Рельсы

- Нет, я хорошо помню, что платформа тоже была пуста! Давно пуста, с самого начала пуста - всегда пуста, понимаете? Я не могу объяснить, но это именно так. Пуста, как и весь мир вообще!..
- Не волнуйтесь. Продолжайте.
- Так я сказал всё! Она пуста, понимаете? Заколоченное окошко кассы, замазанное расписание. Граффити повсюду, на каждом кирпичике. И часы, часы!
- Какие часы?
- Какие всегда на вокзалах.
- И что с ними?
- Они остановились. Вернее, у них были отгрызены стрелки... И зачёркнута цифра двенадцать! Большим, жирным крестом!
- Почему именно отгрызены?
- Алексей Андреевич, у него снова пульс скачет. - В разговор шёпотом вмешался третий, кудрявый интерн.
Доктор Семёнов слегка шевельнул подбородком, и интерн отошёл от приборов. Семёнов кашлянул, не отрываясь от лица сидящего перед ним.
А перед ним, на табуретке, в розовой пижаме, сидел худой, нестриженный, мелко вздрагивающий человек. У него была смуглая кожа со следами оспинок; редкие и тонкие волоски по щекам и над верхней губой. Свои синеватые губы с чем-то белым в уголках он всё время держал крепко сжатыми. Глаз не было видно за гривой склеившихся волос, спадавших ему на пол-лица. И хорошо ; подумал Семёнов: он уже видел эти глаза, впалые, словно вдавленные в череп.
- Ну, продолжайте. - Ласково попросил он.
Фигура на табуретке качнулась.
- Выключите свет. Мне слепит.
Кудрявый парень с сомнением взглянул на Семёнова. Доктор кивнул, приподнялся и закинул на стол папку, которую держал на коленях. Интерн деликатно накрыл её листом бумаги, чтобы пациента не смущал протокол, и щёлкнул по двум секциям тройного переключателя, оставив гореть только дальнюю лампу. Теперь лицо собеседника показалось Семёнову ещё более грубым. Они смотрели друг на друга, ничего не произнося. Семёнов обычно улыбался, разговаривая с больными, но к концу рабочего дня улыбаться устал. У него дома дочка; надо ещё поберечь силы для улыбок. Он достал карманные часы, но в потёмках ничего не смог разглядеть, и тут с табуретки раздался голос:
- Дайте попить, пожалуйста.
Семёнов засуетился и сам подал ему стакан. Тот пригубил и сказал:
- Нас там было много!
Доктор вскинул бровь, но он не был удивлён на самом деле.
- Ранее Вы говорили, что там всегда пусто.
Фигура на табуретке пришла в нервное возбуждение, и Семёнов машинально вцепился в подлокотник. Опыт, опыт. Но больной внезапно расслабился и осел.
- Это сначала так было. А потом они тоже пришли.
***
Дождь здесь шёл непрерывно. И неясно, когда его первая капля упала на землю ; вчерашним вечером или десять лет назад. Была осень. Закоренелая, крепкая осень; за ночь лужи покрывались ледяной корочкой, а утром её разбивали тяжёлые струи. Вокруг полустанка тянулся лес, онемевший и тонкий, а над ним светилось серым гладкое безбожное небо. А сам полустанок...
Простая, обыкновенная пригородная станция. Пришедший в ветхость перрон, весь в расщелинах и прорехах, залатанный асфальтной крошкой, а местами ; и вовсе досками. Лавочки, грушевидные фонари. Флигель, где некогда располагались билетные кассы; в окошке ; картонка, «закрыто на обед». Следом трансформаторная будка, обклеенная объявлениями разного сорта. Разбитый семафор, и часы на столбе. Только рельсы блестят каким-то неестественным светом. А вдалеке лохматая, грязно-рыжая собака терзает мёртвую сороку, вытягивая из белого живота алые нити.
И на рельсы вышел человек.
Он был молод и молодо выглядел; но его смуглое лицо с выпуклым лбом, глубоко посаженными глазами и горбинкой на переносице портили отметины долгой болезни, когда-то перенесённой им. На нём были надеты тёмно-синяя, отороченная мехом куртка и джинсы. Вдобавок, горло было туго перемотано шарфом. По-видимому, ему и этого не хватало: он подносил к губам покрасневшие ладони и заметно мёрз.
