеница, зазеленею плантации овощных культур...
- Да-а, - не очень внимательно слушали инструктора девушки, - Проханов в сущности был прав: все мы должны чувствовать себя относительными каннибалами... Попал человек в беду - пусть погибает, на эго костях хорошо пшеница растет. У нас на столе будет ситный хлеб.
Вале и Константину с трудом удалось замять разгоравшийся спор. Разговор навеял на Валю дурное настроение. У нее появилось ощущение, что счастье, которое она только что испытывала от полноты и красоты окружающей ее жизни, является краденым. Им не стоит гордиться.
- Я думаю, - с казенной отчужденностью сказала она, успокаивая себя, - мы сюда приехали восторгаться содеянным, а не заниматься работой следопытов. И надеюсь, никто из нас никогда за колючей проволокой не окажется. - Дала она понять, что тема вопроса довольно щекотливая.
- Все вы должны быть честными безупречными тружениками, как большинство наших советских людей. Преступный мир - совершенно другой, не наш мир. - Добавил Костя. В тюрьме не мальчики-паиньки сидят. Никто с ними особо не будет носиться.
- За колючей проволокой, - возражали уверенные с своей правоте девушки, - сидят по ошибке, разве такое не случается? - глаза их продолжали выражать твердую настойчивость.
- Хватит! - прервал Константин, - исследователи! - Обидчиво и иронично усмехнулся он. Валя впервые видела, как Константин вел себя непоследовательно и недемократично. - Вы что от меня хотите? Хотите, чтобы я в тюрьме порядок наводил? Там есть свое непосредственное начальство. Строительство этой платины утверждал, ныне покойный Йосиф Виссарионович, при нем она и строиться начала... Где в печати вы встречали, что это было антинародное дело? Райком комсомола политики государства не определяет.
- Лично от вас ничего не хотим, - обиделись в свою очередь и девушки, - хочется выяснить, как тут вся было...
-Зачем? Милиция знает, как было в лагере, о котором вы говорите, - Константин токе, как и Валя, намекал, что лучше не затрагивать, поднятую ими тему. - Так что вопросы, - продолжал он, - не по адресу. Обратитесь в милицию за информацией, что и как было.
   Поняв, что за такие разговоры могут возникнуть неприятности в институте, неохотно девушки прекратили спор, но остались ничуть не удовлетворенными внутренне.
   Из жизненных наблюдений Вале было известно, что какое-то даже пустячное с точки зрения многих недоразумение или имеющееся в биографии пятно может человеку перечеркнуть все лучшие его планы и важные для него мечты. Ярким примером была судьба ее одноклассницы.
   В школе по успехам и учебе Валя неизменно была второй ученицей  в классе, а первое место нерушимо прочно принадлежало удивительно способной ко всем без исключения наукам, Лере Силаевой. В Валином классе все учащиеся, учителя, Леру уважали не только за удивляющие весь класс, её школьных учителей яркие, обстоятельные ответы на уроках, но и за благожелательно уживчивый со всеми характер. Лера упорно хотела верить и верила в добро, потому каждому стремилась в чем-либо помочь, для каждого сделать важное или просто приятное одолжение: то ли своему однокласснику, подробное чем учитель, объяснить непонятое им на уроке, то ли посмотреть за домом вдруг заболевшей соседки-старушки или что-то еще совершить в этом роде. Казалось, что она вовсе не замечала в людях дурного. Воистину наивная бессребреница в силу своего природного дарования и чуткой отзывчивости ко всему, вокруг неё происходящему, я также из-за тонкой чистой любви к красоте, к безупречному совершенству, Лера чуть ли не с пятого класса писала складные, чарующие нежной возвышенной лирикой умные стихи, волнующие красочностью, задушевностью, проникновенные рассказы. Учась в старших классах, она буквально бредила литературным институтом, жила и дышала надеждой поступить туда.
   Её развитие в литературном отношении тогда умело и заботливо направляла её школьная учительница, которая боготворила свою талантливую ученицу, превозносила часто способности её к литературе и всем ставила в пример прилежание ее в изучении этого предмета.
   От внимательного ревностного взгляда Леры не ускользала в те годы ни одна значительная новинка в художественной литературе или что-то новое, выдающееся в публицистике.
- Недавно я вновь старый памфлет Ильи Оренбурга перечитала... - радостно объясняла она всему классу, - удивительно замечательный памфлет! Редкостно острый и злободневный!
И словно случилось это с ней самой, чуть позже, блестя восторженно глазами, она своим одноклассниками докладывала:
- А вы в Литературке читали? - За удачный роман автор Н. принят в Союз писателей РСФСР!
   И её класс вместе с ней с пристрастием приобщался любить художественную литературу и до определенной степени жил её интересами, развивая вместе с ней вкус к чтению художественных книг.
   При поступлении в литературный институт все для Леры решил строгий придирчивый экзамен по истории СССР.
   Она полно и с великолепным блеском ответила на свой билет на этом экзамене, украсила свое выступление многими убедительными известными примерами из художественной литературы, ею теперь приведенными как нельзя кстати. Она готова была ответить еще на десять таких билетов.
- Крещение Руси, - бесстрастно, даже лениво задал ей преподаватель дополнительный, не относящийся к её билету, вопрос, - было для русского народа шагом вперед в его развитии или может быть оно, как и татарское иго, сдерживало стремление русских к прогрессу в экономике, в идеологии, в культуре? - Холеное сытое лицо преподавателя ничего не выражало. Говорил он не спеша, смотрел на Леру равнодушно-испытующе.
Древние страницы истории русского народа разворотил преподаватель. Лера подробно ответила на них в объеме написанного по этому поведу в школьном учебнике по истории, но не более.
- Теперь другой взгляд не эти события, - спокойно возразил ей преподаватель. - Существует на эту тему и ряд новых публикаций... Советую вам почитать, - он даже подсказал Зине, где найти некоторые из этих публикаций.
- За что «три»? - упавшим трагическим голосом спросила Лера, когда преподаватель спокойно поставил ей в её зачетный экзаменационный лист крупную круглую тройку.
   Всё вокруг Леры и даже сама её жизнь словно бы оборвались в этот момент, застыв в кошмарном неодолимом напряжении.
- Отличные и хорошие оценки, - невозмутимо ответил ей преподаватель, - я ставлю за ответы творческие. Пересказывать учебник каждому посильно, и немудрено.
- Все мои ответы были нетворческими? - у Леры будто бы что-то застряло в горле, и она боялась при этом кашлянуть или словно бы она потеряла голос.
   Тройка на экзамене по истории СССР практически вычеркивала её из списка поступающих в литературный институт, так как проходными балами с очевидностью можно было считать лишь четверки и пятерки.
   В характере Леры обычно чувствовалась уравновешенность, ей была свойственна логичность поступков. Она вышла из аудитории и постаралась объективно до мелочей взвесить, что же с ней на этом экзамене произошло. Ей вдруг захотелось непременно отчаянно спорить, доказывать пока она еще точно не знала кому, что тройка по истории ей поставлена совершенно несправедливо, ведь никто не знакомил абитуриентов с новым взглядом на крещение Руси.
   Лера не могла догадаться, чем она сама или её ответ пришлись не по вкусу преподавателю истории СССР? Однако было подозрение, что вопрос о крещении Руси задан ей был с какой-то хитрой, провокационной целью. В коридоре она встретила секретаршу института, которая формально ведала ее документами.
- Вы на Евгения Владимировича за тройку по истории СССР не обижайтесь, - сказала та ей доверительно, но не для всеобщего разглашения, - ему дали список с пометками, кому ставить хорошие оценки, а кому - не более «трех». Это между нами, чтобы вы зря время не тратили на всякие выяснения по этому случаю. Зачем ему из-за вас терять свое место работы. Осудили культ личности, - вздохнула секретарша, - но совсем от подозрений не избавились. У вас в биографии что-то не так. Да и со связями сюда многие лезут, - добавила она.
- Дедушку моего в молодые годы раскулачиванию подвергали, - догадалась о пятне в своей биографии Лера, - при Советской  власти богатым стал. Любил трудиться... Но чужой труд он нисколько не эксплуатировал.
- Не знаю, не знаю. Нужны люди с пролетарской психологией.
   Позже, когда они встретились вновь, Лера стала жаловаться:
- Валя, - спрашивала она Валю со страдальческими нотками в голосе, - чем моя психология, воспитанная школой и комсомолом отличается от психологии рядовой советской молодежи, мечтающей жить честно, трудиться добросовестно. Разве я не хочу быть Родине полезной или намереваюсь занимать то место в жизни, где я себя не смогу проявить? Лера говорила как всегда искренне, не скрывая своего огорчения по поводу несправедливости, которую ей пришлось недавно испытать.         
   Безнадежность была на её обычно спокойном лице. Она прямодушно доверяла Вале свое первое в её жизни настоящее горе, боль своей души, так как без колебаний верила в порядочность и добросердечность своей бывшей одноклассницы. Лера надеялась на её совет, как утопающий надеется на соломинку, за которую готов схватиться, чтобы спасти себя от немилосердных наплывающих на него волн.
Валя, слушая тогда признания Леры, испытывала неловкость, ей казалось, что та упрекает, чуть ли не стыдит её за то, что она своим поступлением в институт, как бы выиграла в соревновании, которое проводилось не по правилам и не по законам чести.
   Размышляя в троллейбусе о подруге, Валя успокаивала себя: «Я должна быть всегда неподкупной, справедливой и доброй, ничуть при этом, не поступаясь своим достоинством. С другой стороны надо не забывать и о том, что люди пока что не могут двигать неподвижные, массивные горы со своих мест. Когда-нибудь, бесспорно, они научатся это делать, а сейчас - нет. В настоящее время они только стремятся использовать с наибольшей выгодой для себя все богатства гор и их экологию. Я должна быть в первых рядах таких людей...».
   Затем сегодняшние проблемы вытеснили из головы ее все воспоминания о подруге связанные с этим философские обобщения. На проведение оставшееся части дня у неё был четкий, определенный план. Нужно скорее добраться до общежития пединститута, поджарить там быстро на сковородке яйца и чай вскипятить. В студенческой столовой Вале перекусить не пришлось, так как она была занята в институте к только что закончившемуся собранию. Потом в качестве освежительной прогулки пешком она хотела сходить в городскую библиотеку. Там, говорят, получили интересные книги по политэкономии. Завтра по этому предмету в Валиной группе семинар.
   Мысли о Генке время и на собрании, и после него витали в подсознании Вали как что-то приятное, заветное, из-за дел отложенное на потом.
Во время своего довольно долгого пути на троллейбусе у Вали хватило времени и на мечты, посвященные ему лишь одному: «Я на него на собрании как бы между прочим взглянула. Он, кажется, все-таки мой взгляд заметил. Глаза его сразу стали выразительно, приветливо лучиться... Ах, Геннадий, ну что стоит тебе быть со мной понастойчивее, даже развязнее. Я теперь на тебя не буду обижаться, если ты станешь себя вести со мной чуточку вольнее, чем обычно. Мы оба могли бы быть, несомненно, счастливыми!..».
   Валя стала размышлять, как побудить Генку, чтобы он сам первый заговорил о дружбе с ней. Хотя она знала, что все её умные, хорошие придумки по этому поводу останутся лишь придумками. Едва она встретится с ним, то опять поведет себя слишком скованно вопреки ею ранее намеченному в этом отношении плану.
   Троллейбус остановился и сильным рывком и оборвал Валины мысли. Это была её остановка.

