Часть 6. Крым 1941-1944 - оккупация и депортация

Это страшное слово «оккупация»… Что может быть ужаснее, чем жить, точнее, пытаться существовать лицом к лицу, бок о бок с врагом?
Потрясение, шок, смятение переживали жители Крыма, которые буквально в одночасье уже в самом начале войны оказались в оккупации. Ведь совсем недавно  гремел 1920.
20 августа 1941 года указом Адольфа Гитлера для управления оккупированными территориями был учрежден рейхскомиссариат «Украина» (административно-территориальная единица в составе Третьего рейха), который возглавил Эрих Кох.
 В рейхскомиссариат были включены значительная территория Украины и Крым, основная часть которого была оккупирована в ноябре 1941 года, а в мае и июле 1942 года, после падения Керчи и Севастополя соответственно, полуостров оказался в оккупации полностью.
О годах, проведенных в оккупации, старшие не любили вспоминать. Ведь ничего кроме  унижения они  в этот период не видели. По взрасту, Абдулла 1856г и Сахиб -1867 г, уже не могли быть привлечены  оккупационными властями к принудительным работам. Но жить,  как то было нужно. Из собственного дома на Нижней Госпитальной 56(теперь №6),  их немцы сразу же выселили. Это дом, который дед купил после Ялтинского землетрясения. Хорошо, что до этого флигель использовался, как летняя кухня. Значит, была и печка, которая грела и позволяла приготовить пищу. Внука Али, первая невестка Мария - успела вывезти в Тамбовскую область к своей маме, одним ртом  было меньше.
Органами оккупационной власти в Крыму стали Городские управления, в функции которых входило руководство управлением и отделами этой же управы. Городское управление Симферополя возглавил Севастьянов, в прошлом работник Симферопольского горкомхоза. Власть в сельской местности осуществляли старосты. Для наблюдения за внутренним распорядком и просоветскими элементами была создана полиция.
Дедушку Абдуллу  знал весь Симферополь. Поэтому ему удалось у нынешней власти получить разрешение на извоз. Только за счет этой работы старики и выживали. Как  владелец гужевого транспорта, Абдулла, часто был мобилизован на  провод немцев через лесные участки в близи Симферополя.  Немецкие солдаты страшно боялись партизан и леса. По этой причине они пускали вперед несколько  повозок, потом  шли  гражданские, и в середине  оглядываясь по сторонам, понуро плелись сами завоеватели. Все эти мобилизации для Абдуллы прошли без потерь. Потому что партизаны жили в соседнем доме. И   предупреждали его,  когда будет  нападение на колонну. Денег за такое сопровождение платили не много, поэтому все равно приходилось  подрабатывать. В оккупации осталась младшая дочь Анифе. Она была замужем за Крымским татарином. Оба были врачи.  Муж – работал в поликлинике. Анифе  иногда подрабатывала ассистентом.  С ними жила малолетняя дочь, Нелюфер (по Русски цветок розового лотоса)
В депортации  она сменила имя на Неллю, так и прожила с этим именем остаток жизни.   Работала в Шахтинском роддоме, и похоронена  рядом с мужем в Мелиховской , на бугре.  В детские годы , она была грозой всей улицы. Пацаны  ее побаивались. Соседи  называли «Шайтан в юбке». Она как кошка лазала по деревьям, а волосы у нее  торчали в разные стороны. Характер был очень нелегкий. Отец ее Измаил, ( я его никогда не видел), похоже был из прибрежных-южных татар, это значит почти Турок. Нелля   чем - то была похожа на еврейку. В то время шла  настоящая охота на евреев.  В Крыму  было много смешанных браков,  и детей  от таких родителей называли полуевреями.  Вот и моя двоюродная сестренка чуть было не попала в такой переплет.  Абдулла   в свои 84 года, почти бегом добежал до поликлиники, где работали родители Нели, Измаил, тут же позвонил в комендатуру и  сказал что двое, немец и татарин , забрали его дочь, и ни какая она не еврейка, а почти турчанка. Анифе  тут же побежала в комендатуру и  чудом успев забрала дочь. Но за эту услугу  мужу Анифе пришлось  дорого заплатить. Не только деньгами, но пришлось лечить раненых фрицев. В конце войны, где то в 1943 году Измаил, бросил семью и переправился в Турцию. Было уже понятно, что скоро Советские войска освободят Крым. Анифе с ним не поехала. Но  пятно  осталось на всю жизнь. Служила оккупантов в их госпитале.
А в комендатуре происходили ужасные  события. Детей попросту убивали. Так  рассказывал очевидец из Симферополя, дневники которого  хранятся в архиве.
Несколько дней назад, когда именно, я не могу установить из-за пережитого потрясения, я шел домой и на Студенческой улице увидел группу людей.