Человек пошёл вдоль рельсов, пиная носком ботинка железнодорожный щебень. Собака увидела его и заворчала, но всё же дала дорогу, отойдя в сторону с добычей в зубах. Человек не обратил на неё внимания и поднялся на перрон. Задул ветер, и он дотянул шарф до носа. Его заботила только одна, серьёзная и неразрешимая проблема. У него не было билета, и он не знал, где его взять. А если билета нет, значит ; на поезд его не пустят. Он постучал в окошко, хоть и увидел, что «закрыто на обед». Придётся мёрзнуть до конца обеда, и не лишним будет пообедать самому ; подумал он и огляделся. Привычных ему палаток с вокзальной выпечкой здесь не было. Человек отошёл от касс, изредка посматривая на окошко, и стал бесцельно бродить по платформе. Наступил в глубокую лужу и отпрыгнул, почувствовав, как холод полился в ботинок. Просушить теперь негде. Хорошо, что есть хотя бы навес, где можно спрятаться от дождя и спокойно подождать поезда. Он ускорил шаг. На лавке, под навесом, сидел кто-то.
На нём было добротное, тяжёлое пальто с поднятым воротником, которое он носил не застёгнутым. Из-под пальто виднелись голубые, хорошего кроя жилетка и брюки, а на шее ; необычно большой фиолетовый галстук. Незнакомец то и дело сморкался, отчего постоянно спрыгивали на нос его золотые очки, со стёртой позолотой на переносице. Весь образ непоправимо убивали раздавленные туфли с сантиметровым слоем грязи на подошвах и мокрыми листьями, приклеившимися к каблукам. Услышав возле себя шаги, он убрал платок и радостно подскочил:
- Наконец-то! Аркаша, я мёрзну тут целый час... - и осёкся.
- Я не Аркаша, я Серж. ; Почему-то смущённо ответил первый, отряхивая капли с мехового воротника.
«Галстук» смутился не менее и, пристыженный своей ошибкой, даже не извинился. Он отвернулся и сел, предоставив Сержу смотреть на свою спину. Спина была сутулая, узкая; левое плечо заметно возвышалось над правым. Серж обошёл незнакомца и уже хотел сесть, но тот на беду снова начал сморкаться. На его пальце искрилось кольцо, слишком блестящее, чтобы быть настоящим.
Спросить или не спросить? - думал Серж, и чем дольше думал, тем сильнее им овладевали стеснение и нерешительность. У такого-то человека, наверное, должен быть... А может...
- Извините, у Вас есть билет? - выпалил он как-то громко, неожиданно даже для себя.
Незнакомец вздрогнул и посмотрел на него поверх очков. Что-то пронеслось в этом взгляде и смолкло. Серж вдруг запросто сел рядом с ним, но он не отвечал и едва удерживался, чтобы не выпалить в ответ: а у Вас?
Ни у того, ни у другого, билета не было. И каждый почему-то боялся в этом признаться. Так бы они и сидели молча, если бы на платформу откуда-то снизу не вылез третий. Бородатый, грузный старик в сигнальном жилете, с густыми бровями и иссиня-черными ногтями. Распрямившись, он по-шахтёрски выкашлялся и пробасил:
- Поезда ждём?
Серж кивнул.
- А хрен нам! Не будет ничё сегодня.
- Почему?
- Да не поедет он сейчас. Хотя, почём его шкура ; может быть, и поедет... Короче, вряд ли, а так я не знаю.
- Тогда зачем говорите? ; Не выдержал «Галстук».
- Я тут работаю монтёром. Или не тут... Вроде похоже, а вроде и нет. Мне самому ехать пора, смена моя закончилась.
Он опять зашёлся кашлем и уселся между ними, широко расставив ноги. Серж спросил, пользуясь случаем:
- Где я могу купить билет?
- Вон там. - Старик обрадованно махнул рукой в сторону флигеля.
- Там нет никого.
- Ну а я-то причём? - Виновато осунулся он. - Мы вчера маленько отметили. Конец трудовой недели.
И путеец доверительно приблизил своё лицо к лицу собеседника, обильно дыхнув на него кислятиной. По дрожи, пробежавшей по губам Сержа, он мгновенно это понял и испуганно отстранился. Собака, по всей видимости, закончившая со своей поживой, наблюдала за ними издали.
- У, сучка! - Неизвестно за что погрозил ей старик железнодорожным кулачищем.
