Глава 2 из романа Время пощёчин

               
   И был тот сад садом его юности, и росли в том саду золотые плоды счастья, радости и любви, и были в том саду и отец его, и матерь его, и сестра, и светлые воды времени текли мирно, ничем не омрачая дни его.

                Время действия ; конец 52 года.               
    Стол, стул, теплое свечение оранжевого абажура и pодные до разрыва в груди лица. Пока он отпирал входную дверь, шел по длинному  коридору, задевая чужие вешалки,  возможным  казался лишь один исход ; взорвать, разнести родной очаг вместе с тем кумиром, ко¬торому поклонялся и бесконечно верил. Но, когда повернулись и потянулись к нему, как два бледных цветка, лица сидя¬щих за столом, внезапная слабость размягчила ноги, сместила центр тяжести,  придавив Бориса к дверному косяку. Он заставил себя выпрямиться и шагнул им навстречу. Вещи, населявшие комнату, цветы на обоях, лицо мамы в рамке на пианино были за него и тоже надвинулись на тех двоих, с тревогой следивших за ним.
   ; Отец! Как ты мог это сделать? Как?
   ; Боря, ты что? Почему? ; Он не умеет лгать и деланное недоумение, красные пятна на лице прожигают Борису сердце и определяют: быть миру рухнувшим. Жгучая злоба наполняет душу.
   ; Не лги! Не смей лгать! Я все знаю. Как ты смог взять деньги?
   ; Ты, ты... Что ты себе позволяешь! ; Лицо отца, как в страшном сне, начина¬ет уменьшаться и делается  жалким и старым. Борис уже не может ни смотреть, ни кричать.
   ; Зачем ты это сделал? ; жалобно ле¬печет он, и слезы размывают  лица сидящих, предавших его и Дину.
   Его слабость укрепляет отца. Он вскакивает, раскидываясь, как паяц, нервно тряся головой, и кричит тонко, неестественно, срываясь.
   ; Мальчишка! Как ты смеешь судить отца! Не можешь, не смеешь, ; переходит на свист и, как бы сломавшись, падает на стул и прикрывает своими красивыми руками дергающееся лицо.
   Дыбится  потревоженный абажур, пестрят обои.
   ; Я так верил тебе, всегда, во всем! Так... Я убил бы всякого, кто посмел усомниться... Но теперь я не хочу тебя больше видеть, а за сестру расплачусь сам! Сколько он тебе дал? За женщин обычно платят больше, чем за предательство.
Удивительное дело, посеревшее лицо отца опять начинает уменьшаться и, кажется, сейчас исчезнет совсем. Но Борис  больше ничего не ощущает, даже  жалости, и тут хищной птицей налетела на него мачеха.
   ; Замолчи! Ах ты, щенок, что ты знаешь? Бог тебе еще воздаст за злые слова, сказанные отцу. Не смей! Это она, мерзавка, во всем виновата, она одна! - Елизавета Петровна бросается за ширму и вытаскивает оттуда полуголую Дину.
   Неожиданно Борису видится другой эпизод из  их спокойной, теперь далекой жизни: тоненькая девочка с лучезарным личиком пери из багдадских сказок, рядом золотистая голова мамы Лизы; они сосредоточенно, тихо переговариваясь, прилаживают на натянутое  полотнище старой ширмы огромные красные маки,  вырезанные ловкими руками мачехи.  Распущенные, непросохшие после ванны волосы Дины мешают ей, она все время откидывает их назад, пряди не слушаются, обе смеются.
    Это видение ; миг, сейчас щеки сестры пылают, в глазах приморо-женные испугом слезы;  яркие, как те маки, губы распухли, дрожат и кривятся. Бориса пронзает мысль, ведь  это совсем юное существо, моложе его почти на пять лет, уже познало то сладко-постыдное, что сам он еще не  испытал, но познало по чужой воле. Чувствуя, что не может больше видеть эти распахнутые, порочные глаза, Борис выскакивает в коридор  и летит на улицу.
    Дома тут же навалились на него. Добежав до скверика, машинально присел на скамейку, обхватив голову руками; в висках стучало, не хотелось  ни о чем думать, только бы тишина, уйти в никуда. Но желание мести обидчику  заставляет его вскочить, а затем дворами, переулками  на Садовую. Скоро лицо и волосы стали мокрыми, но он не обращал внимания. Ему казалось, что сам московский воздух, подсвеченный  светом фонарей,  пульсирует вместе с его сердцем, а прохожие, как всегда многочисленные в этот час,  двигаются, как будто нарочно,  навстречу Борису.
