***

На другой день Женя сказал, что отлучится в типографию, а тем временем, наведался в музей атеизма. Ким Ремович, заведующий этого странно­го заведения, был на месте. Почему странного? Да потому, что триста шестьдесят дней в году о нём почти не вспоминали, и только на праздники здесь не было где яблоку упасть: многочисленные экскурсии наполняли человеческим гулом полуус­нувшие стены.

Ким Ремович был очень даже не плохой, но стран­новатый субъект. Не многословен, сдержан, без эмоций и всегда с одним и тем же выражением лица. У Жени сложилось впечатление, что он постоянно чего-то не договаривает.

– Как поживает «революция мировая»? – зашёл в большой и просторный кабинет, после приглашения: «О-о-о, Евгений Иванович, проходи, проходи, дорогой».

– К сожалению, ты прав: так переводится мое отчество. А имя? Коммунистический интер­наци­о­нал молодёжи… Представляешь, как это без пяти минут дедушке, ежесекундно напоминать, что он вечно молодой?

– Да нынешняя молодёжь думает, что Кимов из Кореи занесло! Этакая экзотика в наших краях, – повеселел Женя, совсем не узнавая вечно угрюмого Ремовича.

– Вот у меня знакомый был… китаец. Фамилия его Таулин. Я столько лет голову ломал: отчего у китайца русская фамилия? Знаешь: разгадал я этот ребус.

– Так отчего?

– Таулин, оказывается, чисто китайская фамилия, только написана по-русски: Та У Линь. Пред­ставляешь?

– Ничего себе?! – искренне удивился Женя. – Вы действительно находитесь на своём месте: поиски, собирания разных экспонатов, анализ…

– В твоём случае я действительно нахожусь на своём месте, – улыбнулся Ким Ремович, и внимательно посмотрел на удивлённого посетителя: – Ты хочешь сказать, что пришёл не за… иконами?

У Жени перехватило дыхание: ай да Ким, ай да сукин сын! – перефразировал Пушкина в соот­ветствии с текущим моментом.

– Как вы догадались?

– Да у тебя на лбу написано. Когда много­ува­жаемая Алла Васильевна проиграла мне вот тут па­тетическую сонату с передачей этих самих икон, я сразу понял: если вскоре заглянет Евгений Иванович, значит, дело пахнет керосином.

– Ещё каким керосином! – Женя только-только начал приходить в себя. – Сдаюсь: вы меня разложили на лопатки. Я только вчера вечером узнал, что их нет.

– И вовремя узнал, скажу без утайки. С по­недельника я уже хотел было их легализировать.

– Подождите… Вы хотите сказать, что они до сих пор… не числятся, как музейные экспонаты?

– Представь себе.

«Главный атеист» города открыл сейф, достал оттуда знакомый свёрток, положил на стол:

– Вот-с… Только… ты же понимаешь, что, кроме нас двоих, об этом не должен знать абсолютно никто… Запрячь их, куда угодно… иначе, я до пенсии навряд доработаю. Да и тебя по головке, думаю, не погладят.

– Я их… отнесу в церковь, – откровенно признался Женя. – Не в землю же их закапывать?

– Это совершенно правильное решение, – снова улыбнулся Ким Ремович. – Ты будешь спасть спокойно, да и я не прочь просматривать иногда цветные и радужные сны.

– Я ваш должник, – сказал на прощанье парень, крепко пожимая повлажневшую ладонь хозяина кабинета.

– Брось, дорогой Евгений Иванович. Все мы должники Того, о Ком под этими атеистическими сводами даже преступно и думать.

Женя покинул музей атеизма с каким-то двояким чувством.

Но этот день продолжал приносить сюрпризы.

Начатое нужно было заканчивать. Появиться на работе со свёртком под мышкой, – смерти подобно. Поэтому Женя направился прямо к храму, который, хоть и находился в центре города, но распо­лагался немного в стороне от оживлённых улиц, и был спрятан за деревьями парка.
 