Задетый видимым отвращением Сержа, и желая как-то поддержать уронённое достоинство, старик развернул свою тушу в другую сторону.
- А Вас как зовут?
- Владислав Венедиктович.
Сложное имя монтёр не смог переварить сразу.
- А едем куда?
- По делам. Кое с кем встретиться.
- С кем?
- Не с Вами! - Раздражённо пресёк тот, демонстративно поднявшись.
- Ну, это ты зря! - Напружинил жилы старик и привстал, мгновенно оказавшись выше. Но так и остался стоять.
По полустанку шли двое: выбритый до глянца мужчина, в надушенном мундире с крупной звездой на погонах; и...
Женщина в белой тоге с золотым поясом.
Она ступала гладко и не спеша, плавно огибая лужи. Майор в своих свинцовых берцах молодцевато шагал по воде, каждым ударом поднимая вихрь брызг. Но брызги не касались её тоги.
Волосы женщины обрамлял тонкий обруч ; множество переплетённых серебряных нитей. Её лицо казалось абсолютно простым и безыскусным, но при этом являло собой Олимп совершенства. И когда она подошла, случилась перемена во всех прочих лицах. Старик утих, Серж почему-то вскочил. Владислав Венедиктович перестал сморкаться.
Она оглядела их, подняла прозрачную руку с тонким контуром вен, и тихо сказала:
- У меня есть билет.
Оцепенение спало.
- Один.
***
Рассказчик сбился - видимо, выдохся. Медосмотр должен был завершиться около сорока минут назад; и сам Семёнов, наверное, за это время успел бы не только добраться до дома, но и спокойно поужинать.
- Вам пора отдохнуть. - Мягко заметил он, когда понял, что энергия больного полностью иссякла.
- Да. Да, я пойду. - Легко согласился тот, сделал несколько шагов и вдруг обернулся, едва шевеля губами. - Это было чистилище!
- Но Вы ведь живы. - Возразил Семёнов.
- Я жив потому, что меня отправили обратно...
- Значит, Ваше возвращение к жизни - святое чудо. Вы должны благодарить Бога, а не роптать.
- Я не ропщу, мне просто больно. Остальных Он не отпустил.
- Сейчас Вы этого знать не можете... - Быстро начал Семёнов, и тотчас же пожалел.
- Нет, нет, нет! Вы совсем не понимаете! - Отчаянно вскрикнул юноша, но вспышка оказалась кратковременной. - Я пойду.
Интерн заторопился было к нему, однако он попросил не сопровождать себя. Семёнов кивнул. У выхода юноша задержался перед иконкой Вседержителя, висевшей над дверью. С торжественным лицом молча перекрестился, поклонился и вышел. Кудрявый снова двинулся за ним, и больше он не протестовал.
Семёнов зажёг свет - впотьмах он слабо видел; к тому же, был слишком велик риск опрокинуться спящим прямо на стол. Перед ним лежала амбулаторная карта девятнадцатилетнего студента РГГУ Серго Цвергешвили, избитого группой неизвестных, пережившего клиническую смерть и кому.
И направленного на реабилитацию к нему - доктору Алексею Семёнову.
Вернулся напарник. Стал заваривать чай.
- Что делать с ним будем, Алексей Андреевич?
- Лечить. Как всех.
- Вам сахару сколько ложек? - Семёнов показал два пальца. - Сколько времени-то прошло?
- С тех пор, как он у нас?
- Как он вышел из комы.
Семёнов вновь пролистнул карту.
- Вышел, да не весь! На первой неделе ноября его привезли. И целый месяц на аппаратах. - Семёнов прицокнул языком.
- Думаете, не восстановится?
- Думаю, что если и восстановится, нам спасибо не скажет.
Он встал, спрятал карту в ящик стола и пошёл одеваться.
- Ему бы книги писать. - Отхлебнул из кружки парень. -  Рассказывает - заслушаешься.
- Так он, наверное, и писал. РГГУ-шник.
- Зря его Вам отдали.
Семёнов удивлённо посмотрел на него.
- Почему?
- Впечатлительный он, а не больной. Ну верит, что был в чистилище - ещё бы! Человек столько всего пережил! От чего Вы хотите его лечить, от религии?
- Не путай галлюцинации с религией.
- А может, это признак гениальности? Кто-то из великих вообще говорил, что ему Бог на ухо диктует.