Один немец и один татарин, с ружьями за спиной, гнали в гестапо старуху с ребенком на руках. Женщина русская, лет пятидесяти, полная, простоволосая, в сером платье, в стоптанных комнатных туфлях, очевидно захваченная как была. Лицо ее было мокро от слез, глаза закатывались под лоб. Она непрерывно всхлипывала и что-то пыталась говорить на ходу. Наконец у нее вырвался вопль: «Не отдам!» Проходя по мостовой мимо меня, она вторично крикнула высоким воплем: «Не отдам!» Прелестная девочка лет четырех была у нее на руках и ручонками крепко обнимала шею женщины. Испуганное и тоже мокрое от слез личико смотрело из-за плеча женщины на шедшего за ними мужчину.

Это был еще крепкий старик лет шестидесяти, но до того расстроенный, что у него тряслись руки, ноги спотыкались, палка в руках тыкалась в разные стороны и он следил только за тем, чтобы не упасть, а не за шедшими вперед людьми. Он торопился изо всех сил, чтобы не отстать, и только изредка поднимал глаза на девочку. Лицо его выражало такое отчаяние, что жутко было смотреть на него.
Конвойные не обращали на него никакого внимания. Но на меня было обращено благосклонное внимание, татарин крикнул мне: «Уходи, уходи!» — и схватился за висевшее за спиной ружье. Но они так спешили, что татарин не снял ружья, и вся группа почти бегом промчалась мимо меня.
Я был не особенно поражен виденным: мало ли я наблюдал зверств и горя за это время. Следуя за ними, я наткнулся на женщин нашего двора. Они стояли по двое, обнявшись, что меня очень удивило, так как женщины нашего двора постоянно грызутся между собой как собаки. Все они плакали и смотрели на подконвойных. «В чем дело?» — спросил я. «Это немцы потащили еврейского ребенка на казнь. А с ним идут дедушка и бабушка, не хотят его отдавать. Да как не отдашь? Все равно заберут силой». Несчастные старики не в силах сопротивляться, сами несут в гестапо своих внучат, надеясь вымолить у гестаповцев жизнь внучонка. Что происходит в гестапо, какие сцены ужаса, отчаяния и безнадежности разыгрываются там - неизвестно.
Я думаю, что во всем мире нашелся бы только один человек, способный описать их, - это Достоевский, если бы он жил в наше время. Дедушек и бабушек немцы выгоняют, а ребенка уничтожают посредством отравы. Но всех ли дедушек и бабушек немцы выгоняют? Сомневаюсь. Уверен, что многие старики не выносят сцены расставания и погибают от разрыва сердца или сходят с ума. Разве можно безнаказанно для своей жизни перенести такой ужас? Но трупов из гестапо не выдают, а сумасшедших, конечно, тут же уничтожают.
В своих дневниках Х.Г.Лашкевич за 2.V.42 рассказывает детали одного слышанного случая. Дело заключается в том, что немцы раздевают обреченных детей, - не пропадать же одежде и обуви! Эту одежду и обувь уничтоженных русских детей будут носить немецкие дети в Германии, и будут радоваться обновкам, присланным их отцами из варварской России!
Маленькую девочку немецкий офицер посадил на стул и начал раздевать ее, снял платьице, рубашечку и туфельки. Девочка подчинялась всему и, не понимая, к чему ведет эта процедура, спросила немца: «Дядя! А чулочки тоже снимать?» Немец, подготовлявший уничтожение ребенка и бывший, вероятно, в напряженном состоянии, не выдержал вопроса ребенка и тут же сошел с ума. Я верю этому. Несмотря на мою ненависть к немцам, несмотря на мое убеждение в зверином уровне немецкой морали, я верю в то, что среди немцев находятся единичные, очень редкие личности, еще не потерявшие духовного содержания человека. Да и как тут не сойти с ума?
После рассказа и еще сейчас, глубокой ночью, передо мной мерещится, как живая, девочка в чулочках, та которую я видел на улице Студенческой, и спрашивает немца: «Дядя, а чулочки тоже снимать?»
После этого случая бабушка  Сахиб держала внучку   возле себя, а Неля, как то сразу стала тихой и послушной. Как могла,  помогала бабушке и деду, но никогда не оставалась на улице одна. Ведь ей от роду было всего пять лет. Почти как той девочке.
На заработанные деньги дед покупал на рынке кое  какие продукты. Бабушка готовила  еду и  обстирывала зятя и дочь. За это зять иногда  приносил деньги, он работал в Симферопольской поликлинике, и  вел частный прием больных, которые расплачивались чем могли.  Так они и пережили это страшное время. Конечно, и ранее пережитое не было устлано цветами. Умерла старшая дочь Анфисе, муж ее  исчез в том кровавом 1920, Исчез старший сын Мухаммед - Нуробек, Говорили что ему удалось  бежать, часовой пожалел однорукого. Но С.Н Волков, представил мне документ , в котором  дядя Нури числится как расстрелянный в доме Крымтаева. Младший сын Омер - находился в действующей армии, служил в пятой минно - торпедной дивизии генерала Токарева. Брал Новороссийск в составе штурмового отряда и был ранен  в порту осколком в голову, так у него появился второй шрам. О сыне, родителях и о первой жене отец ничего не знал.
В Крыму наступила весна. Немцы очень быстро наступали, но очень медленно отступают. В городе по-прежнему полно немцев и румын. Немцы занимают центр, а румыны — на окраинах. Немцы к румынам относятся с презрением. Румыны тоже их ненавидят, но своей жестокостью хотят показать, что они что-то стоят. Румынская сигуранца хуже гестапо. А солдаты воруют. Немцы по домам не ходят и ничего не берут.
Это время описала  дочка  врача  так же работавшего в поликлинике Симферополя. Но она  была повзрослей Нели и уже закончила школу.
8 апреля
Пасха. Мы все собрались у бабушки. Немцы, что стоят на Красной Горке, собираются эвакуироваться.
9 апреля
Ночью бомбили. Бомба разорвалась под моим окном. Меня засыпало стеклами. Мама встала, зовет в бомбоубежище. Я ей говорю: «Это ветер». И заснула дальше. Папа напился и ничего не слышит.
11 апреля
В эту ночь мы спустились в подвал. Там много немцев. Бомбили. По улицам бегают каратели из чеченцев и ингушей. Немцы их тоже боятся. Хотели ворваться к нам в подвал, но немцы их прогнали. Они повесили на столб какие-то пакеты. Немцы их сорвали. И еще подожгли сарай. Потушили.
12 апреля
Днем никого уже нет. Тишина. Ночью ужасный взрыв на вокзале. Говорят, взорвали склад с боеприпасами. Немцы ушли. С балкона смотрим, как грабят немецкие склады. Тащат муку, сахар, консервы.
13 апреля
Ночь прошла спокойно. На улице ни души. Мама послала меня узнать, что с ее любимой сестрой. Идти надо было с километр до ул. К. Либкнехта. Я пошла. Нигде никого нет. По улице валяются бумаги. Все дома целенькие, хоть и бомбили, да прошли каратели. На улице К. Маркса вдруг выскочила открытая машина с офицерами, по бокам солдаты с пулеметами. Они на полном ходу свернули на нашу улицу. Крикнули: «Где дорога на Севастополь?» Я махнула рукой, и они умчались. Это была последняя встреча с немцами. Я пошла к тетке. Через час я вышла – на улице полно наших. Кто-то из солдат что-то сказал про мою мать. Я не поняла. На улице Толстого висела афиша «Джордж из Динки-джаза». Я решила посмотреть фильм. Он шел с перерывами очень долго. Дома мне хорошо влетело.
15 апреля
На улицах полно наших солдат и офицеров. Они теперь в погонах. И еще полно людей с красной ленточкой. Говорят, что это партизаны. Наш директор школы тоже с ленточкой.
10 мая
Севастополь взяли. Наш майор сегодня уехал. Наконец-то у нас все кончено. Уже почти мирная жизнь. Но на базаре исчезли продукты. У папы много больных. В основном военные. Носят продукты, немецкий шоколад. Наверное, наворовали на складах.