Глава 2

   После собрания Гена чувствовал внутреннее освобождение от начавшей его одолевать общей усталости и был доволен возможностью немного физически расслабиться от делового напряжения. Собрание прошло так, как ему полагалось пройти, поэтому о нем он больше сейчас не думал.
Увлеченный массой студентов, вышедших вместе с ним из аудитории, и затерявшись среди них, Гена целеустремленно шагал по вестибюлю второго этажа института к выходу из института. Неожиданно, почти лоб в лоб он чуть не столкнулся с незнакомой ему девушкой и машинально не глядя на нее, а лишь по привычке, стараясь быть вежливым, бросил ей:
- Извините.
   Однако, он все-таки попристальней взглянул на незнакомку и далее не продолжал свой путь, а забывчиво, с открытом от удивления ртом, остановился. Если говорить откровенно, то перед ним была вовсе не девушка, а ослепительная лучезарная мечта, как ему показалось.
   Статная, почти высокая, с чуть полнеющей плотно фигурой она держала свою голову гордо и свободно, ноги в изящных туфельках ступали непринужденно просто и легко.
   Ее довольно крупное, холеное лицо освещали, расположенные чуть навыкате, светло-карие, иронично-веселые с блеском глаза. Губы девушки, как выражение элегантности, тронула едва приметная улыбка. Она вроде бы и не шла по вестибюлю, а с приятной торжественностью выступала на всеобщее обозрение для любования собой.
   Студенты с удивлением глядели на её красоту и невольно уступали дорогу, вследствие чего вокруг неё образовался небольшой коридор.
Всё в этой девушке было бесспорно ладно, покоряюще притягательно, изысканно гармонизовало между собой: и цвет её серо-голубого, дорогого неяркого платья, неспешными мягкими волнами льющегося по её плавной, сильной фигуре и ровный цвет её чуть смугловатого, в меру отбеленного липа, и пепельные, почти до плеч, со вкусом завитые волосы.
   Гена немного подумал и с несвойственной для него проворностью вдруг озабоченно устремился за удивившей его девушкой.
   Она прошла немного по вестибюлю, свернула направо и зашла в кабинет ботаники. Гена тоже, не раздумывая, юркнул в этот кабинет, в котором никого, кроме лаборантки, Клавдии Митрофановны, не было.
- Я предполагала, Светлана, что ты придешь, - Клавдия Митрофановна дружески улыбнулась подошедшей к ней девушке, не прекращая интенсивно, напряженно работать. Женщины о чем-то своем увлеченно заговорили между собой. Казалось, что они вовсе сейчас не замечали заскочившего студента.
   Гена взял с полки первую попавшуюся книгу сел за стол. Создавалось впечатление, что он с неотрывным сосредоточенным вниманием изучал в книге для него, несомненно, важные надо полагать научные тексты. В действительности в висках у него беспорядочно, лихорадочно, весело стучало. Он ощущал безотчетный внутренний подъем: «Какая она красивая! Какая она красивая», - радуясь, про себя повторял он одну и ту же фразу, словно заучивал её. Однако поднять глаза от книги Гена не решался и даже боялся, так как тогда он с большой вероятностью мог встретиться взглядом со Светланой. И тогда она поняла бы, что небезразлична этому неуклюжему, таковым он видел себя, неизвестному ей парню, и возможно Светлане не понравилось бы такое, сюрпризное для неё открытие, оно могло показаться ей неприятным, досадным, или, напротив, уморительно-смешным. Гене не хотелось, чтобы Светлана потешалась над ним или, чтобы она тяготилась сейчас его присутствием в кабинете ботаники.
   Судьба на этот раз оказалась благосклонной к Гене. Клавдия Митрофановна, то ли заметив интерес парня к Светлане и решив подружить его с ней, то ли просто проявляя заботу лишь о Светлане, предложила Генке:
- Извини, Геннадий, если тебе удобно, проводи, пожалуйста, мою племянницу Светлану до ближайшей троллейбусной остановки. - У меня срочная работа, я очень занята, - оправдывалась Клавдия Митрофановна, - сама я сейчас проводить не могу. А она редко бывает в нашем городе и почти ничего не знает тут. Сюда её мой муж по пути на нашей машине подвез.
   Гена согласился, и они вышли на улицу. По дороге он не чувствовал земли под ногами, он как бы летел над ней на крыльях неуверенного и сладкого блаженства и смелой, обещающей исполнения мечты. На улице стояла светлая осень, а у него в душе неумолчно, вдохновенно пел хор весенних, жизнерадостных соловьев, встревоженных прекрасными ясными днями весны, первой настоящей влюбленностью, возможной и страстно желанной, но еще нечетко обозначенной надеждой на исключительное счастье.
   Они молчали. Светлана - улыбчиво вежливо, а Гена с заметной растерянностью, в глубине души - со взволнованным смятением.
   Довольно длинный участок пути им предстояло идти вдоль сквера, где трогательная яркость и броская роскошь начала осени проявлялась особенно четко и характерно. В блестящей, ровно освещенной солнцем шубе деревьев затейливым богатым украшением смотрелся багряный, красный, оранжевый и желтый лист, Светлый, прозрачный воздух в сквере включал в себя отлично различимые запахи высылающих листьев и в сено превращающейся травы. На гравии сквера и на асфальте дорог, рядом с ним, пока не часто, будто наклеенные аппликации лежали первые упавшие листья.
   Великолепие дивной Светланы, сияющей в ореоле своей безупречной красоты, для Гены было несравнимо ни с каким явлением природы или с чем-то еще.
Наконец, Гена, в присутствии Светланы потерявший было вовсе свой, в общем-то, не очень богатый дар красноречия, додумался до такого, стандартного в данной ситуации, вопроса:
- Вы, наверное, где-то учитесь? - спросил он, и неловко прикусил свой язык, боясь, что сказал что-то не то или не так. Угнетенный собственным по сравнении с ней несовершенством, сжался и замолчал.
- Наш медицинский техникум ваш город переводят, - произнесла Светлана с легкой, непреднамеренно-кокетливой улыбкой, - и буквально на днях.
Говорила ли она, молчала ли, непременно улыбалась, понятной лишь ей самой немного наклеенной, но неизменно милой, улыбкой.
После этого разговор их принял свободный характер.
- Так вы в техникуме учитесь? - переспросил он, лишь бы что-то сказать, хотя ему было все равно, где она учится, ведь это не может повлиять на её обаяние и красоту. Ободренный безыскусным разговором не сходившей с её уст улыбкой, он стал чувствовать себя немного смелее.
- Да. Буду медсестрой - коротко ответила она. - Разве это плохо? - и опять у нее на лице появилась спрашивающая улыбка.
- Женщина и милосердие - понятия, всегда сопутствующие друг другу, - повторил Гена чьи-то слова, прозвучавшие довольно мудро.
- У нас в техникуме, - Светлана засмеялась глазами, но лицо её было немного капризным, - скучно.
- Почему так, - не хотел ей верить он, однако, последние слова Светланы обеспокоили его. Гену обеспокоило бы все, что Светлане пришлось бы не по вкусу, и он не прочь был бы угодить ей во всем.
- Потому что не весело у нас на вечерах, - пояснила Светлана, - наш техникум, - это вообще говоря, не техникум, в обычном понятии этого слова, а неофициальный женский монастырь, с медицинским уклоном. - Слово «с медицинским» она выделила. Светлана высказала мысль, слышанную ею от её подруг по техникуму и очень нравящуюся ей, говорила она в полунасмешливом тоне с иронической усмешкой в глазах.
- Не слышал никогда о таких монастырях, - от души, с какими-то подлизывающимися нотками, рассмеялся Гена. - Разве где-то у нас такие монастыри существуют?
- Как видите - да. - Очевидно, была задета любимая тема разговора Светланы, и она была не прочь на эту тему поговорить. - В нашем техникуме на вечерах отдыха, - начала она свое откровенное повествование, - всегда бывают почти одни девушки, да чужие женихи. Все эти вечера похожи на сборища безликих, равнодушных ко всему дев, - Светлана имитировала слова старосты своей группы. Эти слова были небезразличны ей, они задевали, злили и тревожили её ум. Поэтому она от возмущения из-за воспитанности скрываемого ею, но все равно плохо скрытого раздражения, слегка порозовела, а взгляд её стал сердитым.
- Представьте, - продолжала она, - весь вечер видеть лишь привычные, давно надоевшие тебе лица своих подруг по техникуму и больше никого. Они и твое новое платье, из-за коварной зависти преднамеренно не заметят или, чтобы дурно повлиять на твое настроение, несправедливо это платье раскритикуют.
- Почему у вас лишь чужие женихи на вечерах отдыха бывают? - не понял Гена.
Других, то есть ничьих женихов, - охотно объяснила Светлана, - к нам в техникум на вечера просто не пропускают. Они ведь не имеют возможности доставать к нам на вечера пригласительные билеты. А сами мы не можем плохо знакомых нам юношей к себе на вечер пригласить. Нет, - приятное лицо Светланы невольно скривила гримаса сдержанного гнева и досады, - однажды пригласили таких, что закончилось дракой во время танца.
«Красивая, - думал сейчас Гена о ней, - а парня у нее нет. - Этого он понять не мог. - Странно, что одна...»
Хотя, если быть до конца откровенным, одиночество Светланы в личном плане тайно радовало Гену.
- Студентка, пригласившая скандалистов на вечер, - далее откровенничала Светлана, - не призналась в этом никому в техникуме. За такой поступок её могли даже из техникума попросить, - сделав незначительную паузу в своем рассказе, она спросила затем у Гены. - Всю жизнь быть монашкой? - какая-то виноватость появилась в её взгляде, вскоре уступившая место безразличной, казенной улыбке.
- Если..., если вы не против - пойдемте с вами в кино, - неожиданно дня себя, на одном дыхании выпалил Гена. - В какое сами выберете, - добавив он и пугливо сконфузившись и стал ждать, будто строжайшего приговора, ответ на это свое свое смелое предложение. Неужели она, исключительная красавица, не отклонит его предложение пойти с ним в кино и оно не оскорбит её?
Нет, не отклонила, приняла это предложение с улыбчивой серьезностью, даже е благодарным удовольствием.
С этого дня они стали встречаться. В его памяти теперь постоянно присутствовало, как бы слившееся со Светланиной фигурой, её серо-голубое гладкое платье, Светланины смеющиеся глаза, её мягкие, похожие на шелк волосы и теплые даже зимой сквозь перчатки, ладони девичьих рук. Эти замечательные ладошки он порой с удовольствием держал в своих руках или на катке, или во время танца на вечерах отдыха.
«Светлана... Светлана...», - разве есть для Гены имя красивее этого теперь?

Глава 3

   Иногда студентам биологического факультета казалось, что Валя Веренина совсем она забыла лично о себе и живет лишь своей учебой в институте, да проводимыми собраниями, разными мероприятиями.
   Никогда у неё не уменьшилось ни безотлагательных общественных дел, ни, требующих срочного внимания о ком-то или о чем-то забот.
   Длительный звонок, обрадовавший многих студентов, известил об окончании очередной осенней лекции доцента Упорнова.
   Преподаватель успел сказать все, что им было запланировано, поставил на последней фразе закономерную, спокойную смысловую точку. Сложив внимательно конспекты себе в портфель, он собрался уходить.
Валя Веренина и еще три или четыре студента остановили Упорнова вопросами. Для них лекция еще не закончилась, она еще продолжала занимать их умы.
Упорнов словно бы обрадовался их вопросам, он любил свой предмет и, вновь вдохновившись темой своей темой, принялся подробно отвечать на дополнительные вопросы, активно используя при этом доску для вычерчивания на ней графиков, сложных схем.
   Основная масса студентов в аудитории с привычной деловитостью, но не очень торопливо, так как спешка всегда лишь утомляет и порождает неразбериху, направилась к открытой двери аудитории, где создалась небольшая толкотня. Навстречу самоорганизованному людскому потоку, слегка тесня собой выходящих из аудитории студентов, упорно пробирался завхоз пединститута. Глазами он искал кого-то и опасался, что этот кто-то выйдет сейчас с толпой им незамеченным.
Валя Веренина увидела завхоза и догадалась, кого он ищет. Извинившись перед преподавателем, она окликнула завхоза и подошла к нему.
   Они отошли в сторону от движущейся массы студентов и начали беседовать.
- Валентина, - громко сказал он ей, - на тебя сейчас я, как на бога надеюсь. Помоги мне сегодня по окончании всех лекций в институте организовать студентов на расчистку территории институтского двора от опавших листьев.
С утра большой листопад был. Горы листьев лежат на земле. Одни технические работники се всем этим не успевают справляться.
   Она немного подумала про себя: «Это менее чем на час работы. Так, если к этому подключить две или три группы студентов... Но также задание необходимо сначала довести до сведения профоргов, комсоргов, старост групп, которым придется расчищать двор от листвы, надо спланировать с ними расстановку людей...»
- А вы, - обратилась она к завхозу вслух, - можете позаботиться об инвентаре? Поможем, - Это не очень сложно.
   Довольный завхоз побежал собирать лопаты и грабли. Уже через час все вышли работать.
   Дружно, увлеченно скребли институтский двор метлы, веники, прочно зажатые в цепких, молодых руках. Лица работающих жарко пылали в деловитой, сосредоточенной напряженности. Комсомольский задор еще никто не отменял.
   Генка Томов предстал перед Валей таким, каким он был тогда в колхозе на реке: смешливый, яркий, крепкий. В своей повседневной одежде и в синем спецхалате поверх неё он улыбался ей. Генка мел двор рядом с ней и, это у него получалось просто и легко.
   Неожиданно один из студентов шкодливо, исподтишка, задел своим веником другой веник, рядом с ним работающей соседки. И она быстро, находчиво среагировала на это: торжественно занесла свой веник над затронувшим её студентом. Однако озорник успел отскочить довольно далеко, прежде чем она попусту опустила веник на асфальт двора. И «обиженная» и «обижавший» остались довольны друг другом.
- Делу время - потехе час, - напоминает им строго Валя.
   Все опять дружно замахали вениками и метлами.
   Несмотря на свое пристрастие к трудовой дисциплине, Валя, забыв об этом в глубине души с замиранием сердца, хотела, чтобы веник Генки Томова, шутя, затронул её веник. Чтобы он снова с интересом, проникновенно заглянул в ее глаза, как тогда на реке...
   Однако этого не произошло потому, вероятно, как думала сама Валя, что она обычно бывает слишком педантична, строга во всех своих делах. Этого Генка не мог не учитывать.
   Из трех групп студентов, подметавших двор, нашлись несколько молодых людей, которые незаметно скрылись от незапланированного субботника перед самым началом.
   «С энтузиазмом, с подъемом потрудились студенты биофака, подметая институтский двор от опавших красивых осенних листьев. Хорошо, бойко подвигали они своими суставами и мышцами, несколько часов находившихся на лекциях в вялой физической бездеятельности. В сущности, сделали полезное дело и для себя и для института. Может быть, среди них вовсе не будет таких, которые хитро, продумано, даже под незначительным предлогом стараются увильнуть от любого бесплатного труда на благо общества, пусть не очень сложного и не очень обременительного.» - думала про себя Валя.
   Она взяла их на свой особый учет. Таких студентов, опираясь на их индивидуальные черты характера, надо будет перевоспитывать. Не многие знают как это трудно. Валя решила пофилософствовать в кругу своих однокурсников:
- Попробуйте запалить влажную, не желающую гореть лучину, немало сил и изобретательности надо потратить, чтобы добиться этого. А если человек не намерен, считает невыгодным для себя поступиться чем-то своим во имя общего блага? Намекнула она на сбежавших студентов. Помолчала и добавила:
- Главное тогда - убедить таких людей и приучить их поступать в соответствии с убеждением, что благосостояние общества всегда, прямо или косвенно, сказывается на положении дел каждого человека. Если даже в каком-то отдельном случае это и не так, то все равно растратить себя, хотя бы немного для людей - значит, любить и уважать этих людей, которые ответно к тебе, из-за твоего внимания к ним, должны относиться с благодарностью. Наконец, не надо забывать о дисциплине, и, о самодисциплине, о долге, о солидарности со всеми твоими товарищами и т.д.
   Профоргу одной из групп, подметавших институтский двор от листьев, Валя не забыла напомнить:
- Сегодня через два часа я приду к вам на профсоюзное собрание группы, давненько вашу группу я навещала.
- Обязательно, Валя, приходи, - обрадовалась девушка, - посмотришь, услышишь, подскажешь...
   Студенты дружно сложили метлы и веники и разбрелись по своим делам.
Через два часа Валя пошла на еще на одно профсобрание. Она чутко прислушивалась к каждому слову, неожиданному и стандартному суждению. В глазах её - внимание и усиленная работа мысли. П выражению всего лица Вали не трудно заметить - общий настрой собрания для неё не только важен, но и приятен.
   Порой в глубине её глаз вспыхивали вдруг искорки удовлетворенного удовольствия. Настоящий профсоюзный лидер советских времен.
Профорг группы величественно-спокойная сдержанная студентка ровным рабочим тоном излагала гладкий, однако четкий, обстоятельный, ею, конечно, заранее до мелочей продуманный, текст:
- С вопросом успеваемости у нас дела, можно сказать, обстоят хорошо, - сказал она, - задолженностей по предметам не имеем. В соревнованиях по волейболу команда нашей группы заняла четвертое место - тоже неплохо. Каждый студент нашей группы посещает какой-либо кружок по склонности. Многие поют в институтском хоре, - профорг перечисляла положительные моменты.
   Студентка умного вида, в очках, явно стараясь угодить профсоюзному начальству добавила:
- Группа у нас дружная. Многие дела выполняем сообща. Но и самоуспокоением не надо заниматься. Достигнув чего-то определенного, следует стремиться к большему в этом деле. В институте, и в нашей группе - всегда возникают проблемы, которые нам с вами решать.
   «Она избегает конкретностей, но общие ориентиры она указывает правильно». - Подумала Валя.
   О неотложных, назревших делах, о проблемах группы говорили вполне определенно и другие студенты, смело, свободно бравшие слово.
- Пора студентам нашей группы получать не натянутые, а качественно-хорошие оценки. - Гордо заявил кто-то. - Некоторые преподаватели слишком добрые, ставят четверки из-за жалости, чтобы не лишать студента стипендии. А знания какие?.. Нам в школе работать. Надо, чтобы в этом деле была справедливость...
- Преподавателя Монастырского не надо этому учить, - вспоминают студенты о слишком строгом на экзаменах преподавателе, - надо ему заявить, чтобы он снизил к нам свои беспредельные требования на экзаменах.
Студенты не могут решить, как вежливее ему об этом сказать.
- Почему только один раз в год коллективно ходим в театр? - спрашивали своих товарищей по группе недовольные театралы. - А в кино - слишком часто.
- Для дежурства, в кинотеатрах города нам надо из коллектива нашей группы выбрать несколько человек дружинников. Хотя понятно - это дело добровольное, но мы сами понимаем, - не можем от этого добровольного дела устраниться. В наших интересах с общественный порядок в кинотеатрах поддерживать.
   Позже других взял слово юноша с сердитыми, недобро поблескивающими глазами. Каждый глядя на него думал: он знает нечто неприятное, достойное непременного осуждения.
-Я буду говорить конкретных недостатках, которые мы видим у себя в институте. - строго объявил он. - Начну с критики нашей столовой. Там всегда, в перерывах между лекциями, особенно на большой перемене, очередь. В буфетах, где лишь холодные закуски, очередей почти не бывает. В аудиториях столы исписаны изречениями, например: «Что день грядущий мне готовит?». Двери в институтском коридоре скрипят... В физзале прохладно...
- Говори только о делах нашей группы, - выкрикнул с места кто-то.
- Да нет, почему же лишь о делах своей группы говорить на этом собрании? - Продолжала выступление критикана-студента, взявшая после него слово Валя. - Нельзя от институтских дел изолироваться нам. Вам самим, вашей группе, по силам устранить в институте те недостатки, которые сейчас прозвучали. - Юноши вашей группы, конечно, могут сами отремонтировать скрипучие двери в институтском коридоре. Объявите борьбу за сохранность институтского имущества и возглавьте ее...
- Валя, некогда этим заниматься.
- А все-таки? Кто из вас с плотницким делом знаком? В институте нет штатного плотника. За работу по ремонту дверей, я поговорю с завхозом, вам заплатят.
Выяснилось, что Дегтярев может плотничать.
- Двери отремонтировать сумеешь?
- Насчет изречений на столах, - как рассудительная домовитая женщина подала голос студентка, - мне тоже не нравится, когда новую или, по крайне  мере, еще вполне пробную и приглядную мебель досрочно превращают в хлам. Пусть эти мудрецы сами попробует такую мебель создать. Я бы за порчу мебели виновных в этом безжалостно штрафовала.
- Штрафовать их за это надо, - стоит шум в аудитории.
- Хорошо, - подводит итог Валя, - если ваша группа выявит таких лиц, от штрафа они никуда не денутся!
- Пусть все выявляют, не только наша группа.
- Это серьезный вопрос, - согласилась Валя и сделала запись в своей книжке, - я его поставлю на факультетском профсоюзном собрании и предложу завхозу института выступить. Надо объяснить, что вещи надо беречь, что они создаются трудом и стоят денег. С точки зрения эстетики - порча вещей - занятие некрасивое, недостойное будущего педагога.
   Валя умеет сразу сориентироваться и понять, что надо предпринять в том или ином случае, чтобы решить необходимое дело наилучшим образом. Опыт у неё в делах значителен или интуиция у неё сильно развита? Задатки руководителя налицо.