Парень был эрудит - для заштатной-то больницы. Семёнов всё более раздражался.
- Мало ли, что он ему надиктует? Вернее, что ему послышится? Может, он выйдет отсюда и прирежет кого-нибудь!..
- Если так, то зачем Вы икону повесили?
Семёнов оглянулся на дверь.
- Да это не я.
- Как же не Вы, когда я видел? Вы при мне её и вешали, я Вам ещё и табуретку держал.
Семёнов заскрежетал зубами. Правда, было. Иконка эта была привезена его женой из какого-то поволжского монастыря, и будто бы выписана неким слепым монахом-художником. Был ли монах слепым, когда писал икону, или ослеп уже потом - Семёнов не помнил, да и мало верил в эту историю. После смерти жены указующий перст Пантократора стал вгонять доктора в меланхолию; и, поначалу крепившись, однажды он отнёс икону в больницу.
- Это успокаивает.
- Вас?
Семёнову стоило больших усилий совладать с собой.
- Пациентов. ; Буркнул он. - Я пошёл домой.
Чай он пить не остался, застегнулся и вышел.
- До завтра, Алексей Андреевич.
- Завтра можешь взять отгул. Если не возражаешь.
Интерн, понятное дело, не возражал.

Семёнов спустился с крыльца и засеменил по обледенелой дорожке. Было темно, вьюжно и скользко, и у Семёнова немедленно замёрзли ноги. У него всегда мёрзли ноги - быстро остывала кровь, такая особенность организма.
Семёнову было досадно опозориться перед практикантом. Почему именно на его шею свалили этого юнца? Он невоздержан и не умеет спорить, он вряд ли когда-нибудь станет хорошим врачом. Врач - это не плакальщица, а воин. А я не теоретик, - ворчал про себя Семёнов - мне оруженосец не нужен.
Сомнений оруженосца по поводу Цвергешвили доктор не разделял. Он знал, что если чистилище и есть, то выглядит оно по-другому. Ему, например, представлялся ажурный готический зал - наподобие внутренности соборов, которые он видел в Севилье, Реймсе и Кёльне. Или другой вариант - бесконечная пустошь с графики Гюстава Доре. Но какая станция, какие поезда?..
Высоко поднимая ноги, Семёнов кое-как проломился через сугробы к остановке. Тут ему повезло: автобус как раз заворачивал. Впрочем, салон не отапливался, и внутри было почти так же холодно, как и снаружи. Семёнов облюбовал самое дальнее место и забился в угол, украдкой растирая голени.
Отношения с дочерью у доктора Семёнова были обычные. Может быть, даже хорошие. Ей было тринадцать лет, и отец знал о ней ровно столько, сколько можно знать о тринадцатилетней девочке вообще. Психология ребёнка проста, а Семёнов владел ей досконально. А дальше психологии, как правило, не забирался. Он был осведомлён обо всех опасностях её возраста, умело и шутя вытягивал из неё всё, что она пыталась утаить, и никогда не позволял ей с собой поссориться. Он знал, что говорить можно, а что нельзя; что будет иметь безоговорочное воздействие, а что останется пустым звуком. Девочка поступала так, как хотел папа, всерьёз думая, что её действия абсолютно самостоятельны. Более того - полагая, что она бунтует против него. В голове доктора непрерывно работал счётчик.
Никто не умел разговаривать с ребёнком так, как это делал Алексей Андреевич. Так было всегда. Но лишь в том случае, если он мог с ней поговорить.
Сегодня доктор Семёнов не застал свою дочь дома. Сначала он долго ждал. Потом стал звонить.
А потом оказалось, что он не знает, что делать.
***
Старик отчаянно хрипел, катаясь по земле в попытках сорвать со своего горла волосатую руку майора. А майор, раздавленный тушей железнодорожника, извивался под ним, одной рукой защищаясь от богатырских ударов, а второй продолжая сжимать толстую жилистую шею. Старик молотил кулачищами перед собой, не глядя и ни разу не попав - только разбив в кровь костяшки. Серж безуспешно пытался оттащить одного от другого. Монтёр взбрыкнул, и с его ноги в лицо Сержу прилетел грязный сапог. Женщина в белом заплакала.
