Прости меня!

По воспоминаниям Тананайко И.А.



   1.Встреча

В очередной раз перепутав выходы к вокзалам, я поняла, что срочно надо как-то доехать до Ярославского вокзала. В это время за меня схватилась женщина.
   - Женщина, ради Бога, помогите на Белорусский вокзал попасть! У меня билеты. А тут такая толкотня, что боюсь потеряться.  Кого не попрошу, все спешат, некогда помочь.
   - На Белорусский? Вот здесь спускайтесь в метро и попадете прямо на "Кольцевую", - незнакомка врезалась в меня взглядом.
   - Ты! Господи, точно ты! Неужто ты?
   - Может вы обознались?
   -Нееет! Осень 1981 года, список дежурных медсестер 24-го отделения.
   Прошло 26 лет!
   - Так: Диля, Гуля, Лолка и Зебо - отметаем по национальному признаку. Тетя Даня и Галина Петровна по возрасту не подходят. Люську я не с кем не спутаю, остаются Оля и ... Колокольчик, не может быть!
   - Узнала!!!
   Мы бросились обниматься.
   - Линочка, ты уезжаешь или приехала?
   - Я приехала к подруге на праздники. Но еду дальше, запуталась, вместо Ярославского пригородного вышла на Казанский.   
   - Так поговорить хочется! Ты со мной можешь доехать до Белорусского?
   - Конечно! Времени у меня полно. Только чемодан в камеру сдам.
   Определив мой багаж, мы побежали в метро. На эскалаторе толпа нас разделила, но чтобы не потеряться, мы махали друг другу руками.

Память нахлынула на меня воспоминаниями.

2. 1981 год. Афган

     К концу октября эпидемия разгорелась с новой силой, больные поступали в ОВГ-340 каждый день. Уже не хватало медицинского персонала и помещений. Через военкомат запросили молодых сестричек, призвали на службу фельдшеров, освободили все подсобные помещения, чтобы разместить больных ребят и обеспечить их необходимой помощью. Но мест не хватало. Самолеты из Афгана отправляли в Самарканд и другие города республики.
   Обстановка в отделении была романтическая: молодые ребята - страстно желающие жить и любить; молодые сестрички - видевшие в пациентах рыцарей-защитников всех угнетенных и обездоленных. Госпиталь утопал в романтической искренней первой любви. Никто не подозревал, что романтика сменится трауром. Да и кто в молодости думает о смерти? Жизнь кажется длинной. Даже мы с Люськой, имея за плечами четыре курса мединститута, были обречены. Любви невозможно было сопротивляться. Страсти и эмоции били с такой силой, что каждый день происходил какой-нибудь конфликт местного значения.
   Только одна медсестра избежала стрел Амура. Она была совсем юной, всего 18 лет. С виду как угловатый подросток: с еще не оформившимся телом, вся в веснушках и «мышиным» хвостиком. Только-только после медицинского училища. Успела лишь несколько месяцев поработать в детском отделении, и призвали через военкомат в госпиталь. Она к мужчинам относилась как к детишкам, ну а те: млели от общения с ней. У нее, после тети Дани, была «легкая рука» на капельницы, уколы. От ее улыбки в отделении становилась светлее, а когда она смеялась - воцарялась тишина. Ребята вслушивались в ее переливчатый колокольным звоном смех, и на душе становилось легко, уходили все печали, и будущее казалось не таким мрачным. За смех ее прозвали Колокольчиком. Ее любили все: и пациенты, и врачи, и медсестры. Все относились к ней, как к младшей сестричке. Никто не рассматривал в ней возлюбленную: она была символом семьи.
   И вдруг Колокольчик не вышла на дежурство. Старшая медсестра сказала, что она заболела. Прошла неделя. Мы с Люськой решили навестить Колокольчика. Но дверь нам никто не открыл. Через неделю вечером к ней поехали ребята, но соседи сказали, что она здесь уже не живет. В середине декабря старшая зачитала приказ об ее увольнении по состоянию здоровья. Она же сообщила, что заявление ей передал начальник, к которому приходила ее мать, а сама Колокольчик сейчас в санатории. Вроде как с осложнением на легкие. Жизнь не стоит на месте. И мы ее стали забывать.