    Он так быстро добрался до нужного дома, что растерял¬ся, оказавшись у заветного места. Дом темной гро¬мадой закрывал вечернее небо, светился окнами,  вывесками  и был так же недоступен, как тот, к кому он шел.  Вот такой знакомый вход в метро, где всего несколько дней назад он терпеливо ждал вечно запаздывающую  Иришку. Привычно хлопают двери,   влюбленные,  устав от нетерпения,  оцепенели у колонн.
   Вереница дней разорвалась стремительно.  Не прошло  и месяца, как он полупьяный от легких прикосновений, яркого блеска  где-то, совсем рядом смеющихся глаз, гибких движений еще хрупких, но уже по-женски округлых бедер, бродил с Ириной в лесу под Звенигородом.  Потом ночью, на даче ее родителей, Борис так и не смог заснуть, смакуя  воспоминания о сладких мгновениях дня  и читая  в темноте  рождающиеся в душе  стихи.
        Милая!
        Подоконники окон твоих,
        В ночь распахнутых,
        Вымыты лунными слитками
        Ясного, чистого золота!
        Слышишь? Как вкрадчиво, тоненько
        Скрипка кого-то баюкает,
        Мягкими звуками кутает,
        Сердце зовущее,
        Сердце о сердце кричащее *
* Стихи С.А. Молчанова
    Все это было  из  прежней жизни, и неизвестно,  будет ли  связь между  прошлым и будущим. Еще позавчера, когда пропала Дина и он в страхе бегал, разыскивая ее, даже  вчера, когда он узнал о случившемся и увидел лицо сестры, залитое сле¬зами, мир еще стоял, но сегодня открылись под¬робности встречи отца с тем человеком  и  мир рухнул.
   Новый приступ злобы и отчаяния сделал зренеие острее и при¬бавил сообразительности ; подъезд с нужной квартирой как будто сам вырос перед ним. Он потянул дверь, вошел, почему-то ожидая мгновенной роковой встречи, но на площадке его неожиданно окликнул женский голос:
   ; Вы к кому?
   В углу столик, горит лампочка, и женщина в накинутом пальто с вязанием. Он машинально назвал знакомую фамилию.
   ; Начинающий, что ли? Литератор? ;  Она  поверх очков   подозрительно смотрела  на него.
   ; Начинающий, литератор, ; повторят он, толком не понимая вопроса.
   ; Квартиру знаешь? ; он кивнул, ; ну, иди. Десятый этаж, ; смягчилась она, наверное, от кричащей растерянности его фигуры, и он бросился к лестнице.
   ; Да стой ты! Лифт есть. Ну, ненормальные эти начинающие, ; женщина еще что-то кричала, но Борис, не слушая,  уже бежал  наверх.
   Вот и нужная квартира. Воздух как будто уплотнился и застрял в груди, не давая дышать. Массивная дверь с вделанной в нее мраморной табличкой почти с лапидарной надписью большими позолоченными буквами:
                ПЕТРЕНКО  АРКАДИЙ  ТИМОФЕЕВИЧ
                ЧЛЕН  СОЮЗА  СОВЕТСКИХ  ПИСАТЕЛЕЙ
    Вместо ручки ;  львиная голова с кольцом в клыках, как символ силы и могущества. Но кольцо слишком блестящее, и этот дешевый блеск восстанавливает в душе утерянное  равновесие. Он ;  бесчестный человек, совратитель малолетних,  и все, что связано с ним, должно быть низкопробным и по¬рочным. Сейчас главное ;  не вспоминать его стихов.
   Борис резко нажал кнопку звонка и почти сразу услышал шаги за дверью. Страх или злоба перехватили горло. Дверь от¬крылась.... На пороге стоял подросток, длинный, худой; нескладные руки  смешно торчали из рукавов  аккуратной курточки. Он смотрел на незнакомца простодушно-вопрошающе. Это было так неожиданно, что Борис опять растерялся.
  ; Вы к Аркадию Тимофеевичу? Проходите, пожалуйста, ; все это говорилось медленно, слова выговаривались с некоторым трудом, как будто  что-то  мешало поворачиваться языку. 