Майор увидел её, закатив глаза, и на миг выпустил бороду противника. Тот лихо, по-медвежьи загрёб военного под себя и принялся вколачивать в его череп кулаки, точно гвозди. Женщина бросилась между ними, замахала руками возле глаз путейца. Он растерялся, потерял равновесие и слез с распростёртого тела. Майор поднялся и, качнувшись, шагнул к нему.
- Слышь, тебе мало, что ли? - Взвизгнул сильно хромающий старик.
- Убью!..
- Ну пардон, пардон!
Остальные наблюдали, не вмешиваясь и молча обступив их. Пару минут назад железнодорожник первым набросился на майора, уцепившись за то, что он побрезговал его папиросой. «Галстук», Владислав Венедиктович, заговорил первым.
- Итак, где Вы раздобыли билет? - Обратился он к женщине.
- Это мой. - С улыбкой ответила она.
- А давайте я выкуплю его у Вас? Мне срочно нужно ехать, а Вы купите новый, когда откроется касса.
Она задумалась и вдруг сказала:
- Не нужно. Я могу отдать Вам его просто так.
Замялись все, даже сам Владислав Венедиктович. Женщина поспешно объявила:
- Я ещё не решила, поеду или нет.
Делец опомнился и подскочил к ней, но майор оказался быстрей:
- Погоди! Ты же обещала его мне!..
- Мне всё равно, кому он достанется.
- Тогда давай сюда. - Вмешался старик. - В конце концов, это моя станция.
- Ну и что? Я первым ей предложил! - Закричал «Галстук».
Майор настойчиво заслонил ему дорогу.
- А мне она сама пообещала. И меня давно заждались в части!
- А меня дома. Жена! - С вызовом пробасил монтёр.
- Это у Вас-то жена? ; Искренно удивился Владислав Венедиктович.
Старик, наверное, и теперь устроил бы побоище - тем более, что финансист не выглядел грозным соперником - но присутствие маленькой фигурки в белом его удержало.
- А Вы почему молчите? - Вдруг обратилась она к Сержу.
- Я тоже не определился, стоит ли мне уезжать. - Тихо признался он.
- Правда? - Обрадовалась женщина.
Серж смутился.
- Вы куда собираетесь?
- Не знаю. Меня никто не любил, и я очень хотела уехать. И взяла билет сама - чтобы сразу, без проволочек. Но теперь я очень-очень хочу вернуться.
Серж вдруг изумился, насколько она молода. Наверно, едва постарше его. А может быть -  намного, намного моложе... Серж почувствовал, как его кольнуло острое плечо майора.
- Ты же знаешь, как сильно мне надо! - Маячил он перед белой фигуркой. - Я только что из больницы, меня в части ждут!
- Сачковал, начальник? - Усмехнулся монтёр.
- Я ранен при служебном подвиге! Я задержал вооружённого дезертира!
- Триумфатор может и опоздать. - Неколебимо стоял на своём Владислав Венедиктович.
- А тебе самому-то куда, парень?
- Не важно. - И он снова повернулся к женщине. - Подумайте, я заплачу. Больше, чем они.
Старик всё-таки разъярился.
- Чего заладил, буржуй? Я и сам заплатить могу - не задаром клянчу.
- Чем? Пуговицами? - Пришёл в ответную ярость финансист. - Крышками от пива? Ты всё, что вчера получил, вчера же и пропил!
- Врешь!
- Ну так выкладывай!
Старик машинально пошарил в карманах.
- А ну вас! Не поеду, останусь здесь. Халтурка найдется - может, и пропил, да всё верну! А жене сейчас позвоню. Где тут телефон?
- Твоя станция, тебе лучше знать.
- Есть возле кассы. - Ответила женщина. - Только он не работает.
- Монетку съест и заработает. Где, говорите?
Женщина повела его к телефону. Остальные провожали их взглядом, пока те не свернули за угол.
- Пусть проваливает. - Проворчал майор.
- Ну нет! Если ехать, то всем. И если не ехать - тоже.  - Неожиданно сказал Серж.
- Почему?
- Не знаю. Так спокойнее.
Издалека раздался тоненький крик. Серж первым сорвался с места.
Старый путеец, зажав женщине рот своей широкой ладонью, пытался выцарапать билет у нее из пальцев. Серж с разгона пихнул старика так, что он едва не полетел на рельсы.
- Карманник! - Воскликнул Владислав Венедиктович.
- Сволочь. - Процедил майор.
- Кто это здесь сволочь?! - Заорал старик, брызгая жёлтой слюной. Но протяжный гудок заглушил его рёв.