3. Новый год

  Новый 1982 год. Сидим за праздничным столом. Выпиваем. Стали вспоминать о тех, кто от нас вдали. Когда прозвучало имя Колокольчика, за столом повисла тишина. Мы с Люськой переглянулись и приступили к допросу с пристрастием:
   - Что произошло? Чего вы как сычи надулись?
   Аркашка неуверенно повел плечами:
   - Да какая-то непонятка здесь. Последнее ее дежурство пришлось на нашу самоволку.
   - Какую именно? Уточни.
   Ребята рассмеялись, действительно, самоволок было много, надо уточнять.
   - Помнишь, после приказа министра обороны об увольнении мы всей компанией пошли сначала в киношку "Тегеран-43" смотреть, а потом в кафе посидели? В госпиталь мы после двенадцати заявились. Уже все отдыхали. Утром, сами знаете, раньше десяти не просыпаемся, когда глаза открыли, уже другая смена дежурила.
   - Что здесь непонятного?
  - Мы, когда после вас к ней домой ездили, соседка как-то странно с нами разговаривала. Мы Гульку стали за то дежурство пытать. Она сказала, что Колокольчик пошла рапортичку в приемный покой относить. Гуля же отбой сделала и легла сразу в процедурной спать. А утром она зашла в ординаторскую, вся работа сделана, а на столе записка, что Колокольчик заболела и ушла раньше домой. У Гульки претензий никаких не было, тем более, потом и старшая подтвердила, что Колокольчик на больничном.
   - А у дневального вы спрашивали?
   - Да. Мы когда спрашивать стали, двое из дневальных уже в Афган уехали.
   Мы все переглянулись, но что говорить и делать - не знали. Ванька со злости стукнул по столу:
   - Нутром чую. Какая-то здесь мерзость...
   - Вань, брось. Если бы какая другая медсестра, еще можно что думать, но Колокольчик - ребенок. Ее никто обидеть не мог.
  Новый год продолжался, и мы забыли о Колокольчике.
   