   Борис смог только молча кивнуть в ответ.
   ; Я сейчас позову его. ;  Странно приволакивая левую ногу, мальчик ушел, и уже где-то из недр квартиры донеслось  растянутое:
   ; Папа, к тебе пришли.
   Хлопнула дверь,  затем Борис услышал баритональный властный голос:
   ;Ко мне? Иду.
   А вот он и сам наплывает на Бориса, бережно неся  породистую голову, и  вальяжно лежит полный подбородок на бархатном воротнике богатой домашней кофты. И весь он уверенный,  уже утвердившийся на века, как в литературе, так и в учебниках. Едва удостоив побледневшего юношу беглым равнодушным взглядом, спросил:
    ; Вы от Сафронова? Принесли рассказ?
   Вихрь яростных, мстительных чувств толкает Бориса ему навстречу, и он почти выкрикивает:
   ; Я ; брат Дины.  ;  И сразу со злорадством чувствует, как там, в центре массивной фигуры, что-то колыхнулось.
   ; Аркадий, кто там? ; За спиной хозяина квартиры возникает худенькая женщина с такими же, как у мальчика, вопрошающими глазами.
   ; Это ко мне, ко мне. Мы сейчас уйдем, Ксюта, у меня дела. ;  Он ловко, без суеты оттесняет Бориса к двери; женщина стоит, все так же отрешен¬но глядя на них, а затем исчезает в глубине квартиры.
   ; Подождите меня, я сейчас, и мы обо всем потолкуем. ; Он мягко, но властно вытолкнул Бориса на лестничную площадку, а через десять минут, уже в пальто и в шляпе, тащил его вниз по лестнице.
   «Побоялся сесть со мною в лифт» ; мелькнуло у Бориса в голове.
Все так же фонари желтыми пропеллерами ввинчивались в темноту вечера. Слабые капли дождя или легкий снег охладили  горящие щеки. Борис с облегчением глотнул свежего воздуха, однако спутник продолжал тянуть его за собой, махал рукой, пытаясь остановить такси.
   ; Сейчас мы поедем с вами в одно уютное местечко и обо всем потолкуем.
 Зеленый огонек, подрагивающий в снежной дымке, вынырнул из-за угла, подплыл к ним, повинуясь взмаху властной руки, остановился,  и Борис, как маленький, послушно первым полез в папиросно-вонючую теплоту салона.
   Такси уже  мчалось по Садовой,  а Борис  все  собирался и собирался прервать это движение  ¬;   в машине,  за неподвижной спиной шофера говорить было невозможно. Хотелось просто остановить такси и, ничего не сказав, уйти в темноту, чтобы неопределенность  мучила его невозмутимого соседа. Вот они проезжают мимо знакомого каждым светящимся окошком поворота в их переулок; машина затормозила у светофора, пора выходить, но тут… Тут он увидел отца. В своем слишком длинном габардиновом пальто отец топтался на тротуаре, совсем рядом с их «победой», а затем, после переключения на зеленый, почти побежал, сгорбившись, смешно подпрыгивая, на другую сторону улицы, и Борис впервые осознал его старость, и  острая игла жалости кольнула сердце. Теперь он знал, что поедет, пойдет за этим человеком куда угодно, чтобы сказать, отомстить, может быть даже убить его.
    Машина, набирая скорость, летела по улице Горького, петляла где-то в Столешниковом и вдруг, резко затормозив, остановилась у освещенных, людных дверей, и уже бородатый швейцар впускал их и, наклонившись, почтительно приветствовал важную птицу, его спутника, а Бориса как будто и не заметил.
Под сводами небольшого зала, увитого муляжным виноградом,  колыхалось тягучее танго, и в такт ему в порхающем свете,  затуманенном табачным дымом, на свободном от столиков пространстве топталось десятка полтора танцующих пар. Приглушенный аккомпанементом музыки, плыл гул голосов.
   Борис еще не освоился с уютной теплотой ресторана, а его спутника уже заметили: спешил к нему некто в черном смокинге, и двое официантов с блестящими лацканами уже усаживали их за столик в  кабинке, отделенной от зала резной загородкой, увитой теми же «виноградными лозами». Официанты суетились около них, писатель что-то говорил подошедшему в черном, а  Борис, усмотрев в этой суете  необходимость временной передышки для его спутника, вновь обрел уверенность в себе. Он оторвал взгляд от сверкающих бокалов, что ловко протирал  толстый официант,  и заставил себя   посмотреть прямо в лицо человека напротив и больше уже не отводил глаз.