Глава 4

   Наступила зима, принесла с собой обилие снега и новые заботы. На воротах пединститута висел огромный плакат: «Лыжный кросс! Все на лыжный кросс! Общеинститутское мероприятие».
   В рядах участников лыжного кросса быстро мелькала на трассе то там, то тут легкая голубая курточка и вязаная коричневая шапочка Вали Верениной.
После забега подошла подруга Лена.
- Валя, когда ты успеваешь к практическим занятиям и к семинарам по предметам готовиться? - спрашивает она. - Всегда и на семинарских и на практических занятиях ты все знаешь.
- В свободное от лекций, от мероприятий время самостоятельно науками занимаюсь, - смеялась она добродушно!
- Ясно, что в свободное от всего этого время. Но есть оно у тебя такое время?
- У меня незанятого чем-либо времени не бывает. - Уже серьезно объясняет Валя. - И лекции я слушаю непременно предельно внимательно, вдумчиво, чтобы затем экономить часы, минуты на работу над ними. Дополнительную литературу к лекциям всегда записываю, она мне потом помогает раскусить детальнее трудные вопросы. - Валя и сейчас не может отказаться от того, чтобы не напомнить, как следует правильно слушать лекции, не теряя тут времени даром, в ней и теперь говорит её неизменная, неотделимая от неё привычка желать и делать людям только хорошее.
   На следующий день в перемену подошла к Вале и поведала ей, словно заслуживающей доверие сестре, одна наивная первокурсница, трогательная в своей беспомощности и простоте с весьма опечаленным видом.
- Из дома мне практически материально не помогают. Неудачная у меня семья: родители любят весело нерасчетливо жить. Да и заработки у моих не любящих труд родителей не очень. На стипендию лишь живу, и из этих денег немалую часть приходится за квартиру отдавать. Можешь, Валя, догадаться, сколько денег у меня остается на питание и на одежду. Я очень тебя прошу, ты - справедливая: помоги мне получить место в общежитии. Всю жизнь я мечтала быть учительницей биологии, - у девушки из-за её отчаянного материального положения даже слезы навернулись на глазах, - с пятого класса на пришкольном опытном участке опыты всяческие над растениями проводила, сначала сама, затем, как пионервожатая с октябрятами, позже с пионерами.
   Девушка помолчала, посмотрела на Валю и продолжила:
- В институт поступила, радости не было конца, трудный конкурс на вступительных экзаменах сумела выдержать. Неужели мне теперь придется из-за материальных неурядиц институт бросать? - она с мольбой и тревогой смотрела на Валю, но в то же время в её глазах горели и огоньки надежды.
- Ты просила для себя общежитие в деканате? - спросила профорг.
- Вместе с треугольником своей группы, со старостой, с профоргом и с комсоргом, там по этому поводу побывала.
   Строительство нового общежития для студентов пединститута через год закончится, не раньше, а в старом общежитии мест нет. Мне-то год не святым духом питаться и одеваться во что-то приличное надо.
   Валя тут же пошла в деканат просить за нее.
- Поймите этой студентке необходимо дать общежитие, - убедительным голосом доказывала Валя с решительным настойчивым выражением на лице.
Замдекана Вале ответил, что все места в общежитии давно распределены, что просто так оттуда выселить никого нельзя. Можно только решить вопрос о материальной помощи через пару недель.
- Знаю я размеры этой помощи, на эти деньги можно только в буфет сходить, а студентке нужно жильё.
   Вечером в общежитии Валя этот вопрос не давал Вале покоя.
- Девушки, - вдруг задумчивость ее покинула, - вы не заметили, что наша комната довольно просторная? - обратилась она к своим подругам. - Здесь можно поставить еще две, даже три кровати... Но если мы тут поставим всего лишь еще одну, а? - Она принялась рассказывать об остро нуждающейся в жильё студентке.      
   В результате ей удалось уговорить подруг подселить к себе первокурсницу.
Они договорилась с комендантом, раздобыли кровать в подсобном помещении и притащили ее к себе в комнату. Когда они тащили ее по коридору, соседка по общежитию Ольга, нелицедейно оценивая достоинства души Вали Верениной, сказала:
- Если бы я была художником-абстракционистом, я бы изобразила Валю нежным, ласковым солнышком. Ибо она, как солнышко, излучает только добрый греющий свет и уничтожает холод, лед, отчуждение в человеческом обществе.
   На следующий день они уже жили вчетвером в трехместной комнате.
***********************************************************
   Репетиция институтского хора шла успешно. Готовились к близкой генеральной репетиции. Мощные, сочные звуки хора в почти пустом зале выражались по-разному: часто раскатисто, эхообразно гремели и басовито рокотали, словно играючи перекатывающий огромные тяжелые валуны могучий горный поток. Потом лились плавно, медленно, раздольно, почти неразличимо тихо. Вдруг - души увлеченных, зачарованных слушателей взрывала буйная, бесконечная, всепоглощающая радость. Иногда звучало горькое надрывное отчаяние, плачущая тоска.
   Вале очень нравилось пение. Хор состоял из молодых, сильных голосов. Те или иные чувства, выраженные в ориентированных, согласованных, исполняемых с душой, звуках хора находили и в её душе, и во взволнованном сознании глубоко резонирующий, светлый, сокровенный отклик. Она всем своим существом как бы безраздельно растворялась в звуках этого замечательного пения, мысленно восторженно и одухотворенно жила в лучах доброй, призрачной дивной мечты, в мире разнообразных пестрых грез. При необходимости была готова и на благородные, отважные поступки, и на преодоление немыслимо трудных, стойких преград на пути к совершенству, к справедливости и к счастью.
   Пение хора тревожило, возвышенно будоражило воображение Вали еще и потому, что в этом хоре теперь пел Генка Томов. Его присутствие окрашивало все ее чувства многогранно, ослепительно-радужно, как окрашивается утренними неутомленными солнечными лучами капелька веселой, безупречно чистой, росы.
Порой Вале казалось, что она, в самом деле, - безмерно счастливый и везучий на планете человек, и в жизни ей всегда удается все удивительно просто, легко. Генка несомненно трогательно, беззаветно любил ее и, глаза его блестят для неё, весь он как-то внутренне преобразился, лицо его светится самозабвением, с верой в то, о чем он поет. Поет для нее.
   В такие моменты дурманящее, убаюкивающее влияние музыкальных звуков можно сравнить наркотической зависимостью.
Посещение репетиции институтского хора заранее, в плане мероприятий профкома биофака, предусмотрено Валей не было. Она просто хотела послушать хор с участием Генки Томова.
   По крайней мере, так думала она. Теперь, посетив репетицию, она не только лично дня себя получила изысканное эстетическое удовольствие, но и получила повод написать правдивую, яркую заметку о талантливом, умело поющем, институтском хоре. Это, по ее мнению, привлечет к нему пристальное, сочувственное внимание студентов, а, следовательно, способствует развитию их вкуса к сложному и тонкому искусству хорового пения и к художественной самодеятельности вообще.
*****************************************************