4. Встреча в лепрозории

Время бежит: у нас начались госэкзамены и распределение по специальностям. Люська ушла на терапевтическое отделение, а я - в акушерство. Потом началась практика. Люся уехала врачом со стройотрядом, я работала участковым терапевтом в поликлинике на Жуковского. Работа тяжелая и неблагодарная, поэтому, когда заведующая отделением предложила отвезти ее диссертацию в лепрозорий к научному руководителю, я согласилась. Народ не особенно хотел ехать туда: далеко и заразно: лепра (проказа) малозаразна, но у нее длинный инкубационный период - больше двадцати лет.
     На проходной были предупреждены и, посмотрели мой паспорт, пропустили, рассказав, как добраться до корпуса. Я отдала бумаги и поспешила домой, но запуталась и начала искать хоть кого-нибудь кто мог бы вывести меня к выходу.
   На одной из боковых дорожек показалась женщина из медперсонала:
   - Извините, вы не подскажете, как пройти к выходу?
   Женщина вздрогнула от моего голоса. Не поднимая головы, она глухим голосом предложила идти за ней. Любопытство взяло верх над моей тактичностью:
   - А вам не страшно здесь работать? Ведь вы, кажется, в положении? За ребеночка не боитесь?
   Последний вопрос привел ее в бешенство: она оттолкнула меня в кусты и побежала к выходу. Я за ней:
   - Подождите, извините меня, я не хотела вас обидеть...
   - А меня уже никто обидеть не может! А здесь я специально работаю, в надежде, что заражу этого ублюдка, потому что прокаженным только здесь место!
  Я знала, что беременность влияет на нервную систему, но чтоб так! Женщина была низкого роста, хрупкая, тем не менее, эта тридцатилетняя женщина испугала меня: я начала отодвигаться от нее в сторону выхода. Незнакомка заметила это и схватила меня за грудки:
   - Ну, все узнала, что хотела? Или еще есть вопросы? Не интересуешься, почему ублюдком назвала? А что так? Линочка, неужели все свое любопытство удовлетворила?
   Сумасшедшая еще и знала меня. Я внимательно взглянула на женщину. Короткая стрижка, волосы с проседью, осунувшееся лицо с отеками под глазами, пятна беременности, морщинки, веснушки. И голос незнакомый, хриплый, как у старых хронических алкоголиков. Нет, я ее не знала. Женщина правильно оценила мой молчаливый пристрастный осмотр:
   - А если так? - и попыталась рассмеяться.
   И только услышав какое-то карканье, я, боясь поверить самой себе, переспросила:
   - Колокольчик?
   - Нет больше Колокольчика! Она умерла в ту ночь, после приказа! После того, как ее изнасиловали трое пьяных мужиков. Накинули халат на голову и насиловали молча, так как боялись, что я их узнаю по лицам, по голосам. Не посмотрели на то, что я еще ребенок, девственница, что могу умереть от маточного кровотечения. Бросили меня на снегу без сознания.
   - Ты почему не кричала? Патруль бы услышал...
   - Я кричала, видишь, голос сорвала, теперь на всю жизнь такой будет. Только кляп у меня во рту был из моих трусов.
   - Ты почему нам нечего не сказала? Мы бы с ребятами нашли мерзавцев.
   - А ты бы сказала?..
   Я не знала, что сказать, да и какие слова тут могут помочь. Я подошла к этой взрослой женщине, притянула ее к себе и начала гладить по плечам:
   - Выскажись, закричи, тебе легче станет, а то с ума сойдешь.
   - А я и так несколько месяцев в дурнушке лежала. Я тогда поднялась, до отделения доползла, через окно в ординаторскую залезла, остановила кровотечение, истории все проверила, и записку оставила. Домой на такси добралась и сознание потеряла. Мать с ночной смены вернулась, а я на полу валяюсь. Она крестной моей позвонила, та на "скорой" работает. У нее как раз дежурство было. Потом у меня бред начался. Меня в отделение неврозов забрали. Ментов вызвали, провели живое освидетельствование, я этого нечего не помню, на диазепаме, эгланиле, еще какой-то фигне была. Капали, не переставая. Мама, когда в себя пришла, не стала подавать заявление в милицию, они с крестной пошли к начальнику в госпиталь, тот, естественно, не захотел шум поднимать. Тех мерзавцев может уже и не найти, большая выписка была, а шума - много, погон можно лишиться. В общем, меня уволили, устроили на постоянную должность, и пока я в больнице лежала, зарплату мне платили - маме отдавали. А когда я выписалась, начальник госпиталя меня в лепрозорий устроил: и зарплата, и льготы. Квартиру мама обменяла на другой район, там нас никто не знает. Тут, вроде, жизнь в какую-то колею стала приходить - другая напасть. Полнеть начала. Месячных у меня не было, так, сама знаешь, при приеме эгланила они прекращаются. Когда к врачу обратились, аборт делать нельзя, срок большой, вот последние дни дорабатываю, скоро в декрет. Уедем к бабушке в совхоз рожать. Он все равно уродом родится или прокаженным: такие уроды не должны иметь детей, с таким генным набором из них только убийцы и насильники могут родиться. Я надеюсь, что их за меня судьба накажет. Я их проклинала и проклинаю каждую минуту, чтобы они не просто в Афгане погибли, нет, в яме у душманов сгнили, чтобы кожу с них живыми сняли.

   Глаза у неё оставались сухими. Говорила она тихо. Господи! Что же эти уроды сделали с тем веселым ребенком? Что она говорит? Что она желает? Ведь у них тоже есть матери, они не переживут такой гибели сыновей! Но осуждать не могла: сама желала смерти таким подонкам. Мы долго стояли в темноте, у ней сорвался голос, и только вырывались всхлипы. Я довезла ее до дома и взяла слово, что она не пропадет и будет мне звонить. Но мы созвонились всего раз: я уехала на каникулы, а когда вернулась, по телефону никто не отвечал.