   Мощные надбровные дуги, бесконечно широкий лоб, крупный, но мягкий простоватый нос, однако эта простоватость лишь увеличивала силу, исходящую от писателя. Именно у такого, аляповато-красивого, сильного и сытого могло родиться вычурное: «рябиновые натюрморты в бирюзе небесной рамки», «факельное шествие сирени по лазоревой земле».  Что делает время! Непостижимо, как этот сегодняшний стареющий жуир мог писать в юности такие легкие, пронзительно нежные стихи? Значит, была любовь, настоящая, чистая.

       В лесу остывшем сырь и дрожь,
       Я брел вечерними полянами,
       Меня ласкал осенний дождь
       Своими пальцами стеклянными.
       Лист желтый
       К желтым травам ник
       Прозрачным янтарем гореть.
       Дождь лез ко мне за воротник,
       Как будто пальцы отогреть.
       Туман холодный,  как зола,
       С сырой земли вставал вокруг,
       А мне всего милей была
       Доверчивость
       Иззябших рук.
       Звенели медные листы,
       Шумели воды у камней,
       А мне казалось ; это ты,
       Уставши,
       Ластишься ко мне.

    Неужели это его стихотворение, совсем еще юного поэта, Борис нашел в заботливо сберегаемом отцом томике «Чтеца-декламатора» за  Бог знает какой год.

      Как разгадать загадку мироздания,
      Как мне понять, зачем цветут цветы,
      И девушки приходят на свидания,
      Неся по миру факел красоты.
      Зачем приливы и отливы,
      Сиянье звезд на небесах,
      Когда холодный  склеп могилы
      Навечно замурует нас.
      Единожды восстав из мрака,
      В небытие уходим мы опять,
      Лишь пригубив из чаши бытия,
      Дитя, подросток, юноша и вот уже седая голова.
      Но память общая, людская,
      Вобрав всю красоту земли,
      Заставит каждого, пусть  даже умирая,
      Сказать «спасибо», что пришли.

    Невероятно, но сидящий перед ним в юности тоже бредил поэтами  Серебряного века. Это его изящно-изломанное: «Сплетаясь кружевом тончайшим» ; перекличка с блоковским  «Балаганчиком».

        Сплетаясь кружевом тончайшим,
        Узор морозного стекла
        Играет отсветом ярчайшим
        И отсекает от меня
        Поэта гордый силуэт,
        Ту улицу, фонарь, аптеку,
        Где Коломбина и Пьеро
        В безумном вихре страшных плясок,
        В мелькании  плащей и масок,
        Влюбленным парам шлют привет,
        Не слыша отзвука в ответ.
        Где над картонной Коломбиной
        Среди упавших декораций,
        Под звуки жиденьких оваций
        Смеется хитрый Арлекин,
        И, безутешен и печален,
        Лежит поверженный Пьеро,
        Прорвав бумажное окно.

     Аркадий Тимофеевич снял очки, отложил меню и поднял на Бориса слишком большие для мужчины спокойные глаза, серые, с фиалковым отливом в свете лампы на ресторанном столике. Глаза поднялись, и слова, что набухали на губах Бориса, не обрели звучность.
    ; Ну что же, молодой человек. Впрочем, позвольте узнать ваше имя.
    ; Борис.
    ; Итак, Борис  Васильевич, ;  эта ложная манерность покоробила юношу, ;  давайте сначала выпьем, закусим, а потом побеседуем. Вы не откажетесь от рюмочки коньяка? Он здесь отменный.
    Ему не нужен был ответ ; оба знали, что Борис будет послушно есть, пить, делать все, что ласково, но властно попросит его визави. Борис смотрел на  руки писателя: пальцы не длинные, руки  без трепетных, мягких запястий,  наоборот, твердые и мускулистые, но красивые, как все в этом человеке; они привычно ловко  мяли белую булочку, делая  бутерброд, цепляли кусочек масла, накладывали икру, вызывающую аппетит маслянисто-черным блеском, разливали коньяк.
   ; Вот так, масла надо чуть-чуть, а икры как следует, не жалеть, а сверху лимо
нчиком его, родимчика, окропить,  и будет оно самое. Не стесняйтесь, перед серьезным разговором надо как следует подкрепиться.