Вдали - из-за тонкого леса, из-за горизонта, из ниоткуда - вынырнул поезд. Лицо Владислава Венедиктовича вытянулось в овал. Монтёр заметался по платформе. Майор побледнел и быстрым шагом подошёл к женщине. Набрав в грудь воздуха, что-то тихо сказал ей. Она ответила, и он внезапно схватил её за волосы. Началось.
Владислав Венедиктович набросился на него сзади и неумело схватил за шею. Майор саданул ему локтем, и он обмяк, осел с распахнутым ртом. Золотые очки с алюминиевым стуком шлёпнулись на асфальт. Старик прыгнул на майора, попутно лягнув каблуком в лицо Владислава Венедиктовича.
Поезд сокращал расстояние. Но он не сбавлял скорость. Никто, кроме Сержа, не понял этого. И точно какая-то новая, только сейчас открытая жилка забилась в нём. Забилась вспять - иначе, чем остальные. Серж взял разбег и спрыгнул на пути.
Земля дрожала. У Сержа закружилась голова. Он попробовал найти опору, споткнулся о шпалу и упал. Поднял голову и увидел - с неземным воем, остановив на нём ярко-жёлтые глазищи, к нему мчался пятисоттонный состав. Ему осталось покрыть около ста метров. Зрачки Сержа заполнили радужку. Он сжал веки и увидел перед собой только малиново-красную пелену.
Гудок стих. Серж ждал. Левиафан должен был настигнуть его несколько секунд назад. Открыть глаза было страшно: вдруг в этот же миг невидимая сила подбросит его вверх и разорвёт на ошмётки. Серж услышал голоса и сделал над собой усилие. Ему в лицо дышала железная морда поезда. Все четверо сверху смотрели на него, не веря, что он до сих пор жив.
Первым в вагон кинулся Владислав Венедиктович. За ним, обгоняя друг друга, неслись путеец и майор. Белая фигурка наклонилась, подала Сержу свою маленькую ручку. Серж вскочил на перрон и встал рядом с ней. Поезд ожил и двинулся по свободным рельсам. Скоро он исчез вдалеке. А на платформе по-прежнему стояли двое.
Она снова протянула ему руку - между указательным и большим был крепко зажат её билет. Он взялся за шероховатый край. И они одновременно дёрнули на себя.
Два кусочка бумаги упали на рельсы. А они шли, вместе, рядом - назад, домой.
***
Цвергешвили закончил. В уголках его глаз застыли шарики слёз. А в глазах Семёнова застыло напряжение и разбитость. С полторы минуты длилось молчание; Семёнов следил за мухой, ползающей по столу. Вдруг он очнулся и резко поднялся, улыбнувшись Серго.
В эти четыре дня он улыбался всем и непрерывно. Эту улыбку можно было принять за что угодно: насмешку, досаду, сочувствие, надменность и, наконец, скорбь. Она была неподвижной, как марлевая повязка на лицо; и тем жутче казался контраст между улыбкой Семёнова и его измождёнными глазами. Однако прошлым вечером, когда все разошлись и больница затихла, уборщица видела, как Семёнов плакал. И тоже с улыбкой - но с такой дикой, что она поспешно отскочила от двери.
В больнице Семёнов никому ни о чём не сказал. Во-первых, пока нечего было рассказывать. А во-вторых, он не хотел их вмешательства, боялся их сплетен и ненавидел жалость. Все эти дни Семёнов действительно не находил себе места, но держался и не показывал виду. Ты свою миссию провалил, - говорил себе доктор - теперь хоть другим не мешай. И другие, его друзья и знакомые, быстро принялись за дело. Если в разгар рабочего дня Семёнову звонили, он тут же бросал всё и уезжал, с улыбкой извиняясь перед главврачом. Поиски быстро утомили его, и в душе он хотел только одного.
Скорей бы это закончилось. Как-нибудь.
Но сейчас ему больше всего хотелось, чтобы Серго Цвергешвили, душевнобольной возвращенец с того света, покинул его приёмную. Просто исчез.
И Семёнов поднялся, улыбнувшись ему. А Серго улыбнулся в ответ, растянув свои синеватые губы. Речь пресеклась в горле доктора. Он не мог выносить этой улыбки.
- Вы можете идти отдыхать. - Ласково сказал он и отвернулся, зная, что так делать нельзя.