5. Роженица и отказник

   Вскоре мы, врачи, отправились на хлопок. У врача весь день занят. В роли врача я выступала впервые, старалась все делать на совесть: вскоре все запасы хлорки закончились. Когда прибыло мое начальство, то я с прискорбием сообщила об этом факте. Пришлось мне топать за хлоркой аж на фельдшерский пункт. Семь верст не расстояние для студентки мединститута. Время советское, и несмотря на места заключений, находившиеся поблизости, народ не боялся путешествовать по степи в одиночестве.
   Часам к одиннадцати я дошла до медпункта, но двери его были закрыты. Оказалось, что на переезде рожает женщина, и он уехал к ней. Делать нечего, пошла на переезд. Еще издали заслышав крики, решила войти, а вдруг помощь моя требуется. Роды шли уже восемь часов, женщина никак не могла разродиться, а муж не отпускал ее в роддом. Фельдшер, уважая традиции шариата, с хозяином не спорил. Но у меня никакого уважения не было, я призвала на его голову весь уголовный кодекс, и в конце концов убедила вызвать "скорую". Фельдшер вызов по рации машину. Но когда та приехала, ехать отказался, пришлось ехать мне. Женщину мы довезли вовремя, ей успели сделать в Пахтакорской больнице операцию. Времени у меня оставалось достаточно, и я приступила к изучению больницы. Безошибочно я вычислила роддом. Hе удивляйтесь, женщину оперировали не в роддоме, а в другом отделении, так как в роддоме не было операционной. Думала, вдруг Татьяну, свою шефиню, встречу. А, может, просто кто-то с кафедры попадется. Мне повезло, я сразу отыскала Татьяну. Она была расстроена. Фанатка акушерства, влюбленная в свою профессию, влюблявшая в нее студентов, она не переносила, когда женщины отказывались от своих малышей. Вот и сейчас шефиня сидела в ординаторской заплаканная.
   - Что за отказник? - спросила ее.
   - Чудесный малыш, 3600 от юной первородящей, роды переношенным плодом, согласно плаценте недели три. Я боялась, что урод родится, нет, все нормально.
   - А почему урод, что в анамнезе?
   - Мать в первом триместре на психотропных была, ждали самого худшего. Ну, тогда еще можно было бы понять, а тут такой милый мальчик. Она уперлась, нет и все. Правда, могут быть пороки внутренних органов, но тогда, тем более, ребенку домашние условия нужны. Сама знаешь, что у нас в "Домах малютки" творится. А мамаша эта даже смотреть на него не хочет.
  Колокольчик? По срокам она должна была родить в начале сентября, даже, в конце августа. Видимо до последнего не шла в роддом, надеялась, что умрет младенец. Сейчас на дворе начало октября, поэтому просто кольнуло предчувствие, больно много совпадений. Но в палате я увидела именно ее. Бледная, худющая и злая. Мне она обрадовалась, хотя и сильно удивилась:
   - Ты откуда здесь?
   - На хлопке. В соседнем хлопсовхозе врачом. Здесь случайно оказалась, женщину привезли. Как ты? Почему здесь?
   - Уже прекрасно. Я же говорила, что к бабушке в совхоз поеду рожать.
   - Ребенка точно не возьмешь?
   - И это уже знаешь? Удивительная у тебя способность, Лина, лезть во все, что тебя не касается. Сама бы взяла?
   - Не знаю. Но раз на свет появился... Oн ведь не виноват. Папы нет, но пусть будет мама.
   - Папы нет и матери у него нет. Я очень не хотела, чтоб он живым родился, схватки гасила до последнего. Но раз живой, пусть в детдоме мучается, папин грех замаливает.
   - Ты меня извини, наверное, я не имею права ни судить тебя, ни советовать. Только этой местью младенцу невинному ты себя на одну доску с теми подонками ставишь. Бог тебе судья...
  Оставаться в отделении у меня не было времени. После хлопка я пару раз набрала ее номер, но телефон не отвечал. Татьяна сказала, что у ребенка все-таки обнаружился порок сердца, его перевели в детскую больницу, а мать выписали, больше она нечего не знает. История имела такой дурной душок, что и я, и Люська по молчаливому договору не вспоминали ее. Наша память избирательна: она хранит в основном счастливые воспоминания, а неприятные факты исчезают, испаряются, и мы их не вспоминаем. Вот и я забыла об этой истории, которая напомнила о себе через 26 лет.