   Валя отперла дверь кабинета профкома института своим ключам и привычно, словно в собственную квартиру, вошла в этот тихий кабинет, где ощутимо свежей разреженной влагой пахли недавно вымытые полы. Опрятностью светились аккуратно вытертые от пыли толстые и худые палки с документами, ровными стопками, лежащие в больших лакированных шкафах. Это была неновая для Вали обстановка и она привычно с удовлетворением заметила это.
   Председатель профкома биофака еще находилась под впечатлением только что закончившегося собрания группы. Она умела глубоко и справедливо вникнуть в самые запутанные, самые трудноразрешимые проблемы. А дело на этот раз было таким, что одним, пусть самым умным, вмешательством сразу не решить.
   На собрании группы студенты принципиально, с жарким пристрастием, не переходя границ дозволенного, рассматривали давно им наболевшее: обсуждали грубость поведения, заносчивость и индивидуализм студентки Крамоловой.
«Ольга, - вспоминала Валя собрание, - и на собрании нала себя броско вызывающе, дерзила всем, Часто щеголяла такими штамповыми выражениями; «А я на это дело - ноль внимания», или: «А не мое дело, как хочу, так и поступаю и т.д.» - Ничуть не пыталась понять и воспринять, как свою собственную, точку зрения её товарищей по группе по отношение к ней...
   Валя села за стол. Заняться сразу делами не торопилась.
«Осталась при своем упорно ошибочном мнении Крамолова и после собрания, - продолжала Валя думать об этом деле. - Кстати, фамилия её выражает непокорность натуры.» - Крамолова непокорна в отношении дисциплины и самодисциплины. В остальном - абсолютная эгоистка и неугомонная, не желающая считаться ни с кем и ни с чем зазнайка.
   Студенты решили рассмотреть вопрос о культурном, об эстетическом, идеологическом уровне развития Ольги и об её поведении в группе на ближайшем комсомольском собрании факультета. Неуживчивая, не признающая и не понимающая уступчивости студентка проявление к ней доброго отношения всегда воспринимает, как свою личную, торжествующую и неоспоримую победу. Тогда её амбиции и необоснованные претензии ко всем в её группе непомерно растут и её зазнайство тоже. Мнение комсомольского собрания Крамолова игнорировать не сможет.
«Она совершенно не правильно понимает пружины взаимоотношений между людьми, - не успокаивалась внутренне Валя. - Научить её понимать, - это первый и основной шаг в ее перевоспитании. Но с чего начать? - Валя задумалась. - Наверное, следует создать досконально продуманный план по этому поводу и непременно совместно с активом её группы этим заняться надо будет уже завтра.
   Придя к такому выводу, Валя с частичным облегчением вздохнула и, наконец, оторвалась от общественных дум, вспомнила, зачем она пришла в этот кабинет. Она намеревалась здесь, не отвлекаясь на посторонние мелочи, написать заметку в институтскую многотиражку об институтском хоре. Ей не терпелось заслуженно подчеркнуть в этой заметке удачное участие Генки Томова в институтском хоре.
Она быстро, старательно прикинула в уме - и слова о Генке Томове для заметки у неё сразу сами собой  нашлись.
   «В этом учетному году, - написала она, - хор пополнился новыми певцами, с отличными, красочными голосами. К числу таких певцов принадлежит студент третьего курса Геннадий Томов.» Заголовок для заметки ею тоже был придуман без особого напряжения: «Чарующее пение». Дописать заголовок на бумаге она не успела.
   Дверь кабинета внезапно порывисто под резким, энергичным натиском распахнулась и в кабинет профкома института не вошла, а настойчиво ворвалась Крамолова.
   Возмущение было не только на лице у нее с недоброжелательными, будто въедливо сверлящими глазами, появлялось он и в прерывистом дыхании.
- Спасибо, - Ольга с порога произнесла, словно прокричала, - за содействие тебе, Валя, большое спасибо! просто не наложу слов, чтоб тебя отблагодарить!
- Успокойся, - предложила ей профорг, - в чем дело? Объясни: какое содействие, что стряслось
- Ты не знаешь в чем дело? - студентка подняла одну бровь, с недоброжелательной настойчивостью уставилась на Валю. - Наивная божья овечка! - произнесла она с патетической иронией и натянуто рассмеялась, резко добавила - спасибо тебе, бывшая подруга, за то, что организовала против меня разоблачительное собрание. Это, по твоему мнению, благодарности не стоит?
- Присядь, - предложила ей Валя.
Крамолова оставила без внимания вежливое предложение Вали то ли из-за заносчивой невнимательности, то ли из-за своей обиженности на нее.
- Нет, почему, почему, - обращалась она к Вале, - почему вы без причин, дотошно и зло, ругали меня? Наверное, просто поругаться вам на этом собрании захотелось и вы нашли для этого самую беззащитную. Ошибаетесь! Я на вас, управу - найду! Я свою  правду докажу! Вы - просто кучка заговорщиков!
- Так ты полагаешь, - Валя испытующе взглянула на Крамоиову и усмехнулась над её наивностью, - я организован это собрание против тебя? Так ты думаешь?
- Так и ничуть не иначе! - последовал ответ - Я в атом убеждена! А разве не ты? Разве - нет? она буквально пронзала Ваяю своим требовательным, спрашивающим взглядом. - Разве я сама это собрание против себя затеяла?
- Но почему только одна я его организовала? - не могла взять в толк Валя. - Почему ты во мне лишь видишь все зло? Тебя на собрании вполне за дело обсуждала вся твоя группа. Ты должна хорошо подумать, чтобы изменить свое поведение и стать такой, как другие.
- Ты вдохновила группу против меня, ты! Ты меня ненавидишь, - распалялась Крамолова, - ты ненавидишь всех, кто в чем-то лучше тебя. Ты им завидуешь и всех их ты живьем бы съела!
- В чем я завидую тебе? - для Вали были неожиданностью все эти рассуждения о зависти. - Я даже не догадываюсь, в чем можно тебе позавидовать? - она не притворялась, а в самом деле считала, что Крамоловой не в чем завидовать.
- Ты ненавидишь всех! Всех, кто умнее тебя, кто красивее тебя, кто одевается нарядней, чем ты. И им ты мстишь разными хитрыми способами за то, что они в чем-то лучше тебя. Всем мстишь, кого хоть сколько-нибудь ненавидишь...
- К какой категории людей ты меня причислила? - удивилась Валя. - Да и разве есть такие ничтожные люди вообще?
- Мне ты мстишь за то, - уверена была Крамолова, - что я одеваюсь во все модное и стоящее немалых денег, за то, что мне из дома ежемесячно высылают 80 рублей, а тебе, наверное, лишь 20.
   Вале захотелось немедленно, сейчас же, прогнать из профкома эту бесцеремонную, настырную мещанку, эту невыносимую, циничную лгунью.
Однако она взяла себя в руки.
- Почему ты свои соображения обо мне, как мной обиженная, недавно на собрании группы не высказала? - в тоне Вали было леденящее отчуждение, но в силу Валиной сдержанности без обидных ноток, - что тебя от разоблачения моих недостатков там удержало или смутило?
- Потому, потому я..., я о тебе там ничего не сказала, - Крамолова даже заикалась от недобрых, охвативших ее чувств, - что я тебя, Валя, поняла только после собрания! - она придирчиво поглядела перед собой. - Там я просто растерялась, - продолжала возмущенно Крамолова, - не могла собраться с мыслями, рассудок свой потеряла из-за вашего жестокого отношения ко мне. Вы там щедро и нещадно всячески чернили меня. Без каких-либо серьезных оснований клеймили. Злостно, беспощадно оклеветали.
- Мне сейчас очень досадно, - расстроенно призналась Валя, - что собрание вашей группы ничему не научило тебя. Ты и теперь не замечаешь, что ты мыслишь иначе, чем я, чем все мы, твои коллеги-студенты.
- А чему, чему все-таки меня на этом собрании учили, - накал недоброжелательных чувств Крамоловой набирал новую силу. - Хотела бы я знать это. Что требовали, чего ждали вы от меня на собрании? - она нехорошо, глумливо усмехнулась. - Чтобы я изменила свой характер? Смешно. Но он у меня такой, понимаешь, та-акой. И он мне самой нравится, я его не хочу менять.
- Ты иная, иная, чем все мы. У тебя неустойчивый, самовлюбленный нетерпимый характер.
- Иная? - студентка теперь ее владела собой, видимо ей все-таки не хотелось быть иной, чем все её товарищи по группе. - Иная, - она сделана точку во фразе , и отрывисто, как неоспоримое доказательство, бросила Вале. - Ты - серая, тусклая мышь! Посмотри на себя в зеркало, там ты увидишь ложную невзрачность! Тебя на факультете никто не любит и не уважает, - студентка сейчас говорила явную неправду, - Генка Томов в другую влюблен! - Последнюю фразу студентка вроде бы не сказала, а выстрелила ею.
- А? - страшно побледнев, Валя замолчала. - При чем тут Генка Томов - наконец, сказала она и голос её зазвучал почти спокойно, но предательски глухо, чуть дрожа. Самой ей он представляется каким-то чужим и не искренним. - Разве он не может быть в кого-то влюблен?
   Но тугое ухо Крамоловой не улавливает изменений в голосе Вали, она про себя активно соображает: «Влюблена Валька в Генку Томова или нет? Конечно, влюблена! Из-за моих слов о нем она сейчас в лице изменилась. Ведь изменилась? Кажется - да!»
- Та, другая, - и Красавина, и модница! - продолжала затем победоносно Крамолова. - В прошлую субботу Генка на вечере отдыха в институте с ней лишь танцевал! Весь вечер от неё - ни на шаг, глаз с неё влюбленных не сводил...
Валя в прошлую субботу ездила домой. Её школьная подруга выходила замуж. Столько было получено Валей от этой подруги приглашений, просьб непременно приехать на желанную для подруги свадьбу. Валя отказывать подруге просто не пыталась. Она понимала, что свадьба для подруги - эта счастье, это радость, это гордость и похвальба, рассчитанная на доброжелательное сочувствие в кругу близких, дорогих, просто знакомых, и если её считают тут близкой, дорогой?
- Танцует Генкина девушка современно! А ты, - Крамолова окинула пренебрежительно Валю с ног до головы прищуренным пронзительным взглядом и, скривив губы, процедила, - ходишь всегда в одном и том же платье.
Ваяя вспыхнула и покраснела.
- Кто тебе позволил разговаривать со мной в таком тоне? - спросила она обидчиво студентку. Валя и задавала ей по привычке правильные вопросы, но их смысл не очень четко доходил до Валиного сознания, ошеломленного и пораженного новостями о Генке. - Считаешь, что председателю профкома факультета можно го­ворить всякое - по долгу службы стерпит? А сама боишься правды, как корова овода?
- Зачем организовала против меня собрание? Зачем? – твердила свое Крамолова. - Какое я совершила преступление, ну какое все-таки?
- Это собрание организовала не я, оно проведено по инициативе группы, в которой ты учишься, неужели не понятно?
- А ты тут вроде бы и не при чем? Моя хата с краю - я ничего не знаю?
- Твоя группа просто пригласила меня к себе на собрание, - терпеливо разъясняла Валя, - но зачем ты таким способом выясняешь, кто в этой истории виноват? - Виновата тут только ты, - твой характер и твое отношение к товарищам по группе, и более никто тут не виноват. Ты удивительно не чуткая к людям и немилосердно бессердечная, - Валя даже чуть не всхлипнула при слове бессердечная.
   «Почему бессердечна? - спохватилась она про себя, боясь, что сказала лишнее. - Потому, что ома мне на Генку глаза открыла?»
Крамолова не мыслила так тонко, как Валя предполагала, и оплошностью ее в разговоре на воспользовалась.
- Я буду жаловаться! - опять на высоких нотах выпалила Крамолова. - у меня есть связи!
«Если это так, машинально подумала Валя, - она тут разведет волокиту! Хлопот с ней прибавится. Но перевоспитывать её все равно придется.»
- После моих жалоб, - не моргнув глазом, продолжала она, - все вы, меня критиковавшие, будете иметь бледный вид! В другой раз прежде, чем над кем-то устраивать беспрецедентное судилище, - с  трудом выговорила она, - десять раз подумаете!
   Крамолова наговорила Вале и еще массу неприятностей, но, наконец, ушла.
Валя осталась сидеть за столом в кабинете профкома, как из ушата холодной водой облитая.
   Мысли её в голове роились и путались, будто ищущие и не находящие выхода бабочки, случайно оказавшиеся между двойными оконными рамами.
"Влюблен, - стучало у нее в мозгу. - Красивая. Модная. А какая у неё душа? Разве не это в человеке главное.»
Вале захотелось горько-горько заплакать или на кого-либо обозленно, сердито накричать, но она понимала, что все это глупо.
Валя, на тебе лица нет, - загляну в профком Проханов.
- Да?
- Ты не больна?
- Кажется, нездоровится что-то, - соврала Валя, всегда люто ненавидевшая всякую, даже самую невинную ложь.
   На следующий день все студенты биофака увидели Валю Веренину внешне заметно изменившейся. Теперь у её висков крупными, кокетливыми колечками вились ровные шелковистые локоны. Обута она была в новые модные туфли на невысокой платформе. К своему невзрачному повседневному платья Валя сумела пришпилить пестрый, идущий к этому платью, бант. Взгляд её, обычно суковатых, глаз стал мягче, теплее из-за едва уловимой грусти, затаившейся в их глубине.
- А хороша наша Валя! - впервые увидев её, удивлялись однокурсники.
- Для кого так хороша? - интересовались наиболее из них любопытные.
Но на этот вопрос никто не знал точного ответа, а, Валя сама не собиралась ни с кем по этому поводу откровенничать. Это было лишь ее обидной, заветной тайной.