19 мая
Ночью был переполох. Шум, крики, стрельба. Мы выскочили на балкон. Люди в военной форме вытаскивали и заталкивали на грузовик наших новых соседей – татар. Это довоенное правительство Крыма. Они только несколько дней, как приехали. Утром я побежала к Рите. Их тоже забрали. Квартира открыта, все валяется. Я хотела забрать свои ноты, но не нашла и скорее убежала. Оказывается, в эту ночь собрали и выслали всех татар. У Риты отец был партизан. За что же ее выслали?

24 мая
Папу вызвали в прокуратуру. Прокурор требует освободить квартиру. Нам дают по ул. Гоголя четыре комнаты на 1-м этаже, удобства во дворе. Папа отказался.
1 июня
Папу и маму вызвали опять 26 мая. Больше я их не видела. Они в тюрьме. Два дня шел обыск. Следователь – женщина совала себе под жакет чулки, мамины блузки. Все описали. Меня выгнали. Я успела вынести продукты к тете Ане и несколько платьев. Мне дали железную кровать, одеяло и зимнее пальто. Остальное разграбили. Квартиру занял прокурор.
15 июня
Каждый день ношу передачи в тюрьму. Просиживаю целые дни. Арестовали дядю Валю.
16 июня
Тетка меня выгнала. Сказала, что я дочь арестантов. Пока пошла, жить к бабушке.
27 июня
Вчера пришли НКВДешники. Дали 20 минут на сборы и выслали деда с бабушкой. Дед — болгарин, ему 84 года, бабушке 76 лет. Они не могли влезть на грузовик. Их закинули, как мешки.