6. Прошлое у ворот

   Я вспомнила быстрее, чем эскалатор доставил меня на платформу. Колокольчик. Это была она. Да и интересно мне было, как у нее сложилась жизнь. Она уже меня ждала внизу. Мы кинулись в подошедший поезд и, наконец, смогли заговорить.
   - Как ты Линочка? Как жизнь сложилась? Как Люся, вы с ней общаетесь?
   - Люся живет в Германии, у нее две дочери. На интернатуре заболела, инфекционный полиартрит, была инвалидом, передвигалась только на инвалидной коляске, занялась гомеопатией. Сейчас ходит, открыла свой кабинет.
   - Какая она молодец! Но у нее всегда был бойцовский характер. А муж у нее кто? Не Аркадий?
   - Нет, ты же знаешь, что он был женат, разошелся, женился на другой, был контужен. Несколько лет лежал парализованный в госпитале для афганцев, сейчас поднялся и хоть остается на инвалидности, начал работать. Жутко злится на бумажную работу, привык бегать, но все равно это прогресс. С Люськой перезваниваются. Тетя Даня живая, на пенсии. Галина Петровна уехала из Ташкента в начале девяностых, Зебо вышла замуж за афганца в восемьдесят третьем, уехали в Германию. Ольга с сыном в России живет. Из нашей компании в живых осталось трое ребят.
   - Я, Лина, тебе по гроб жизни обязана. Ведь бросила я тогда малыша в роддоме, месть во мне огнем горела, пришла домой, а у меня в ушах твои слова звучат: "На одну доску с теми подонками встала". Измучили они меня: есть перестала, спать. Думаю, не переставая. На третьи сутки не выдержала. Прибегаю в роддом, а мне говорят, что он в детской больнице. Я туда, а он в реанимации. Врачи мне говорят: "Hе жилец". Ну, сильно я его смерти хотела, вот Бог и решил моей просьбе внять. Я тогда поняла, если он умрет, не жить мне. Упала на колени перед врачом: "Пустите меня к нему, я санитаркой у вас работать буду, только дайте с сыночком рядом быть". Врач-узбек удивился, но, видимо, что-то почувствовал, упрекать не стал, пустил меня в реанимацию. Зашла я к нему, а он лежит в кувезе такой беззащитный, сердце у меня сжалось. Думаю, что я дура творила, это ведь моя кровиночка, да как я могла так поступить, хуже самки звериной. Правильно меня Линка с теми подонками сравнила. А он уже задыхаться начал, я его выхватила, давай молоко ему грудное в носик капать. У меня за три дня грудь молоком налилась, я ее не сцеживала, хотела, чтоб молоко перегорело. Он молоком поперхнулся, давай кашлять, ротик открыл, я ему давай дыхание рот в рот делать. Доктор прибежал, вместе со мной ему массаж сердца стал делать, задышал мой мальчик. Я его как на руки взяла, так ни разу не выпустила, даже в туалет с ним ходила. На второй день сам он стал грудь сосать, обошлось все. Назвала Витей. Выписали нас через неделю. Решили мы с мамой в Россию уехать, к папиным родственникам, давно они нас к себе звали. Там маме климат больше подошел, да и внук сердце бабушке подлечил. Я работала по специальности, денег хватало. Брат мой, Алешка, из армии вернулся, решил жениться. Девушка из соседнего подъезда, семья хорошая. Свадьбу в кафе играли, в основном вся их родня, с нашей стороны только папины родственники да мы с мамой и сыночком. За столом недалеко от нас женщина сидела, грустная такая, в платочке. Сваха шепотом давай нам рассказывать:
   - Это жена брата моего мужа. Брат мужа умер несколько лет назад, когда узнал, что сын попал в плен в Афгане. А Матвеевна ждала, в Совет матерей Афгана писала, министру обороны, в общем, во все инстанции. Когда войска вывели, стали пленных некоторых возвращать домой. Вот и Сашок вернулся, страшный - жуть, но Матвеевна не знает от радости, куда его усадить, где положить.
   - А чего ж она грустная, радоваться должна, что живой вернулся.
   - Она радуется, только покалечили его там жутко, детей он иметь не может. Хочет в монастырь уйти.
   Тут сваху отвлекли, она убежала, а свадьба своим чередом идет. Нам с мамой помочь надо, да только Витасика куда деть. Тут эта их родственница нам и предложила за ним присмотреть. Мы согласились, время от времени прибегаем посмотреть, как у них дела идут, только диву даемся. Витася у нас с чужими неохотно общается, а тут разговорился, успехами в школе хвастается.
   После свадьбы народ расходиться стал, к нам Матвеевна подходит с просьбой:
   - Вы позвольте Виталику к нам в гости приходить, у нас дом прям над Волгой, сад хороший, пусть там играет. Голубятня есть, его мой сын научит, вдруг ему понравится.
   - Да мы не против, если захочет, пусть ходит.
   Первый раз Витаська шел, побаивался. А потом как медом ему намазано там стало, он или в школе, или у Матвеевны. Мама ревновать стала, начала сама с ним ходить. Вскоре с Матвеевной лучшими подругами стали, и решили они нас с Сашей поженить. Вроде так он к моему сыну сердцем прилип, что о монастыре перестал говорить. А Матвеевна рада невестке с готовым внуком, все равно своих не будет. Мама моя тоже хотела меня пристроить, боялась, что, если умрет, одна я останусь. Брат уже отрезанный кусок, у него семья. Опять же-таки, у меня после того случая мужчины не было. Многие сватались, да у меня при одной мысли, что в постель лечь придется, ступор нападал. Здесь и в этом плане все нормально, не будет мужик цепляться, зато у Витальки отец появится.
   На Новый год решили они нас познакомить, вместе праздник отметить. Сказать, что я сильно против была, не могу. В общем, пошли мы праздновать. Мужчина мне понравился: худощавый, высокий, руки жилистые. Лицо приятное, только глаза грустные, но это и понятно. Сидим, разговариваем, Витасик к Саше забрался, и тут я обратила внимание, как они похожи, да и не только я, бабушки наши тоже заохали. Матвеевна и говорит:
   - Знаешь, сын, если б не знала, что гости наши из других краев приехали, и знать вы друг друга не могли, решила, что вы по молодости согрешили.
   Саша заинтересовался, не знал, что мы приезжие:
   - Откуда же вы к нам прибыли?
   - Из Узбекистана.
   - Ой, а у меня Сашок в Ташкентском госпитале лежал, может там вы и согрешили? - пошутить решила Матвеевна.
   А у меня ноги парализовало, сердце вроде остановилось, мама тоже за сердце схватилась. Саша весь закаменел, побелевшими губами еле спрашивает:
   - Вы где работали?
   - В инфекционном госпитале, всего месяц. Ноябрь 1981 года.
   - Так и Саша там же лежал, в пятом отделении.
   Меня чуть отпускать стало, а Саша, наоборот, стал подниматься:
   - А как вас тогда звали? Колокольчик?
   Мы с мамой к стульям прилипли, встать не можем, ноги ватные, я только в ответ головой кивнула, губы пересохли. А Саша как бухнулся передо мной на колени, ноги мои схватил, не отпускает:
   - Прости, Христом Богом, прошу, прости!
   Мама Витальку за руку из комнаты потащила, а Матвеевна не уходит, смотрит на нас, непонимающе:
   — Это что же получается, знаете вы друг друга, так что ж скрывали, не признавались?