Глава 5

   Мысли о Светлане никогда теперь не покидали Генку. С ними ложился он спать, с ними просыпался утром. В его голове просто не было места другим мыслям, даже безотлагательно деловым, даже относящимся к главному его теперешнему замятию в его жизни - к учебе в институте.
   Ощущать присутствие Светланы рядом с собой, слышать её волнующий голос, говорить ей разные слова и догадываться, что он для неё чуточку не безразличен. В этом теперь для Генки сконцентрировался весь его иллюзорный, наполненный нежными и броскими красками мир, это было для него теперь важнее важного. Если случался день, когда он не виделся со Светланой, то он считал этот день для себя напрасно, безвозвратно потерянным. С беспокойным нетерпением, с лучшими, яркими надеждами ожидая, словно праздника, следующего дня, чтобы встретиться с ни с кем для него несравнимей, бесконечно ему милой, Светой.
   Вместе они ходили в кино, в театр, появлялись на вечерах отдыха в её техникуме или в пединституте, вместе любили гулять по расцвеченному жаркими, добрыми огнями вечернему городу.
   Часто в парке или в театре случайные, или незнакомые люди, провожали красивую удачную пару ласковыми, любующимися взглядами, которые Генка, кстати, вовсе не замечал. Он вообще перестал вокруг себя замечать что-либо, кроме очаровательной, страстно им обожаемой, постоянно владеющей его мыслями, Светланы. Генка до глупости был опьянен, околдован,  постоянно восхищен ею.
Когда наступила трескучая зима и озябшую, снегом припорошенную землю, сковал сильный веселый мороз, по субботам, по воскресеньям Генка со Светланой, не ощущая холода зимней стужи, дружно взявшись за руки, увлеченно, до самозабвения, долго бороздили коньками лед городского катка. Ее руки тогда были горячи, напряжены и в то же время уступчивы осторожным его рукам.
   Светлана отлично каталась на коньках, Генка увлекался ими еще с младшего школьного возраста. Однако во многих ситуациях он выглядел несоответствующим партнером уверенной в себе, независимо держащейся, Светлане . Она подавляла его не только своим внешним великолепием, но и властью над мим. Он был во всем ей безропотно послушен, весь в её присутствии светился беспечной, покорной, но не очень осмысленной и какой-то приниженной радостью.
   Она казалась ему волшебным, блаженным, не совсем ясным, туманным, расплывчатым сном. И этот сон теперь властвовал над ним упорно и безраздельно.
«Светлана, Светлана». - Ничего сейчас не было на свете для Генки изумительнее, совершеннее, желаннее Светланы. За её улыбку, за её доверительный взгляд, за её тихое дыхание рядом с собой в зале кинотеатра. Он готов был отдать все на свете, совершить любой неожиданный и небывалый, требующий смелости и самоотверженности поступок.
   Зимняя экзаменационная сессия подошла незаметно. Словно от предыдущей сессии до этой был всего какой-то краткий, незаметно пронёсшийся, миг. По немецкому языку Генка не сдал зачет.
Вы смеетесь надо мной? - неподкупно выговаривал ему преподаватель немецкого языка. - Не зная грамматики немецкого языка в программном размере, решили получить зачет по моему предмету? В немецком языке особенная, тонко познаваемая и трудно постижимая грамматика! У вас понятие о ней крайне ничтожное.
   Генка преодолел неловкость, пересилил гордость и заставил себя пойти в деканат. Ему пришлось давать в какой-то мере его оправдывающие, конечно, надуманные и путаные объяснения по поведу своего незачета по немецкому языку.
   Староста группы пришла в деканат вместе с ним.
- Может быть, Томов после всех экзаменов, вносимых на предстоящую сессию, зачет по немецкому языку пересдаст. В этом семестре наш курс не дожжен сдавать экзамен до немецкому, так что незачет Томова по этому предмету на ход сдачи им экзаменов на повлияет. - она слезно, неутомимо, и все-таки ловко и умело умоляла декана биофака.
   И почти не радовался Гена, когда декан внял, наконец, этой настоятельной убедительной просьбе старосты и со многими оговорками, вполне для совести декана понятными, и оправданиями. Будто бы делая Гене великую поблажку, разрешил ему через месяц пересдать зачет по немецкому языку, как только Генка к нему основательно подготовится. В данном случае Гена чувствовал себя не победителем, а человеком пусть заслуженно, но с побитой гордостью, вымолившим снисходительную подачку.
   Вскоре все это забылось. Генка как страшного суда ждал начала экзаменационной сессии. Он чувствовал, что в его голове вместо знаний по предметам - лишь звенящая, зловещая, зияющая пустота. Он засыпал и просыпался с ощущением обреченности, неприятным до отвратительности.
Гена Томов получил два «неуда» по предметам на экзаменах. Неотложно встал вопрос об отчислении его из института за неуспеваемость. На профсоюзном собрании решили этот вопрос обсудить.
   Открывая это собрание, Валя Веренина была конкретно немногословна:
- Нам необходимо, - сказала она, в непонятном затруднении, - рассмотреть вопрос об успеваемости наших студентов, в частности – Геннадия Томова... - кажется, что она напугана или будто бы она чего-то ждет, к ожидаемому ею с тревогой прислушивается. Ее глаза - два маленьких растерянных зверька, загнанных каждый в свой угол, в них просьба - о снисхождении.
   Гена каждой клеткой своего существа не был спокоен, ощущая на себе, порой сочувственные, не ободряющие, иногда даже любопытные взгляды. От предчувствий, недобрых Гену временами охватывал внутренний озноб, его бросало то в жар, то в холод. Он ни на кого не глядел, сидел за столом, уперев свой взгляд вниз, и казалось окаменел.
- Почему у него вдруг снизилась успеваемость? Ранее, он никогда меньше тройки ни по одному предмету не получал. Все зачеты всегда сдавал вовремя! - Посыпались реплики из зала.
- Да, почему оказался Томов на грани отчисления из института так внезапно? Возможно, длительно болел?
- Влюбился красавицу? - били и такие несерьезные реплики.
   Много, по-всякому говорили об успеваемости Гены. По предложению Вали собрание постановило предложить деканату:
«Учитывая прежнее, добросовестное отношение студента Томова к учебе, его дисциплинированность, активное участие в общественно полезном труде на благо института и во имя чести его, дать Геннадию Томову месячный испытательный срок до начала новой сессии, в течение которого он должен сдать все экзамены и зачеты.»
   Чувство раскаяности и ярого, пожирающего душу стыда за свои двойки, незачеты охватило Гену, когда он покидал это, наконец закончившееся собрание. И все чувства перекрывал страх за назревшую, реальную возможность отколоться от своего, близкому ему, уважаемого им студенческого коллектива, который был знаком и понятен им, как своя семья. Именно по этому коллективу он привык сверять все свои дела, планы, мысли, с этим коллективом он думал, мечтал в унисон. Кто он вне этого коллектива? Гена потерянно не знал - кто.
   Не помня себя после собрания, Томов прошел в коридор второго этажа, очутился перед лестницей в гардеробную и внезапно остановился. Внизу на лестничной площадке он увидел Светлану. Ее  то он меньше всего сейчас встретить бы сейчас. Она, как решил сразу он, не должна заметить его теперешней внутренней растерянности,  моральных и тяжелых душевных страданий.
«'Надо Свету скорее увести из института, - забеспокоился Гена, - чтобы она не узнала ненароком от кого-либо, до чего дошло дело».
   Она стояла с Игорем Беловым, всегдашним кумиром и мечтой влюбчивых девушек, высоким красавцем с длинной лебединой шеей, и была увлечена разговором с ним. Игорь что-то рассказывал Светлане, а она совершенно беззаботно, откинув голову назад, смеялась над словами Игоря, слегка рисуясь.
- Света, - окликнул ее Гена и стал спускаться к ним.
- Что? - Светлана не без удивления, с недовольством  вскинула бровь.
Игорь слегка качнув послушной ему шеей, повернул к нему свое, с приятными чертами, но почти совершенно равнодушное, лишь слегка недоуменное, лицо.
- Меня ждешь, Светлана? - Спросил ее Гена, подходя ближе, с чувством произнеся последнее слово.
- Нет! - круто отвернулась от него девушка, непроизвольно резко, словно веером, взмахнув подолам своего нового, конечно, идущего ей, платья.
- Я провожу тебя, - он хотел взять ее за руки.
- Я не хочу! - с какой-то обидой бросила она. - Игорь рассказал мне о тебе. Ты поступил не по-мужски. Тебя на собрании ругали, а ты молчал.
Молчал ведь, не оправдывался? - встрял в разговор Игорь.
- А? - застыл Гена.
   Светлана с Игорем поспешили удалиться.
   Тягучие, неповоротливые мысли в момент наполнили, давили, мучили голову Томова. Убежать бы от них куда-нибудь, но все факты при этом останутся неизменными, неисправленными. Этого Гена не желал.
Коварство Светланы превосходило все представления об этом качестве характера, которые ранее имел Гена, и совсем исключало такое понятие, как «совесть».
   Девичья рука мягко, осторожно коснулась его плеча.
- Не надо, Геннадий, отчаиваться, - рядом с ним стояла Валя Веренина, - я тебе в учебе помогу.
   Она смотрела на него снизу вверх своими небольшими, серо-голубыми, будто незатейливый ситец, глазами, в которых доброжелательно, призывно, как огонек, жило выражение уважительного, искреннего участия, сочувственного понимания.
В ней было что-то такое, что успокаивало и в ка кой-то мере обнадеживало Гену, за что он жаждал ухватиться, кик утопающий за соломинку.
   Он испытывал момент внутренней подавленности, опустошавший и угнетающий душу. Гена был сейчас готов подчиниться каждому, кому хоть немного верил. Если бы еще этот каждый протянул ему руку помощи и повел в пусть неведомую ему даль, которая спасет от создавшихся в его жизни сложностей.
   После этого Светлана и Игорь, словно это так и должно быть, стали встречаться. Вместе с ним приходила она теперь на институтские вечера отдыха, на танцевальные вечера. С Игорем Светлана внешне составляла тоже отличную, ярко привлекательную пару. Вероятно, даже лучшую, в этом отношении, чем недавно с Геной.
   Всем бросались в глаза их броская, картинная красивость, их всегдашний, бесспорно довольный собой, снисходительно-самоуверенный, вид.
   Они приобрели привычку гулять днем по залитому солнцем скверу, расположенному напротив окон институтской библиотеки, где почти всегда, после лекций и практических занятий в институте, проводил свое время Гена. Горделиво и степенно оглядываясь на прохожих, и очевидно догадываясь, что Томов тоже иногда смотрит на гуляющих в сквере из окон библиотеки, эта парочка, словно бы дразня всех слаженностью и нерушимостью своей дружбы, прочно скрепляла пальцы и ладони рук вместе и расхаживала по скверику.
   Гену такая манера поведения бывшей его возлюбленной беспокоила, раздражала, казалась ему неуместной. Обидно, досадно было ему наблюдать все это. Он теперь не посещал никакие вечера отдыха. Из институтской библиотеки не уходил даже, когда на улице становилось темно, и на небе вспыхивали светящимися точкам тихие, непокорные звезды.
   В скверике около института в такой час встречались лишь отдельные, случайные прохожие. Светлана и Игорь в такие часы там не гуляли. Возможно, они в тот момент бывали вместе в кино или даже в ресторане. Гена ни точно, ни предположительно об этом ничего не знал, и знать не стремился. Он оскорбленно, прилагая усилия вои, старался гнать от себя любые мысли об этой парочке.
Пробелы в знаниях у него были значительные, ликвидация их предполагали не только интерес Гены к наукам, которой у него был развит посредственно, но и его длительный, огромный, систематический труд. Он хотел такого труда. Остаться студентом биофака - этой задаче он подчинил теперь все свое, кроме сна и еды, время суток, весь свой каждодневный упорный труд.

Глава 6

   Зимний день был в веселом солнечном разгаре, во всем своем негреющем блеске. Туда, сюда плавно, деловито скользили по асфальту города красные, желтые, голубые автобусы и троллейбусы. Словно яркие, быстрые мыши сновали легковые автомобили. Трудно ползли по городским трассам, как тяжевые неповоротливые гуси, непустые грузовые машины, самосвалы, грейдеры. За окнами фабрик, заводов, учреждений - занятые трудом, им поглощенные люди.
   В эти часы Гена усиленно, напряженно занимался в институте. Хвосты по предметам он сдал вовремя. Теперь надо не упустить время для новых знаний.
К середине дня магазины, ателье, кафе пустели и вовсе закрывались. Через час-два они снова наполнялись озабоченными, всегда чем-то обеспокоенными людьми. Реже, колючей становится прохладный воздух на улице и, кажется, он очищается сам по себе от всех засорений дня, бабушки выводят внучат на прогулку. И даже тогда Гена корпит над книгами, конспектами лекций, над таблицами и справочниками в библиотеке.
   Вечером бабушки уводили внуков с прогулки. Из ворот фабрик, заводов, из дверей различных учреждений вываливалась на улицы города огромная, спешащая, растекающаяся в разных направлениях толпа людей, которые забивали собой общественный транспорт или большими группами шествовали домой. Они рассредоточивались по домам, квартирам, общежитиям, где каждого ждал заботливый уют, вдохновение, и, конечно, телевизор или газета. Гена и в это время рассчитывал часа три-четыре посидеть в институтской библиотеке или позаниматься в какой-нибудь свободной аудитории.
   Со сложными разделами Гене помогала овладевать, в силу добровольной нагрузки, Валя Веренина, этот милый, славный, незнающий никаких пороков, человек. В условленные ими дни и часы, по окончании всех учебных занятий в институте, они заходили в любую, пустую аудиторию и вдвоем в ней уединялись.
Валя умела объемно, полно, предельно доходчиво раскрыть Гене самые запутанные завуалированные научные истины, уверенно и безошибочно вела его по замысловатому лабиринту научных знаний к конкретной точности и ясности в иканиях.
   Гена про себя не раз удивлялся и восхищался природными незаурядными умственными способностями Вали, их всегдашней светлостью и четкостью. В соответствии с её гибким, недюжим умом был и характер Вали: располагающий к себе своей благожелательностью, и в тоже время - твердый, последовательный.   
   Она помогала Гене постигать науки ненавязчиво, но неукоснительно и никогда не напускала на себя строгий тон. Валя не подчеркивала своего превосходства, а объясняла по-дружески обыденно, будто делала для неё необходимое, пусть непростое, но приятное, дело.
   Валя непременно любила напоминать об его достижениях в учебе, стимулируя, таким образом, их дальнейший активный прогресс.
- Геннадий, на днях Антон Михайлович мне хвалил тебя: «ваш подшефный с глубоким осознанием материала выступал на недавнем семинаре...»
Одобренный он отвечал:
- Завтра у нас опять Антон Михайлович семинар проводит. Надо к нему основательно подготовиться, - затем, чуть лукаво, добавлял, - но и сам Антон Михайлович виноват в том, что я заинтересовался его предметом, умеет им увлечь.
Когда вдруг у него появлялось недоверие в свои силы, она кстати замечала:
- Вчера Гена ты даже закон стоимости самостоятельно смог изучить. А ведь он не любому отличнику просто дается. Очень серьезный закон!
Она иногда любила пошутить в чисто учительском духе:
- Медведей можно научить кататься на велосипеде, неужели кто-то из людей не в состоянии постичь чего-то, что было открыто до него другими людьми?
   Несмотря на свою занятость, Гена выкраивал немало времени и для средней школы, куда его курс был прикреплен.
   Когда впервые их группу привели в школу, студенты стали знакомиться с детьми самым стандартным и испытанным способом - присутствуя на уроках и изучая детей сначала именно здесь. Генкину душу переполняло чувство восторга, умиления при виде коротких стрижек пятиклассников-мальчишек и косичек, бантиков их одноклассниц, девочек, одетых в строгую ученическую форму.
Почти все эти дети ему почему-то безгранично нравились, казались занятными, добрыми, наивными.
   «Неужели и мы недавно были такими, как они, - думал он с довольней усмешкой, - настоятельно любопытными и доверчивыми»
   В каждом из этих учеников Гена находил что-то особенное, удивительное, достойное внимания, восхищения. В одном из них его изумляла способность достаточно точно схватывать мысль учители, затем её тонко продолжать, другой школьник нравился просто своей улыбкой, стремлением безобидно, скрытно от взрослых хитрить, а в третьем ученике милой казалась его беспомощность и растерянность, неумение сосредоточиться и понять сложное - этому хотелось помочь.
   Иногда у Гены даже возникало желание погладить своего подшефного ученика или ученицу по головке, ласково им улыбнуться, нежно обнять за плечи и т.д.
В душе он таял и млел, когда при первом знакомстве с классом ловил на себе изучающий, острый, но, в общем-то, товарищеский взгляд какого-либо мальчишки, или весело ускользающий взгляд девочки.
Однако он помнил, что педагогика учит; не сюсюкаться с детьми, а видеть в них себе равных, хотя и еще неопытных в жизни, не достигших своего полного развития людей, однако достаточно разумных, чтобы поступать логично, отвечать за свои поступки.
   Именно учитывая это, Гена к детям и относился сдержанно, корректно, а когда надо и строго, со вниманием.
   Особенно он подружился с упорным двоечником Игорем.
   Вертя на уроках стриженой головой, Игорь всегда игнорировал замечания учителей и совершенно хладнокровно воспринимал сообщения о двойках, которые ставили ему в журнал.
- Ставьте, ставьте, - иногда комментировал он учителю свою двойку, - вам, что от этого легче? Мне из-за двойки ни жарко, ни холодно.
Ни мать, он был у неё один, ни классный руководитель, ни директор школы и одноклассники не могли заставить этого мальчика быть дисциплинированным и хорошо учиться.
- Напрасны ваши старания, - смеялся Игорь, - вы лучше поставьте мне тройку, и процент успеваемости у вас будет хороший, и меня не будите мучить.
Откуда-то он знал процентную болезнь учителей, а свою учебу в школе считал мукой.
С Геной у Игоря были отношения другие. Он слушал его внимательно, глаз с него не сводил. Когда ему Гена что-то объяснял, многое понимал, но если даже, что-то было непонятно, то все равно с готовностью спешил заверить:
- Да, понял. Понял!
Игорь рос без отца. Гена был первым мужчиной, который занялся воспитанием Игоря. Эта стриженая голова прилежно заработала, приобрела привычку к систематическому труду. Игорь стал получать хорошие оценки.
   Воскресенье Гена в качестве помощника классного руководителя обычно проводил с классом, в котором учился Игорь.
   Кино, каток, цирк. Потом столько вопросов!
- А это что?
- А это как?
- А это почему?
   Гена много размышлял на тему будущей профессии. С детьми разве можно скучать? Конечно, если практику по проведению уроков, а она была не за горами, Гена будет проходить в том классе, к которому он сейчас прикреплен, то она пройдет для него легко и просто, и оценка по практике будет, несомненно, высокой. Он хочет, чтоб его практика прошла дня него трудно, нужно познать все многогранные сложности своей профессии, чтоб потом не пасовать перед ними. Он обязательно будет учителем биологии, будет учить замечательных интересных детей своему важному и прекрасному предмету, а также воспитывать в них благородные, чистые стремления, приобщать их к жизни, к умению быть в достижении своей мечты настойчивыми.
   Такие мысли согревали Гену, вызывали в нем прилив сил и внутренний подъем.
Оставаясь один, он порой его посещала незваная, глухая, щемящая душу, тоска. Он был среди хороших людей, среди внимательных, доброжелательных однокурсников, рядом с заботливыми, любящими его, родными. В то же время чувствовал себя среди них неуютно, словно покинутый всем человечеством или как путник, заблудившейся в дикой, далекой от жилья пустыне.
   При любых условиях человеку тяжело, больно, не просто сразу расстаться с его давно пленившей и не шутя его воображение покорившей, бывшей ему почти осязаемо близкой, красотой или мечтой, дорогим человеком.
Кричи, не кричи, все равно никто не услышит. В минуты обостренных такого рода переживаний Генку не покидала неотвязная, им самим придуманная, уверенность, что на его личном поприще никогда больше не будет светлых, праздничных минут, радостных, ярких, безмятежных дней.
   Кто бы мог ему заменить собой в нежной, желанной для него, привязанности Светлану? И Гене часто казалось - никто. Нет у него на примете такой девушки, которая смогла бы быть для него в такой степени несказанно обаятельной, безмерно милой, постоянно с волнением им ожидаемой, и всегда ему приятной, какой была для него недавно Светлана.
   Кому он может поверить так безоглядно, так безотчетно, как некогда верил ей. Есть ли вообще правдивые девушки? Светлана смеялась над ним. В дружбу с ним играла. Она Игоря любит? В чем, собственно говоря, Игорь лучше его? Тем, что свободнее, развязнее держится с девушками, умеет их разговором развлечь? Так ли уж Игорь неотразимо, покоряюще красив? Гене теперь вовсе не по вкусу высокие, уверенные в себе, смазливые юноши. Он даже презирает всех высоких и красивых парней и кривит губы в непонятной, но уничтожающей усмешке, когда ему приходится вести разговор с ними.
   «Возможно, сейчас Светлана и Игорь вдвоем, или даже вместе со своими друзьями, с потешным смехом, с юмором вспоминают Генкину глупую влюбленность в Светлану». В который раз ему становится стыдно, жарко от стыда за то, что он некогда был слюнтяем в отношениях со Светланой. Нетерпеливо, настойчиво хочется ему доказать ей, что он - не слюнтяй, а она - лицемерная и коварная, не стоит его внимания.
- Ты, - подошел он как-то раз к ней после их окончательной размолвки, - ты - дрянь.
   Светлана на это только с ломаным жеманством усмехнулась, затем неопределенно пожала плечами.
   Гена сник, вновь почувствован свое несовершенство перед ней. Они больше не разговаривали.
   Через два дня Валя предложила Гене:
- А не пойти ли нам на каток? - сказала она. От её умного, проницательного взора не ускользнула угрюмая, горькая задумчивость парня.
- Что? - Без Светланы на каток? Это было необычно для него. - Извини, не хочу.
- Передышка в учебе необходима... Мы много занимались.
Этой бескорыстной, доброй душе, этому самоотверженному другу и опекуну он не мог отказать в её просьбе. Они договорились встретиться на городском стадионе.
Вечером на коньках сначала он заметно собой украшал обочину стадиона. Хмуро, но стараясь улыбнуться, все же с нейтральным любопытством Гена наблюдал за Валей. Над стадионом расплылось седое, довольно густое морозное марево.
   Валя резала воздух своим ловким, напряженным телом, когда бежала на коньках по скользкому, прочному льду. Она была похожа на сильную птицу, которая звонко, решительно махала крепкими крыльями.
- Догони! - бросила она ему весело сквозь мороз, энергично проносясь мимо на острых, тонких, летучих коньках и, лишь немного сбавляя скорость своего бега, поравнялась с ним.
- И догоню, - срывается он с места, - обязательно догоню!
- Не уходил бы с катка, - в конце концов, признался Гена, - здорово здесь.
Глаза его горели каким-то бьющим через край  торжеством, щеки его приобрели яркий морковный цвет.
- Мы с тобой только часть темы повторили, - вдруг напомнила ему Валя о занятиях, - а остальную?
********************************************************