Почти так же  поступили и с моими дедом и бабушкой. Анифе, к тому времени  вроде  ушла из города с Нелей.  В документах  из Ташкента  которые мне переслал знакомый по Проза.ру значится , что ее депортировали не из Крыма, а из города Прохладный .  Совсем недавно один мой бывший ученик служивший в 70-х в КГБ, сказал, что там по месту  в документах специально писали  не Крым, что бы  в обозримом будущем , депортированные не могли вернуть свои дома.
Всех кого  НКВД ГПУ  решило  депортировать погрузили в товарные вагоны без окон.  Люди из уважения к возрасту и хорошо зная Абдуллу,  поселили бабушку в занавешенном углу вагона с другими женщинами. Везли их очень долго. По дороге многие старики просто умерли от голода и простуды. В вагоне гуляли сквозняки.  Привезли  эту партию в Туркмению. Лето еще  как то пережили, а зимой Абдулла  вначале продал часы, потом кожаное пальто. За пальто дали  пол мешка картошки. Сам он ничего не ел, все старался  накормить бабушку. Она сердилась, а дед отшучивался, меня  девчата на рынке пирожками накормили с картошкой, конечно, не такими вкусными как у тебя, но я  сыт. Он, в свои 88  еще мог одной рукой поднять мешок. Иногда  помогал  на рынке что - то разгрузить или перенести. Платили тем, что  переносил.  От голода и холода, и пережитых  стрессов  сердце у Абдуллы остановилось  на 88 году жизни. Его похоронили в общей могиле. Где бабушка не смогла узнать, так как он умер прямо на улице. Неугомонный был дед. Все время, куда то  нужно было идти, как - то,  что то делать, что бы немного заработать. Анифе и Неля оказались в Ташкенте. Так что бабушка  была одна. 
В 1945 году, Омер демобилизовался. Пришел к дому, а там живут чужие люди.  До войны в семье была домработница  Полина. Она из местных Русских. Она забрала все фото и документы семьи, обещала сохранить. Но когда отец, наконец, приехал в Симферополь, оказалось, она умерла. Дочка ее получила квартиру, где то в новом районе, и встретиться с ней не удалось.
В поисках  родителей отцу помогли его довоенные друзья по заводу Массандра, где он работал главным инженером - виноделом. Отец подписал контракт на работу в представительстве Туркменской АССР, так он мне сам говорил.  Туркмены были очень рады такому специалисту.  Вроде там,  в Туркмении нашлась его первая жена, с которой он прожил еще четыре года.
Жили, в  каких - то общежитиях, но не голодали. Отец забрал Сахиб к себе, и она постепенно приходила в чувства. Ей не верилось, что  Омер остался жив. После исчезновения старшего, Нури, и смерти Анфисы, Сахиб  ходила в ХАДЖ в Мекку. Ее отговаривали, но она сказала, двоих я потеряла, не хочу что бы Аллах забрал младших, сказала и ушла. Перед войной это было  в конце двадцатых.  Вскоре в 1946 , Омер нашел  сестру и племянницу Нелю. Неля училась в ташкентской школе, а потом до 1959 года, заканчивала Ташкентское медицинское училище.  По специальности «Акушер»
Отработав положенный контрактом срок Омер  перевелся в Сталинград, а потом в Острогожск Воронежской области. Документов у него так и не нашлось. Хорошо, что друзья стали большими  начальниками, и  на своем предприятии  сделали ему копию трудовой книжки, по которой он работал в Туркмении, потом в Сталинграде и Острогожске. Справка о том, что он имеет высшее образование, была ему выдана  в Массандре, после демобилизации. Тогда ему предлагали место главного на заводе, но он  отказался  и решил искать  родителей жену и сына.  Вообще отец был очень вспыльчив, но умел  держать себя в руках. Помнил отец, как в Ялте, в 1920,  брат Нури не сдержался и застрелил за оскорбление  пьяного полковника прямо в офицерском собрании и как  срубил  рыжего хохла - Антоновца, спасая Омера.
В 1949 -  Омер второй раз развелся с Марией Ивановной  Мамоновой, женился на моей маме Ларисе Васильевне Волковой и родился я. В первый же год  своей жизни, чуть было не остался без отца. Из - за принципиальности отца и по национальному признаку на него  настрочил донос воровливый бухгалтер.  Наверно по этой причине, я по сей день  не очень уважаю и доверяю этому типу людей. Получил Омер 10 лет. Строил до смерти Сталина в 1953, Челябинскую  АЭС. Как он выжил в том кошмаре, даже не представляю. Но это уже другой рассказ.


Рецензии