Семёнов принялся бесцельно ворошить бумажки. Цвергешвили за его спиной встал. Но шагов не последовало.
- У Вас есть ещё жалобы?
Семёнов почувствовал, что если студент сейчас же не уберётся, то он ударит его с разворота.
- Вас что-то беспокоит? - Не выдержал он и обернулся.
Цвергешвили в приёмной не было. Семёнов остался один. Он выдохнул и упал в кресло. Виски болели нестерпимо. Он стал заполнять документ.
Страдает навязчивой манией... галлюцинациями... Шизотипическое расстройство личности. - Семёнов протёр глаза и отбросил ручку. Хорошо ещё, что интерн и вправду остался дома.
Чем-нибудь нужно было отвлечься. В голову опять закралась мысль, которую он давно прогонял. Теперь же уцепился за неё - из злобы. Поднял картотеку, электронную базу. И нашёл...
Девушка, двадцати двух лет. Попытка самоубийства - отравление. Случай был практически безнадёжный. Она пришла в себя... с улыбкой на лице. Родственники назвали это чудом. Семёнов не верил в чудеса. Под описание Серго она не подходила, да и по возрасту - тоже.
Доктор вспомнил, что знает и про майора: в газетах писали, что некий изверг-командир, чьи зверства стали притчей во языцех, был убит замученным им солдатом.
И тут Семёнову снова позвонили. Вздрогнув, он хлопнул телефоном об ухо. Ничего не говорил, только слушал. Собрался немедленно, но без суеты.
Каждый раз, выезжая по новому звонку - а звонков за четыре дня было немало - с надеждой или страхом гадая, она или не она; в подкорке Семёнов знал безошибочно: не она. И оттого-то, что он всё-всё про свою дочь знал, ему теперь и было страшно. Какое-то громадное, неизвестное пространство вдруг открылось Семёнову - как если бы небо внезапно исчезло, и перед его глазами возник бесконечный и многоярусный космос. Только это пространство всегда жило рядом с ним бок о бок, развивалось, разрасталось - и вот, наконец, разрослось.
Семёнов чувствовал себя потерявшимся. Он шёл и заметил, что стал внимательней к мелочам, стал запоминать детали. Вмерзшее в лёд перо. Забытая на скамейке шляпа. Бежит собака - грязная, рыжая. Дома, цифры, буквы - и вот он, нужный. Семёнов остановился, и лишь теперь ему стало ясно, куда его вызвали. Напротив был морг.
Что-то кольнуло, что-то дёрнулось и сильнее забилось, а что-то сказало: там ; не она. Сказало так же уверенно и безапелляционно, как вчера и позавчера - и Семёнов уверовал в своё предчувствие. Расслабленный, он поднялся на крыльцо, обстучал от снега сапоги и вошёл внутрь. Его бросились встречать двое знакомых в одноразовых халатах. Он пожал руки каждому. Открылась дверца регистратуры, и вышел человек - приземистый, весь в голубом и в медицинской маске. Семёнов достал документы. Санитар спустил маску, обнажив мясистое лицо, и попросил Семёнова идти за собой. И Семёнов пошёл по кафельному коридору, освещённому светодиодными лампами. Это сочетание - белый с голубым - резануло его по глазам.
Стало холодно. Первым шёл санитар, за ним - Семёнов, а следом два его спутника. Внезапно проводник исчез, нырнув за шуршащую шторку. Задумавшийся Семёнов резко затормозил. Двое за его спиной вздохнули.
На блестящем столе лежало что-то, укрытое белой простынью. Работник стоял у изголовья.
- Вы готовы?
Семёнов кивнул. Санитар аккуратно, двумя пальцами, сдёрнул простынь.
Это было гладкое маленькое лицо с ровным лбом, спокойными скулами и бледными веками. В луче голубого света оно казалось покрытым тонким слоем инея.
Двое сзади перекрестились; один положил руку на плечо Семёнову. А Семёнов сказал:
- Не она.

Он вышел из морга и побрёл к вокзалу. Было темно, и сыпал мокрый снег. Пара влажных хлопьев угодили Семёнову за шиворот, уколов его голую шею. Он раскрыл зонт. Надо домой. - Подумал он. - Вдруг она уже дома? Поздно, я не успею на электричку... Семёнов ускорил шаги, но быстро вернулся к прежнему темпу. Не было видно ни одного фонаря - должно быть, не работали из-за непогоды. Даже вокзал стоял тёмным. Семёнов купил билет.