- Геннадий, ты в общественных делах вовсе не будешь лишь в качестве безучастного приглашенного, - убеждала Валя своего подопечного. - Составь в своей группе список студентов, желающих в предстоящее воскресенье организованно пойти в художественный музей. - Объясняла она ему. - Там недавно замечательная выставка картин местных художников открылась. Всем факультетом на эту выставку пойдем.
- Немаловажное мероприятие! Будущие педагоги-воспитатели, - учит Валя его, - должны быть знакомы с лучшими работами художников своего края. Это не только расширит их художественный кругозор, - не сомневается она, - но и будет способствовать развитию кристальной, глубокой любви к родному краю и воспитанию на этой основе проникновенного патриотизма и деятельного гуманизма. Подбор картин на выставке на это ориентирует. Школьные учителя в силу своей профессии обязаны быть несомненными гуманистами, утонченно любить все живое и людей.
   Валя, как бы советуясь с Геной, утверждает:
- К этой выставке надо бы привлечь внимание как можно большего числа наших студентов.
- Я неплохо рисую, - респектабельно рассуждает он, - красками напишу объявление о походе в музей. У входа в институт на видном месте это объявление можно будет поместить.
   Давая Гене посильные общественные поручения, Валя преднамеренно прививала ему вкус к общественной работе. Старательности, скрупулезности, точности при выполнении общественных дел Генке было не занимать. Стремление осуществить дело наилучшим методом - воспитывало инициативность. Общественные дела отвлекали его от грустных размышлений, от бесплодного, бесконечно нудного, самоанализа по поводу неудач в своей личной жизни, заполняли животрепещущим смыслом, интересами событиями, значимостью его досуга.
   В своей среде он становился все более заметной, необходимой, притягательной личностью,
- Гена, - спросила его в группе студентка, - можно на выставку художников мне с собой братишку привести?
- Почему нельзя? - разрешил он. - Твой брат там о многом узнает. Это разовьет его эстетический вкус и интеллект, в определенной степени научит понимать жизнь и искусство. - По-взрослому развил мысль Гена.
- Мы поедим на выставку троллейбусом или нам автобус подадут?
- Я полагаю, туда можно пройти пешком, недалеко, - продумано, солидно ответил он. - Автобусы могут понадобиться для каких-то других дел.
Сердитая задумчивость и недоверчивый, немного ожесточенно-подозрительней, взгляд, появившийся у Гены в силу его сшибки в личной жизни, с его лица исчезли. К нему возвращалось его прежнее, милое добродушное, отзывчивое отношение к людям, открытость его души перед ними.
   Усиленные каждодневные занятия, существенная помощь Вали Верениной в устранении сложностей на этом пути, закономерная доброжелательность преподавателей к старательному, терпеливому в учении студенту, стремящемуся неутомимо исправить свое прежнее халатное отношение к учебе - все это дало свои положительные результаты. Задолженность Гены по предметам, сказавшаяся у него после зимней экзаменационной сессии, была им вполне достойно ликвидирована.
   При пересдаче зачета по немецкому языку преподаватель похвалил его:
- Вы, молодой человек, - сказал он Гене, - довольно быстро смогли овладеть грамматикой немецкого языка. Вам следовало бы поступать на факультет иностранных языков, а не на биологический факультет.

Глава 7

   Весенняя экзаменационная сессия подкралась незаметно, почти внезапно. Бурные экзамены позади. Валя встретила Гену в вестибюле института и очень довольная, обрадованная, смотрела на него с изумлением, даже с восторгом, своими красивыми глазами.
- Геннадий, поздравляю тебя с четверкой на экзамене, - праздновала она победу его учебе будто свою собственную, и вся при этом словно бы светилась изнутри сдержанным ласковым светом.
- Валя; я признателен тебе, бесконечно благодарен, - Гена затруднился в поиске слов для выражения избытка своих, его переполняющих чувств, - если бы не ты…
- Ты бы и сам добился таких успехов, какие имеешь теперь, но чуть позже. - Добавила она.
   В это время они заметили Светлану, стоящую недалеко. Она чуть призывно, игриво улыбалась Гене. Заманчиво-привлекательная, уверенно-кокетливая Светлана смотрела в их сторону.
   Игорь недавно оставил её, откровенно сказав про неё своим друзьям: «Блестящая пустота! Надоела!» Ему всегда, в конце концов, все девушки, с которыми он дружил, надоедали. Тогда он находил в них какой-то изъян и бросал их.
   Гена, вначале вздрогнул при взгляде на приветливую, настроенную к нему по-доброму Светлану. Что-то лучшее в его отношениях к ней остро вспомнилось ему в этот момент. Он тут же прогнал от себя эту сентиментальность в мыслях, обидчиво признав свое перед Светланой малодушие и заставил себя поглядеть на нее как бы со стороны, глазами постороннего человека. Тогда Светланина настойчивость, с которой она теперь глядела на него, показалась ему неприятной, навязчивой, а сама она - назойливой, мешающей ему спокойно разговаривать с Валей.
   Светлана упорно продолжала смотреть на него глазами, не сомневающимися в своей силе, незнающей поражения чародейки. Вся ее поза, жаждущая к себе внимания, и будто приклеенная стандартная улыбка выражали в данный момент готовность без колебаний, подойти к Гене, помани он ее хоть взглядом, хоть словом. Светлана как-бы заранее одобряла его за этот поступок.
   Он повернулся к профоргу.
- Валя, - Гена опять не находил слов для выражения своих чувств, заметно смущался, непроизвольно слегка волновался. Валя, ты, я, ты - самая лучшая девушка в мире! - наконец выдавил он.
- Гена, не надо, - Валя выглядела внешне спокойно и даже немного строго, - ни к чему все это, - она как всегда ни лицемерила и говорила лишь правду. Да и скрывать ей от него теперь нечего. Свою надуманную, но поэтическую, неисчерпаемую на фантазии любовь к Гене она сумела преодолеть.
   И такая победа далась ей не без усиленной внутренней борьбы с собой, не без горького ощущения чувства разочарования, прежде всего в себе самой, в собственном, недостаточном совершенстве. Доказательством последнего факта, Валя полагала, явилось равнодушие к ней Генки Томова. Она запретила себе мстительно или настороженно враждебно завидовать счастью Светланы и Генки, оказавшемуся позже ненастоящим, призрачным.
   Председатель профкома биофака всегда была достаточно гордым и волевым человеком, поэтому она ни в чем, ни разу не унизила свое достоинство никаким ничтожным поступком ни в чьих глазах.
   Если Валя бескорыстно, по собственной инициативе, помогла Генке обрести его прежнее, дорого ценимое им место в жизни, то совершила это благородное дело не  в силу великой неодолимой любви к нему. Она сделала это по той простой причина, по какой любой честный гуманный врач не может отвернуться от больного человека, не вмешаться в его болезнь, чтобы оказать необходимую, с максимальной своей умелостью, медицинскую помощь.
   Валя с сочувственной жалостью, с возмущением считала Генку жертвой расчетливой, беспринципной, хитрой Светланы, которая несправедливо обидела и предала его.
   О Томове она продолжала думать хорошо, как и о многих других студентах. Теперь она его больше не идеализировала, не выделяла из среды других студентов. Ясно замечала в нем его достоинства и недостатки, его, например, неустойчивый, поддающийся чужому влиянию характер.
   А он ждал и надеялся услышать от неё особенные лишь ему предназначенные слова.
- Как, почему ни к чему? - голос Гены слегка дрожал.
- Ни к чему эти слишком лестные для меня похвалы и восторженные по этому поводу объяснения. Ведь мы с тобой просто уважающие друг друга и друг другу очень верящие друзья, можно сказать закадычные. Да?
   Валя заискивающе улыбалась. Эта улыбка её похожа на нежное, озабоченное обращение матери к беспокойному, но любимому ею дитя, с которым ей надо договариваться о его правильном и умном поведении.
- Да, друзья.
- А о ней, - Валя глазами указала на Светлану, - забудь, разве она стоит тебя? Немало девушек вокруг тебя красивых и внешне, и духовно!
- Пойду домой, - с заметной унылостью произносит он, обрадую четверкой своих родителей. Печально посмотрел на Светлану, Валю и пошел к выходу.
*********************************************
   В силу удачной сдачи экзамена настроение у Гены было возвышенно-приподнятым, а его мысли витали сейчас где-то высоко в облаках. Уклончивый и достаточно ясный намек Верениной, означавший отказ понять Генку в личном плане, заметно снизил его праздничное настроение, внес в его душу разлад и неприятное неловкие смятение. Правда, огорчался он по этому поводу недолго, ибо вокруг него без ошибки можно сказать, отчаянно счастливые лица его товарищей студентов, тоже успешно сдавших экзамен.
   На улице был ослепительно приветливый день начала лета, и все аудитории, и даже вестибюли, в которых не было окон, буквально залиты обилием веселого радостного бодрящего солнечного света.
   В такой обстановке просто невозможно долго грустить или унывать. К сожалению, права была Валя, прозрачно дав Гене понять, что он обычную влюбленность в человеческие качества своей подруги и привычку обожать её, часто восторгаться ею, перепутал с любовью. Пусть перепутал, но всегда теперь Валя Веренина будет для него образцом для подражания.
   Придя к такому выводу, он почувствовал себя почти умиротворенным и внутренне уравновешенным, ибо все в его жизни стало на свои конкретные места.
Гена вышел из ворот институтского двора и, расправив плечи, вобрал в себя побольше свежего, однако заметно жаркого воздуха. С чувством, облегченно его выдохнул, спокойно огляделся по сторонам. Время было полуденное. В воздухе держалась устойчивая, нежная теплынь. Сочно-зеленые, резные листья кленов, полные буйства, неугомонного великолепия молодости, тянули к нему сквозь щели в ограде свои, будто для рукопожатия, свои раскрытые широкие ладошки.
Запахи зеленой листвы, едва уловимые запахи цветов перекрывались сладковатым ароматом зацветшей недавно акации.
   Неподалеку от ворот института женщины большими махровыми букетами предавали, уже начавшую терять отдельные цветки, сирень, и, разложенные по два, по три или более цветка лилии, пионы, розы. На улице было мало прохожих, поэтому цветочницы с надеждой повернули свои головы в Гене, едва он появился. К их сожалению в его намерения не входила покупка цветов. Он хотел пить. Гена подошел к красным автоматам с водой, стоявшим неподалеку от институтского двора.
   Гена не заметил, откуда к автомату сразу вслед ним появились знакомые ему три студентки с литературного факультета и встали в очередь за ним. Он решил быть с ними деликатным, отошел в сторону, уступая девушкам свою очередь за водой. Девушки перекинулись с ним несколькими словечками, завязался бойкий, ни к чему необязывающий разговор.
   Это были миловидные кудрявые блондинки с голубыми у всех, как у одной, глазами, смотревшими на мир распахнуто, с нескрываемым жадным любопытством. Они тоже только что сдали экзамен и тоже успешно, поэтому у всех было очень хорошее настроение. Девушки за словом в карман не лезли, языки у них были подвешено неплохо: в ответ на одно его слово они, стрекоча как сороки, находили десять остроумных своих.
   Когда Гена поставил стакан под кран автомата, и собрался бросить в щель его кассы три копейки, чтобы попить газированной с сиропом воды, неожиданно в его стакан широкой струей простой водой плеснула поливальная машина, незаметно подъехавшая к ним. Девушкам тоже досталось - их платья, местами, были мокрые. Всю компанию этот случай очень развеселил.
- Пойдемте с вами в кино, - предложив Гена, - в ближайшем кинотеатре увлекательный детектив идет. Я вас приглашаю.
- Почему так щедр? - Испытующе усмехнулись девушки, уставившись на него своими цвета подснежников глазами. - До стипендии еще десять дней.
- Я же вас не в ресторан или в кафе приглашаю.
- Детектив, - протянула с легким разочарованием одна из них, - я предпочитаю классику.
- Потом посмотрим классику, - неуверенно произнесла другая девушка, - захватывающие дух переживания, какие бывают в детективах, тоже не плохо.
- Итак, следовательно, вы идете в кино? - настаивал Гена.
- Мы привыкли ходить в кино за свой счет, - все-таки продолжали упорствовать девушки.
- Свой, мой счет какая разница? - уговаривал он подружек пойти с ним в кино. - Свои люди, сочтемся, - шутил он. - Кино после экзамена будет интересным и полезным для мозгов. Вы разве не знаете?
- А что ж не проветрить мозги, наконец, сказала третья девушка, с редким именем Матильда, которая очевидно имела на своих подруг большее влияние. - Пойдемте в кино. В обществе такого благородного рыцаря мы будем в полной безопасности от всяких неприятностей и нежелательных элементов.
   Такой монолог Гене понравился.
- Что понимаешь под нежелательными элементами?
   Начались хитроумные дискуссии и состязания в умении сложно, путано говорить.
   Гена и три его подруги подходили к кинотеатру, когда мимо них, чуть ли не задев тротуар шиной, легко, почти н слышно, лишь слегка шурша, пронеслась голубая, сверкающая «Волга». В ней сидели двое: мужчина и женщина. Гена весь подался вперед, ему почудилось, что этой женщиной была Валя Веренина. «Она в машине? Куда поехала, - недоумевал он. - Наверное, в глазах у меня просто двоится, - пришел он к выводу. - Валя не любит разъезжать на автомобилях.