   Саша, не вставая с колен, к матери лицом повернулся:
   - Мама, подонка, ты родила, за нее меня Господь наказал. Прости и ты меня за то, что опозорил я вас с отцом.
   Матвеевна на стул свалилась, за сердце держится, нечего понять не может:
   - Саша, у тебя бред, сроду ты поддонком не был. За что прощения у нас просишь? Как ты человека обидеть мог, если в лицо ее не узнал? Ты мне, старой, объясни, а то ум за разум заходит.
   - Не узнал я ее потому, что лица ее не видел. Я в госпитале лежал в пятом отделении, она в двадцать четвертом работала. У меня, сама знаешь, до армии девушки не было, сразу в Афган забрали. Когда в госпиталь попал, так обидно было, что погибну, а так и не узнаю, что это такое. У них в отделении официантка работала, давала кому не лень, но только за чеки. А у нас, салаг, откуда чеки? Вот мы с земляками и решили ее завалить. Вроде на ноябрьские праздники ее подпоили, так тогда чуть ли ни весь инфекционный госпиталь по ней прошелся. Брехня, конечно, но дыма без огня не бывает. В тот вечер приказ пришел, все его отмечали, трезвых в госпитале не было. Вот мы эту официантку у столовой и ждали в кустах, она с там одним офицериком никак расстаться не могла. В кустах темно, в шаге от себя ничего не видно. Слышим от столовой кто-то идет, даже в ум не пришло, что это не она может быть. Выскочили, накинули халат на голову, в рот тряпки какие-то сунули. Спешили, очень боялись, что застукают нас. А от нее водярой несло, даже мысли не возникло, что не она...
   - В приемном покое на меня медсестра случайно спирт вылила.
   - Да разве мы бы тронули девочку...
   - А что не поняли, что она девственница, - мать зарыдала в голос. - Mерзавцы, чтоб у вас так всю жизнь перекосило, как моей дочери.
   - Перекосило! А то, что не разобрали, так ведь она у нас первая и последняя женщина в жизни оказалась. Мы, когда потом официантку увидали, думали - умрем сразу. Кого, кому такую подляну устроили? Той-то все равно, давалка известная, а это кто? Мы даже не знали, кому жизнь испортили, потом начали выяснять, кто в ту ночь дежурил, по крови поняли из какого отделения. А когда ты из госпиталя исчезла, поняли кто. Ведь мы тебя искали, повиниться хотели, замуж взяли бы, любой бы из нас женился. Кого б выбрала, тот бы в загс и пошел, мы так сразу с пацанами решили. Но тебя не нашли, а в Афгане за тебя нас Бог наказал, видимо, твои проклятия ему прямо в уши дошли. Один через месяц в танке заживо сгорел, люки заклинило, а у второго через три месяца при взрыве ноги по пах оторвало, до медсанбата не довезли. А я … девять лет в плену.

7. Конец

   Конец рассказа был смят, так как мы уже достигли Белорусского вокзала, прибежали на платформу к нужному поезду. Успели тютелька в тютельку, Колокольчик только билет проводнице подала, как состав тронулся. Мы не успели обменяться адресами, я бежала рядом с вагоном:
   - Так чем все закончилось? Ты простила?
   Но поезд уже разогнался, и мне его было не догнать, Колокольчик высунулась из вагона и махала рукой:
   - За сына спасибо...спасибо... спасибо... У нас все....о...я его......ла..
   Расстроенная и растерянная я стояла на платформе Белорусского вокзала и смотрела вслед уходящему поезду. Масса вопросов, но нет ответов: куда она ехала? где сейчас живет? где ее сын? а главное: чем закончилась эта страшная история? Как правильно? "У нас все плохо, я его выгнала" или "У нас все хорошо, я его простила".