Церковь не подавала признаков жизни. Даже колокола, которые просматривались на колокольне, никогда не гудели по причине строжайшего запрета ими пользоваться.
 
Женя горячечно обдумывал своё поведение в непривычной обстановке. но чем больше думал, тем медленнее становился его шаг. Уже возле церковной ограды окончательно пал духом. Ноги сами порывались повернуть вспять, и лишь не сделал этого до сих пор по той простой причине, что не знал, куда девать иконы. «Первому, кто будет идти в храм, передам для батюшки», – решил окончательно. Но, как назло, абсолютно никто не появлялся. Стоять возле ограды тоже было опасно: не увидели бы знакомые. «Если дверь не заперта, войду и отдам, кого встречу, а заперта – положу возле порога», – решил окончательно, и толкнул металлическую калитку: та очень легко ему поддалась – ни писка петель, ни тяжёлого хода. Сделал несколько шагов и остановился: на крыльцо вышел батюшка.

– Вот и раб Божий Евгений, – сказал, улыбаясь.

Он был бел, как лунь: ни единой тёмной волосинки. Волосы аккуратно схвачены на затылке, высокий ещё не морщинистый лоб, длинная густая, почти до пояса борода, аккуратно подстриженные усы, и совсем-совсем молодые тёмно-карие глаза. Подрясник был старенький, но чистый, с несколькими заплатами.
 
Батюшка подождал, пока Женя подойдёт поближе, и протянул для приветствия руку. Пожатие было сильным и уверенным.

– На пороге гостей принимать не в наших традициях, поэтому давайте пройдём в храм, – сказал, пропуская совсем растерявшегося посетителя вперёд.

Похоже, отец Парфений его ждал. Неужели Ким Ремович позвонил? Вот те и атеист! Ведь кроме него, ни одна душа не знала, куда и зачем пошёл Женя. Да и кто мог назвать батюшке его имя?

Тем временем, они вошли в помещение. После яркого дневного света мягкий полумрак храма выдался сказочным и уютным. Неширокая ковровая дорожка от порога и до аналоя, на котором лежала икона дня, глушила шаги. На подсвечнике горела одна-единственная свеча, а подсвечник пред­став­лял с себя небольшую круглую ёмкость, за­пол­ненную песком. Вот в этот песок-то она и была воткнута. Рядом стояли еще несколько таких, но не были зажжены. Батюшка прошёл до солеи и остановился.

– Может, присядем, – показал на видавшую виды скамейку.

Женя молча кивнул головой, соглашаясь на его условия. Когда сели, посмотрел на алтарь – он показался большим и таинственным: по спине пробежали мурашки. Великое множество икон смотрели без лукавства и предвзятости, усиливая эту неповторимую таинственность. Он поймал себя на мысли, что попал в совсем иной мир, мир, противоположный тому, где привык себя чувст­во­вать уверенно и независимо. И что странно: отсюда совсем не хотелось уходить. Если это и есть опиум для народа, тогда не понятно, отчего и мать, и ей подобные функционеры ведут себя довольно категорично, когда речь заходит о посещении, особенно молодёжью, церквей.

Батюшка выждал довольно продолжительную паузу, давая, похоже, разобраться Жене со своими чувствами и переживаниями.

– Вы совершенно правильно поступили, когда решились на такой шаг. И не переживайте: иконы останутся в целости и сохранности…

– Я нисколечко не переживаю, – сказал Женя, окончательно убедившись, что информацию слил Ким Ремович. – Просто жалею, что раньше не додумался до этого. Ведь каждая вещь должна иметь своё место.

– Совершенно с вами согласен. Только о не сво­евременности переживать не стоит: именно сегодня это время и наступило. У Бога каждый че­ло­веческий шаг выверен и в пространстве, и во времени. Хотя там, в Царствии Небесном, таких понятий вообще не существует. Они даны нам, людям, здесь, на земле.

– И что… Бог знал, когда мне надобно было сюда прийти? – удивлённо проговорил Женя.