Глава 8

   В машине, в самом деле, была Валя Веренина. За рулем сидел ее знакомый, можно без преувеличения сказать, ее близкий, задушевный, интимный друг, некий Любомир Иванович, как звали его все.
   С ним Валя познакомились случайно три месяца назад на областной, сельскохозяйственной ответственной конференции, посвященной радикальному улучшению дел в сельском хозяйстве. Валю пригласили туда, как представителя пединститута и как руководителя одной из студенческих групп, зарекомендовавших себя своим отличным трудом летом в колхозе.
   Конференция проходила в переполненном кинотеатре, где во время её проведения были заняты даже приставные боковые места.
   После проблемного, объемного по содержанию председателя облисполкома, казалось, все присутствующие хотели вступить. Вале там тоже предоставили слово. Ее давно беспокоило состояние сельского хозяйства. К тому же, она неплохо подготовилась к докладу.
- Я считаю, что наличие целинных земель и пустырей в нашей области, - говорила она с трибуны конференции, - является чудовищной бесхозяйственностью, проявлением инертности мысли в планирующих организациях области. Мы покоряем целину в Казахстане, а рядом с нами огромные массы неокультуренных степей. Наши степи существовали еще со времен скифов и других кочевых племен. Их простор, безбрежность воспеты во многих исторических источниках, былинных сказаниях.
   Мы живем в цивилизованное время, когда в специальных растворах, вне взрыхленной почвы, на камнях выращивают овощные культуры, например. Однако степи - это ведь не камни? Неучтенные точно, многие тысячи гектар, заброшенных людьми, степей! Даже без особой интенсивной подкормки, химической или органической, распаханная степь годится для благодатного произрастания на ней определенного сорта культур. Это зависит от химического состава почвы и от экономической, окружающей степь, среды. Если какая-то распаханная степь не может больше давать высоких урожаев пшеницы, то на ней будет хорошо расти просо, фасоль, бахчевые культуры или подсолнечник, или даже гречиха.
   Агрономы колхозов и совхозов нашей области добросовестно с учетом всех важных мелочей делают анализы почвы этих степей? - Интересовалась Валя. - Пытаются они прийти к реалистическим выводам по использованию степей с максимальной практической выгодой? В настоящее время нераспаханные степи практически простаивают, не приносят никакой выгоды. Конечно, некоторые площади заняты под выпас скота. Но это очень малая часть необработанных земель.
Вале было легко говорить. Зал, казалось, следил за ее мыслями, не только думал заодно с ней, но и так, как она, дышал, переживал, волновался. Ощущение такого единства с залом подбадривало ее быть прямее, откровеннее в своих высказываниях. Она продолжала:
- Вам приходилось ездить в глубинные, глухие районы области на поезде? Я недавно совершила такую поездку. - Валя имена в виду свою поездку в деревню к бабушке, - и что во многих районах видела я во время этой поездки в окне вагона своего поезда? Простые, скудные, совершенно забытые людьми степи. В то время, как в других районах с распашкой дела идут благополучно, прекрасно, об этом говорилось ужу на конференции.
   Валя умела выступать перед аудиторией, умела заинтересовывать своих слушателей тем, о чем она им, стараясь не фальшивить, рассказывала, к чему их призывала с трибуны. Она не выступала, она изливала свою душу страстно, всем сердцем, желая, чтобы ее не только правильно поняли, но и загорелись идеей превращения полудиких, заброшенных людьми степей в оазисы жизни и плодородия, в поля с высоким урожаем, что должно, в конце концов, обогатить их и всю страну ценной продукцией.
   Она говорила резче, чем обычно. Голос звучал громко и требовательно.
После ее выступления на конференции объявили перерыв на десять минут. В фойе кинотеатра к ней подошел высокий немолодой мужчина. Черные волосы, брови, длинные руки сразу понравились Вале.
- Разрешите представиться, Любомир. Я - директор совхоза.
- Очень приятно. Я - Валентина Веренина, студентка.
- Благодарю за удивительное выступление, - сказал он. - Замечательно! Спасибо! - Он с чувством пожал ей руку. - Вы из какого института?
- Из педагогического. Рада, что в вопросе о целинных землях у меня есть единомышленник.
Они стали вместе прохаживаться по коридору, спокойно беседуя.
- Когда объявили о вашем выступлении, я как-то почти прослушал, кто вы, - объяснил Любомир, - но, потом не пропустил ни одного слова из того, о чем вы говорили. И другие тоже в это время себе что-то в блокноты записывали. Почему так хорошо знакомы с проблемами сельского хозяйства? Родом, наверное, из деревни, поэтому все так четко в колхозах и совхозах подмечаете?
- Нет, я городская, но в колхозе летом со студентами трудилась. Потом… свежий взгляд…
- Вы знаете, я не так давно работаю директором совхоза недалеко от областного центра, и у нас есть проблема целинных земель. Мне пришлось немало в своем совхозе повоевать, прежде, чем там сумел убедить всех в рациональности распашки части совхозной целины под подсолнечник. Были сомнения у работников совхоза по этому поводу. Понятно, что директор - молодой. Разговор был об еще не проверенных на практике затратах. Но это оказалось все-таки выгодным, и все в совхозе убедились уже после первого сбора урожая с бывшей совхозной целины. На будущий год, часть своего подсолнечника, в определенной стадии зрелости, конечно, намечаем использовать на корм скоту.
- Я слушала ваше выступление, - призналась Валя, - с большим вниманием. Вы в самом начале его немного упомянули о распаханной целине в своем совхозе, а затем подробно об этом так и не рассказали, почему?
 - Думал, не всех это заинтересует. Второй раз теперь мне слово вероятно не дадут. Много желающих выступить хотя бы один раз.
Валя извинилась перед Любомиром Ивановичем и подошла к Тимофею Николаевичу, председателю конференции, который пил кофе у окна. Он был старым знакомым Вали. Ее отец и Тимофей Николаевич работали вместе много лет назад.
Валя что-то немногословное шепнула председателю. Перерыв закончился, и они пошли в зал. Через десять минут Любомиру предоставили возможность второй раз выступить на этой многолюдной конференции, рассказать более подробно, обстоятельно о работе с целиной в своем совхозе.
   Через несколько дней в субботу, около общежития пединститута осторожно затормозила голубая «Волга». Из неё вышел складный черноволосый мужчина, одетый в спортивный практичный костюм. Он достаточно уверенно держался и, кажется, всем в жизни был абсолютно доволен. Надежно заперев дверцу своей машины, он независимо огляделся по сторонам. Всего несколько мгновений понадобилось ему, чтобы оценить вокруг себя обстановку. Постоял немного и направился ровным, упругим шагом к двери общежития.
- Валентина Веренина здесь живет? - спросил он у вахтера.
Кто же в общежитии пединститута не знал Валю?
- Да, здесь. Вам она зачем?
- К ней можно пройти?
-Вы ей кто?
- Её знакомый, Любомир Иванович.
В общежитии были строгие правила насчет посещения гостей. Спокойную, деловую жизнь студентов, полагали здесь, не должны ни нарушать, ни смущать никакие случайности.
- Сейчас ее позовут.
   Валя вышла не сразу. Они поговорили и прошли в ее комнату на втором этаже. В комнате Любомир Иванович широким, радужным жестом высыпал на стол килограмма полтора шоколадных конфет, которые до этого как-то помещались в его сравнительно небольшой, кожаной сумке, очень похожей на военную полевую.
- Угощайтесь, предложил он Вале и ее подругам.
- Нас подкупают, - но удержалась от ехидной, но беззлобной, шутки одна из них.
- От души, - произнес, словно на одном вздохе, Любомир, - пока что ничего более приятного я вам доставить не могу, - добавил с сожалением.
С того дня Валя и Любомир стали часто встречаться. Вскоре Валя знала биографию Любомира так хорошо, будто свою собственную.
У него раньше была семья. Однако жена, оказывается, его не любила. Два года назад она забрала с собой их единственную дочь и уехала с ней к своему второму мужу, ею любимому человеку на Дальний Восток.
Рассказывая эту историю, Любомир сокрушался:
- Не заставишь ведь её силой любить меня, - да и к чему мне жена, которая обнимая, вздыхает и думает о другом? Такая, конечно, ошибка у меня в личной жизни произошла. - Не скрывал он своего огорчения. - И кто в этом виноват, я или она, не знаю, а хотя бы и знаю - положение вещей тут не изменить. По дочери скучаю. Пишет мне дочь письма, фотографии свои шлет. Ей уже девять лет. Учится в школе «на отлично», вся в папу. Я в школе тоже хорошо учился, - похвастался Любомир, - и внешне она похожа на меня. Возможно, этим летом дочь приедет к своей бабушке, к матери моей бывшей. Пригласит ли бывшая теща меня к себе или нет, все равно я к ней поеду дочь навестить. Она здесь в вашем городе живет.
   На фотографиях дочь Любомира, самом деле, была очень похожа на своего отца и даже хмурилась совершенно так, как это делает он и улыбалась, словно нарочно, так как обычно улыбается Любомир.
Валя её заочно до обожания полюбила и желала ей в жизни только всяческих успехов и удач.
- Перегорело у меня в душе, переболело, - признался Любомир, - никаких чувств к своей бывшей жене теперь нет, даже обиды или зла. Сожалел, что в жизни неправильный шаг совершил, на ней женился. Но ведь она даже не призналась мне, что не любит, когда я ей предложение делал. Лицемерка, - не сдержался, помянул Любомир свою бывшую жену недобрым словом.
   Его и Валю неодолимо влекло друг к другу каким-то внутренним, постоянно живущим в них зовом, или будто бы их души друг к другу притягивало сильным, незримым магнитом. Сразу, после первых минут их знакомства, им казалось, что они знакомы очень давно, целую вечность. Никогда они не уставали говорить меду собой на любые темы. Обменивались мнениями, впечатлениями, взглядами, чем-то восторгались. От души смеялись по поводу чего-то. Яростно нелицемерно протестовали против чего-либо или советовались. Иногда, доказывая, каждой свою истину, до полного выяснения её, спорили. В основном всегда все вещи они видели в одинаковых, им приемлемых цветах.
   Однако так могут относиться друг к другу и просто задушевные друзья или безукоризненнее единомышленники. Нет, они были более чем просто задушевные друзья и безукоризненные единомышленники.
   Валя казалась Любомиру воплощением женственности в силу своей природной скромности, мягкой, доброй внимательности, проникновенной, отзывчивой чуткости, в силу умения неизменно быть искренней, а потому безыскусно простой, нехитрой и ненавязчивой. Она для него неизменно была интересной, в чем-то непременно новой, осененной какими-то ему еще незнакомыми, но, стоящими внимания проблемами, любопытными планами, наметками свершений. И её идеи, задумки, большие и малые дела, были сродни его идеям, задумкам и делам. «А красива ли она?» - Задавал он себе вопрос. - «Да, пожалуй, очень мила: свет её глаз ясен и чист, а не блуждающе обманчив, как у его первой жены. У нее крепкие загорелые щеки, упругие, гладкие руки, ровный очевидно податливый стан. Любомир полагал, что трудовые руки Вали призваны не только писать, голосовать на собраниях, грузить и разгружать на току зерно, но и ласкать мужа, пеленать младенца, поддерживать порядок в доме, если бы в его доме!» - Мечтал нередко Любомир.
   Валя, оставшись наедине с собой, любила мысленно порассуждать о Любомире: «Вполне возможно Вениамин красивее его, - думалось ей, - но сейчас для меня нет ни одного мужчины в мире во всех отношениях совершеннее, обаятельнее Любомира. Энергичный, деловой, сообразительный.
Рядом с ним я впервые испытала чувство защищенности. Ранее стремились только сама кого-нибудь от чего-нибудь защищать или кому-то в чем-то помогать. Любомир - хороший советчик, и за друга сумеет постоять. Томов - лишь мое неудачное, неопределенное, мной самой придуманное и осужденное мое наивное прошлое.
   В Любомире душа нараспашку, от его тепла всем не просто тепло, а даже жарко. Генка не может быть таким, как Любомир страстным в поисках правды, в доказательстве истины, в достижении своей цели; не знает, не понимает так верно, так доподлинно жизнь как Любомир. Бывшая жена Любомира бала, наверное, глупой женщиной, если ей надоел такой, безупречный во всем мужчина. Внешне славный, спортсмен, не сомневаюсь - пылкий и заботливый муж. Я не смею надеяться, но я бы была бесконечно счастлива, если бы он...» - Валя начинала мысленно упрекать Любомира. «Ну, зачем, зачем он приезжает ко мне? Будит во мне маньячные, несбыточные мечты стать ему ближе всех, очень дорогой и необходимой. А если он вовсе перестанет приезжать ко мне? Каким тусклым, померкшим будет тогда вокруг меня весь свет, вся жизнь.»
   Впервые они поцеловались во время одной из своих прогулок по почти безлюдной аллее парка. Это произошло днем, был выходной, погода была великолепная. У Вали подкосились колени, она вся задрожала, как осиновый лист, когда впервые он поцеловал ее. От его слов она словно таяла:
- О, Валя! Моя милая, Валюшка.
   Прошло много лет. Валя с Любомиром любили путешествовать на своей Волге по выходным. В очередной раз они отправились в соседний город вдвоем, никого не предупредив. Валя предалась приятным размышлениям.
   Машина скользила по асфальту без покачивания и встряски, словно водоплавающая птица по ровней глади воды. Любомир отлично умел водить машину. Валя включила радио. На «Маяке» исполнили хорошо знакомую лирическую песню, полную восторга, удивления, счастья по поводу познанной, долгожданной, взаимной любви. Эта песня звучала для Вали необычайно свежо и вызывала в ней сильные, бодрые, остро резонирующие чувства, упрямо навевала своей восторженной слушательнице радостные грезы, грандиозные, порой забытые надежды, цветные мечты.
   Она мысленно видела себя, Любомира, и всех своих современников, современниц в блистательном, ярком, безоблачном завтра, непременно необыкновенно счастливыми, а поэтому сильными, здоровыми, удивительно, поразительно красивыми.
   В чем-то, конечно, эти надежды и мечты Вали чуть позже оправдались. Была её громкая, счастливая свадьба с Любомиром. Затем вдохновенная, творческая работа по призванию, удачный первенец. Были и гордые, радостные для всей страны дни: богатые урожаи пшеницы с освоенной Казахстанской целины, полет Юрия Гагарина в космос, грандиозные стройки в Поволжье, в Сибири, в других районах страны. Хотелось равняться на лучших, передовых, хотелось в труде быть такими, как они.
   Затем последовали никем не запланированные, годы застоя. В эти годы Валя много внимания уделяла своей семье, школе, которая традиционно учила юных жить по законам чести, справедливости, гуманизма. Школа пыталась делать сущностью молодых людей любовь к правде, к добру, воспитывала в них ответственное, перед страной, перед людьми, чувство долга. В такой школе Валя была в самых первых рядах.
   Она отлично видела, отзывчиво понимала, как страдал Любомир. Как непомерно трудно было ему, и ей, депутату местного Совета, избегать глупого, претензионного, иногда оскорбительно-бесцеремонного, зачастую идущего во вред делу вмешательства в общественно-значимые, чрезвычайно серьезные мероприятия. Невозможно иногда было противостоять упорному, как японская казнь каплей, давлению сверху.
   Угнетала всеобщая глухая немота застоя. Подчиненные были немыми, глухими из-за боязни накликать на себя с «непогрешимого» сверху жестокую беду. Начальники оказывались немыми и глухими в силу непререкаемости их в своем регионе власти, барства. На письма с предложениями людей и справедливей критикой того или иного руководителя никто в учреждениях отвечать не спешил или вовсе не отвечал. Своих обещаний никто не выполнял. При настойчивости в доказательстве правды - появлялись мстительнее упреки, опасные намеки и даже недвусмысленные угрозы из всех понятных и непонятных инстанций. В почете были хитрость, ловкачество, обман и все вытекающие отсюда пороки.
   Отрадно, что, наконец-то, во времена перестройки всего этого можно не только не опасаться, но и от всего этого вредного и многого другого, в обществе нежелательного, рутинного, призывали немедля, непременно отказываться.
   Перестройка…. Надо жить, работать, думать по-новому. «Научите, подскажите - именно как?» - Валя снова почувствовала себя словно в годы своей юности, полной идей, задумок, энергии и всяческих деловых предложений. Для неё снова жизнь стала многогранно привлекательной, по-хорошему беспокойной, бьющей чистым, стойким ключом, однако, более свободной и динамичной, чем в её молодые годы.
   Никогда не стареть духом и всегда чувствовать себя человеком нелишним, в чем-то необходимым в развивающемся обществе, что очень важно для каждой личности.
   У Валентины Николаевны были уже взрослые, замечательно воспитанные ею и ее школой дети: мальчик и девочка. Неумолимо; неизбежно приближался пенсионный возраст. Она вовсе не чувствовала себя состарившейся. С подъемом, с бурным желанием, как бы начинала она жить сначала. С ее огромным педагогически опытом в новой политической обстановке ей светили впереди яркие, недостигнутые, требовательно зовущие к себе, заманчивые, реальные перспективы улучшить жизнь современного общества.
   Как всегда, я в этом, Любомир был с ней заодно. Он разделял женой ее намерения, порывы, инициативы.
   Замечательно, что в свое время, на своем жизненном пути она встретила именно Любомира, своего лучшего, бескорыстного, честного друга, умного заинтересованного советчика, верного мужа Он для неё - одно из самых высших благ из всех благ на свете и дорог ей как сама жизнь.
- Я тебя люблю, - прервав затянувшуюся паузу, тихо сказала Валя.
Любомир ничего не ответил, только улыбнулся и закурил сигарету.