Он купил билет и поплёлся к своей платформе - напрямик, через пути. Опять задумался, споткнулся в темноте о переплетение рельсов и растянулся во всю длину. Так, что дух захватило. Кое-как сел, потирая ушибленное бедро; принялся шарить по земле руками. И вдруг услышал что-то вдалеке.
Сквозь темноту, сквозь молочную кашу метели, ему светили два ярко-жёлтых глаза. Семёнов встал. Они зацепили его: в них было нечто нездешнее, как показалось ему. Нездешнее, нездешнее... Он заколебался: уйти с путей или немного понаблюдать. Издалека донёсся гудок, и глаза - доктор мог в этом поклясться ; мигнули ему. Опаздывать было некуда: его платформа пуста. Семёнов решил остаться.
Из снежной каши показался поезд. Он бежал, высвечивая прожекторами падающий снег, бежал бесшумно и легко, как увлечённый охотой хищник. Семёнов забыл обо всём. Ещё чуть-чуть. - Пришептывал он. - Секундочка, и я ухожу.
Завороженный, он глядел, как переливается в лунном свете могучее стальное тело; как играют его мускулы; как тают снежинки, соприкоснувшись с горячими рельсами. Рельсы начали дрожать у него под ногами. Доктор вспомнил Серго и о чём-то подумал, но сразу забыл. Все мысли гасли на фоне того, что он видел перед собой. Возможно, это ; главная загадка человечества, и он, Семёнов, стоит у её исхода. На всякий случай он сделал маленький шажок в сторону - чтобы успеть.
И вдруг он увидел человека. Напротив него, между ним и поездом, стоял кто-то белый, прозрачный. Но Семёнов не удивился: казалось, эта фигура с самого начала была здесь, молча наблюдая за ним. Обернись! - Хотелось крикнуть Семёнову - Посмотри, как это красиво!..
Человек не обернулся. Он шагнул к Семёнову, и доктор разглядел его лицо. Оно было прекрасно - прекраснее всех лиц на свете. Семёнов растерялся. Ему почудилось, что он уже видел этот лик - но никак не мог вспомнить, где. С усилием оторвав взгляд, доктор прикинул время. Хотел сделать ещё шажок, но передумал: успею.
Человек приблизился к нему и что-то прошептал. Семёнов не расслышал и забыл. Человек повторил, не возвышая голоса - но как будто громче. Он просит, чтобы я отошёл, - подумал доктор - но зачем? Я успею!
И он не сдвинулся с места. Рельсы дрожали. Человек молча протянул ему руку. Его глаза смотрели на Семёнова мягко и ласково.
Семёнов не пошевелился.
Человек ждал. Его ладонь, протянутая Семёнову, трепетала в воздухе. Какая-то неодолимая сила потянула доктора к этой руке; но другая, столь же могучая, воспротивилась ей. Семёнов не доверял ему, не узнавал его. Ласка в глазах человека сменилась болью; и с каждой секундой, пока Семёнов медлил, его лицо всё сильней искажалось.
Его кожу вдруг изрезали складки. Волосы и короткая борода поседели и выцвели. Нос заострился, лоб заблестел. Губы потеряли цвет, а сморщенные руки - силу. И вот, уже старец смотрел на Семёнова с сожалением и тихим упрёком.
- Чего ты? - С улыбкой спросил у него Семёнов. - Взгляни, как красиво!
И поднял голову. За стеклом, близко-близко, мелькнуло покрытое инеем детское личико...
- Ты видел?!
Старец подошёл к нему вплотную и заглянул в глаза. Семёнов внезапно узнал его.
За одно мгновение он внезапно постиг главную загадку человечества. Небо исчезло, и он увидел бескрайний, многоярусный космос. И разгадал, как спасся от смерти Серго Цвергешвили. К студенту тоже пришёл этот человек.
Он всегда приходит ко всем. Но не все его узнают. Лишь в эту секунду Семёнов наконец-то узнал прекрасное лицо - лицо с иконы над дверью его приёмной. Лишь в эту секунду он впервые пожалел, что не последовал за Ним.
Машинист в кабине закричал от ужаса и закрыл глаза.                Секунда прошла.                И доктор Семёнов увиделся с Вечностью.