– Он не только знал, но и привёл вас под своды этого храма, – улыбнулся батюшка.

– Как это? Я же, вроде…

– …сам пришёл, – закончил за него мысль отец Парфений. – Конечно, сам, но привёл-то Бог. – Он увидел, что собеседник вовсе растерялся. – Не переживайте, Женя. Вы человек довольно умный и образованный… Вам не представит большого труда во всём детально разобраться. Было бы желание. Ваш отец уже со мной вовсю ведёт богослов­ские диспуты, а ведь прошло-то всего ничего.

– Мой отец бывает у вас?! – искренне удивился Женя.

– Захаживает иногда. Он читает много, а что не понятно, я и пытаюсь ему пояснить.

– Значит…

– Что, значит? – мягко переспросил батюшка.

– Он мне говорил по поводу какой-то книги, но названия её так и не…

– Называется она «Новый Завет».

– Если есть «Новый Завет», тогда должен быть и «старый»?

– Логично: «Ветхий Завет».

– Да, «ветхий» как-то более солидно…

Жене показалось, что он – маленький-маленький и лишь сейчас начинает усваивать новые слова, понятия и выражения. И вопросы его звучат совсем по-детски, наивно.

Он вспомнил про иконы, которые продолжал держать под мышкой.

– Простите, я же иконы принёс!

Отец Парфений улыбнулся.

– Хорошо, давайте их сюда. При первом же вашем требовании я их верну. До икон надобно молится: это истинная правда.
 
Он развернул холщовую ткань, разнял сложенные ликом к лику иконы.

– Возьмите, пожалуйста, – подал Жене образ Божией Матери.

Поднялся со скамейки, повернулся к алтарю. Дважды перекрестился, приложился в области свитка, который держал в руке Спаситель. Потом перекрестился ещё раз. Долго смотрел на изображение. Жене показалось, что губы его что-то шепчут. Может, и вправду показалось, ведь ничего похожего на слова он не расслышал.
 
Подобное повторил и с иконой Божией Матери.

– Я их занесу в алтарь, – сказал как-то тор­же­ственно, – а потом определю их постоянное место пребывания.

Отец Парфений стоял напротив Жени с иконами в руках, и чего-то медлил. Потом очень тихо проговорил:

– Вы, Женя, не хотите попрощаться?

– С кем? – не сразу понял вопрос.

– Со Спасителем и Его Пречистой Матерью.

– Ой… простите.

Он скопировал действия священника: получилось это у него довольно искусно, будто подобное проделывал не один раз. Отец Парфений благословил его, положил поочерёдно иконы на голову. Повернулся и совсем неслышно вошёл в алтарную дверь.

Вышел оттуда, неся на ладони просфору.

– Это вам… Скушаете натощак. Вот молит­во­словчик, найдёте там молитву на принятие просфоры и святой воды. Почитаете и скушаете. Всё очень просто.

– Батюшка, вы меня простите, но я… не крещённый, – неловко проговорил Женя.

Отец Парфений внимательно посмотрел ему в глаза.

– Нет, Женя, ошибаетесь: вы… крещённый, – сказал задумчиво, и снова повторил: – Вы крещённый. Можете со спокойной совестью вкушать просфору.

По дороге на работу Женя решил на минутку забежать в музей атеизма и поблагодарить Кима Ремовича за оказанную услугу.

– Евгений Иванович, дорогой, о чём это ты? – удивлённо спросил тот.

– Разве не вы предупредили отца Парфения, что я пошёл к нему?

– Да, я с ним знаком, иногда общаемся… Последний раз мы виделись… с месяц, а может, и недели три тому. Чтобы, как ты говоришь, оказать «такую услугу», нужна маленькая деталь: наличие в церкви телефона. Смею огорчить: телефона-то, как раз, в церкви и нет… Это он, отец Парфе­ний, тебе сказал, что информация исходит от меня? – хитро прищурился Ким Ремович.

– Нет, конечно, – окончательно поник Женя.