Эпилог


   Во время перестройки, совхоз, руководимый Любомиром Ивановичем, пошел в гору. В семье председателя совхоза тоже произошли изменения – он разошелся со второй женой, и женился в третий раз на женщине, в два раза моложе его.
   Если вы увидите в селе, где он живет, еще не очень старую, совсем седую женщину, всем своим видом похожую на бесплотную тень, безучастную ко всему, не пугайтесь её и не спешите судить о ней строго. Руки у неё бездельно, грустно опущены, уголки губ, взгляд глаз направлен вниз. Лицо - отрешенное, с отпечатками горя на нем. Ходит она как слепая, не разбирая внимательно дороги.
   С рассвета до самого темна любит она бесцельно бродить по селу и по его округе. О чем-то опечаленно, уйдя в свои мысли, думает, думает, или словно б мучительно ищет какую- то главную, гнетущую её мысль.
   Если вам удастся завладеть её доверием и взглядом, вы обнаружите, что он у неё мягкий, глубоко страдающий и будто бы вам в чем-то жалующийся, страстно умоляющий вас непременно установить жестоко попранную справедливость. Это - бывшая жена Любомира Ивановича - Валентина, учительница школы, теперь в связи с психическим расстройством и духовной депрессией, пенсионерка. Врачи говорят, что эти болезни возможно у неё и пройдут, а возможно и на всю жизнь останутся.
   На её руках в больнице в Москве ушел из жизни ее сын, советский военнослужащий, рядовой Александр. Он отважно, подчиняясь приказу своих командиров во имя жизни и здоровья многих людей, в числе первых участвовал в ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС. Там он нерасчетливо получил значительную долю радиации, что послужило причиной его неотвратимой ранней смерти.
   Его мать теперь ждет ваших вопросов о нем, чтобы рассказать каким он был умным, смелым, добрым мальчиком. В своей жизни не ставил на первое место инстинкт самосохранения, что сейчас считается не очень модным у многих молодых людей.
   Глотая слезы, она захочет поведать и о последних гордых днях своего сына, который, умирая, ослабевшим голосом, сказал:
- А они, кого я спасал, будут жить, И это хорошо, мама...
   Валентину Николаевну иногда навещает дочь-студентка. Она пытается обрадовать ее удачами в своей жизни, своей учебе. На какое-то время ей это удается.
   Потом бывшая учительница снова бродит по селу и по его округе и о чем-то сосредоточенно думает, думает...
*********************************************************
   Поселок городского типа, расположенный довольно далеко от областного центра, кажется макетным, дома стоят здесь невысокие: одно-, двух-, трехэтажные. Выглядят дома хорошо, уютно стоят как крупные скворечники на гладком, словно отполированном асфальте, блеск которого соперничает с блеском больших, всегда чисто вымытых окон в витринах непустых магазинов.
Зеленые насаждения на улицах поселка, сбоку от дорог, тенисты и по своей высоте достигают почти второго этажа зданий.
   В черте поселка - приглядный клуб, две школы, а за чертой его - высокие трубы кочегарок для парового отопления и несколько производств.
Наверное, интересно жить и трудиться в таком благоустроенном поселке.
   Серебряную свадьбу директора одной из поселковых школ Геннадия Даниловича Томова в этом поселке праздновали весело, пышно и торжественно. Его жена, учительница литературы голубоглазая блондинка Матильда Евгеньевна по привычке запрещала мужу и на этом празднике много есть, тем более пить. Ей не нравилось, что с возрастом фигура её мужа портиться полнотой. Он добродушно не обращал внимания на эти замечания, был беспечно оживлен и, кажется, счастлив.
   На их серебряную свадьбу приехали и две их дочки, хорошенькие общительнее девицы, лицом очень похожие на мать, но довольно высокие, в отца. Одна из них училась в литературном институте, другая изучала иностранные языки в университете. Девушки сносно знали и немецкий, и английский языки, иногда перебрасывались иностранными словечками и, чувствуя себя при этом непонятыми, удачливыми заговорщиками, заливисто хитро смаялись.
   Молодости можно простить такую нетактичность. На этой многолюдной свадьбе было немало произнесено возвышенных, хвалебных, даже деловых тостов, обращений и патетических слов.
   Геннадий Данилович выступил с краткой, обобщающей все другие выступления речью:
- …И в годы застоя, и в годы перестройки, - говорил он, - я с гордостью могу сказать: я, моя дражайшая женушка, и весь коллектив нашей школы трудились всегда честно, добросовестно, с душой. Конечно, годы застоя и на наш поселок оказали свое негативное влияние, за эти годы ничего нового в нем не было построено, а к голосу учителей нашей школы зазнавшееся бывшее поселковое начальство плохо прислушивалось.
   Процветала вокруг нас, извините, грубость, также безответственное воровство. После каждой жалобы кого-либо из учителей нашей школы в любую советскую инстанцию неизменно с предупреждающими намеками следовали звонки из нашего районо.
    Теперь все здесь должно пойти по-иному. Начальство в поселке новое, звонки из районо с пугающими намеками стали раздаваться реже, чаще по делу. Поэтому и работать теперь легче, с большим подъемом.
Из стен нашей школы выходили и продолжают выходить замечательные добропорядочнее, себя ничем не запятнавшие люди. Многие из них потом сумели добиться значительного пояснения в нашем обществе лишь благодаря своему таланту, упорному труду. Конечно, если быть реалистом, сейчас без связей пока еще трудно жить.
   В связи с перестройкой, я думаю, именно талант и труд будут достойны похвалы и им не будет преград. Ибо хитроумные завистники и глупые карьеристы станут другими. Время заставит их быть иными.
   Качественно растет и спрос на то, что мы, учителя, своим трудом создаем. А создаем мы длительно, продуманно, кропотливо характеры и души молодежи, сообщаем им необходимый, стойкий минимум знаний по общеобразовательным наукам. Воспитываем в них привычку трудиться и правильно понимать жизнь, требования жизни. Мы должны учить молодёжь еще и демократизму, смелости в доказательстве своей правды, и все науки непременно соотносить с их практической ценностью.
Люди давно мудро обобщили: «Судьба играет человеком», и напротив - «человек сам делает свою судьбу». И первое и второе утверждения в определенной степени, безусловно, правильные. Но здесь необходимо разумное между ними соотношение.
   В воспитательной работе учителей тоже должны быть определенные разумные соотношения. Наша школа - не изолированное в обществе общество. Она учит своих питомцев не только комфортно, со вкусом и надежно устраиваться в жизни, но и делать саму эту жизнь для всего общества комфортной, красивой, для мира надежной.
*************************************************
   Давно и успешно директорствует в поселковой школе Геннадий Данилович Томов. Умеет он правильно, последовательно, по существу дела интересно выступить.
В самом деле, как тонко, прозорливо и точно изложил он основные запросы и требования жизни в недавнее время и на сегодняшний день даже на своей серебряной свадьбе. При этом, не делая предвзятого упора на лишь объективные или лишь субъективные интересы жизни, а и то, и другое постарался отразить так, как это есть в действительности.
   Субъективные и объективные интересы в жизни. Они почти всегда друг от друга неотделимы, неразлучно везде сопутствуют друг другу и все смешались, переплелись, перепутались между собой. Какие из них главные, самые важные - кто знает? Даже мудрому философу иной раз трудно бывает понять.