– Тогда откуда такие обвинительные умозаклю­чения?

Словосочетание «обвинительные умозаключе­ния» было произнесено с явной иронией.

– Какие там обвинительные… Батюшка вышел меня встречать…

– Не факт, что это чистой воды случайность.

– Он знал, для чего я пришёл!

– Эка, удивил. Иконы у тебя были в сумке, наверное?

– Нет, я их держал под мышкой.

– Вот видишь, – похлопал по плечу Женю Ким Ремович. – Под мышкой. И завёрнуты были в холщовую ткань.

– Да… Но откуда, скажите, он знал моё имя?

– Это вопрос посложнее. Не знаю, Евгений Иванович, честное слово не знаю. Поверьте на слово: я к этому никакого отношения не имею. Странно, конечно: ведь о разговоре, кроме нас двоих, не знала ни одна живая душа. Странно…

«Странно», – который раз про себя повторял Женя, спешно направляясь в типографию. Для алиби надобно было там хотя бы появиться. Он решил сократить путь: пересёк сквер, центральную улицу и вышел на одну из дальних аллей парка. Под большим и разлогим каштаном на скамейке он заметил знакомую фигуру. «Никак, отец?» – подумал, но не удивился. Отец в последнее время любил уединяться то ли в своей комнате, то ли в парке, то ли на берегу довольно извилистой загородной реки. Он вёл абсолютно трезвый образ жизни. В карманах носил по несколько книг небольшого формата и бутылку с минеральной водой. Сумок и пакетов не признавал категорически после того, как несколько таких где-то посеял со всем содержимым. В одном были сразу две книги из библиотеки. Штраф, правда, он не платил – принёс замену, но потом целых два месяца туда не показывался вовсе.

Женя замедлил шаг и тихонько начал подкра­дываться, но предательская ветка треснула под ногой. Треснула тихонько, только для отца этого было достаточно: он резко повернулся.

– Ты чего крадёшься? – спросил удивлённо.

– Вот и поймал тебя на горячем! – улыбнулся сын.

– Что для матери горячее, для тебя всего-то остывший кипяток, – сказал отец, закрывая книгу тыльной стороной.

– Хочешь, угадаю, что читаешь?

– Попробуй.

– «Новый Завет»: девяносто девять процентов из ста.

Отец смотрел на сыне, не моргая.

– Понял… Был у отца Парфения.

– Догадливый…

– И как впечатление?

– Озадачил меня твой отец Парфений, – сказал Женя, но сказал, каким-то особенным тембром голоса.

Отец молчал, выжидая дальнейших пояснений. Молчал и сын, не зная, рассказывать ему всё от начала и до конца, или же только некоторые фрагменты.

– Я спешу на работу, давай в другой раз. С одним хочу разобраться: батюшка утверждает, что я крещённый. Но ведь это не так?

Женя заметил, как у отца моментально изменилось выражение лица: скулы напряглись, брови немного сдвинулись к переносице, на лбу появились складки.

– Ты уже взрослый и самостоятельный мужчина, поэтому должен знать правду. Я много думал, как эту-то правду тебе преподнести. Но вот, видишь, случай помог… Да, ты крещённый. Когда ещё был младенцем, я взял тебя в село к твоей бабушке. Там всё и произошло. Священник тот уже умер, бабушка – тоже. Получается, что знать должен бы об этом лишь я. – Отец говорил, и всё время о чём-то размышлял. – Не могу понять, откуда это известно отцу Парфению? Ты меня шокировал.

– Пап, я сам шокирован, – признался Женя. – Во-первых, он меня ждал, во-вторых, назвал по имени, в-третьих, знал, зачем я пришел…

– …и, в-четвёртых, о крещении тоже знал, – всё так же задумчиво проговорил отец. – Ах, ты ж Боже мой… Ладно, сынок, ты только никому. Если мать узнает, будет нам гаплык. Она нас поставит к стенке, и расстреляет не дрогнувшей рукой.