   Борис, не в силах перебороть исходящую от его собеседника силу, подавляющую его волю, начал есть. Все было так вкусно, что он не мог удержаться,   в свое оправдание  лишь вспомнив, что ел только утром.  Коньяк обжег горло,  но  икра охладила, приятно засолонив язык. Борис опомнился, только когда опустела квадратная чашечка с помидорами, чуть приперченными теми же ловкими руками сластолюбца и чревоугодника напротив него. Только после того как  растаял последний кусочек пушистого хлеба,  он вдруг как бы   увидел себя  со стороны: в куцем пиджачке, сшитом мамой Лизой,  жадно пожирающего ресторанные деликатесы. Щеки его вспыхнули,  он порывисто вскочил,  опрокинув фужер с водой, и эта оплошность одновременно смутила и разозлила его  еще больше.
    ; Ничего, ничего, давайте я застелю салфетку. Что вы  разволновались? Садитесь, садитесь и не стесняйтесь, ради всего святого. Сейчас мы с вами полакомимся жульенчиком.  Ешьте, ешьте,  это надо употреблять пока горячее.
    И опять Борис послушно цеплял ложечкой что-то нежное, пахнувшее грибами, из маленького смешного железного горшочка с длинной ручкой, и только когда опустели оба металлических сосуда и состояние сытости отяжелило желудок, его опять с головой накрыла волна  стыда и он вскочил с гулко застучавшим сердцем.
   ; Ну что вы, право! Так и будете скакать после каждого блюда? ; не то  насмешка, не то раздражение было в  голосе писателя.
   Борис почувствовал, что тот, напротив, внимательно наблюдает за ним, ему даже померещилась сочувственная гримаска на лице классика. Он решительно отодвинул тарелку, готовясь уйти, но в эту минуту на пороге их кабинки появился кто-то квадратный, полупьяный, полез целоваться со  знаменитостью, поздравляя с новым  «эпохальным» романом, а Борис дурацким прыщом застыл у стола, не зная, сесть или уйти. Вдруг странная сонливость овладела им, он никак не мог понять, ; с чем  можно поздравлять этого ненавистного человека!  Слово «эпохальный» ; насмешливый панегирик окололитературному неудачнику!
  Бориса всегда поражала блеклость романов Петренко. Лишь самые ранние рассказы молодого литератора отличала свежесть и выразительность. Это была  эклектика в чистом виде, однако игривое наложение разных стилей придавало им  определенную прелесть.  Все остальное ; повторение, в лучшем случае Паустовского, в худшем ; самого Аркадия Тимофеевича. Особенно невыразителен и бесцветен был роман «Радость», ставший классикой послевоенной советской прозы. Его проходили в школе с обязательным заучиванием отрывка, где главный герой попадал на прием к товарищу Сталину. Последняя сцена была столь пронзительно фальшива, что у Бориса начинали пылать щеки, когда злополучный отрывок попадался на глаза.
   Наконец восхищенный почитатель исчез, но тут принесли горячее, и Борис сел, застеснявшись официанта.
   ; Вот за цыпленком табака мы с вами и побеседуем. Да вы не утруждайтесь, мой юный…  ; он помедлил, а затем, как показалось Борису, с иронией: ;  друг. Я знаю все, что вы собираетесь мне сказать: совратитель, развратный тип и прочее, прочее. Да у меня и в мыслях ничего такого не было, когда на Кропоткинской ваша сестра и моя племянница случайно оказались в моей  машине. Ничего не было и тогда, когда мы с Диной остались¬ вдвоем; я пригласил ее послушать музыку в мою берлогу, где я обычно работаю. Разве что коснуться губами юной кожи, свежих губок. Вы слишком молоды, еще не понимаете, что такое кожа юной девушки, поч¬ти ребенка. Это особый аромат, неповторимое ощущение прохладной теплоты, холодной стыдливости и одновременно внутреннего жара. Ваша сестра уже созрела: готовый брызнуть дурманящим соком бутон.  Это вообще нечто особенное! В моей мастерской произошло чудо ;  крошечная рюмочка коньяка, чашечка кофе, ; и заиграл,  раскрываясь, прекраснейший цветок, который сам потянулся ко мне, тяготясь своей наполненностью неиспитым соком. Тело девочки, а ласки женщины. Впрочем, то я вам говорю. Простите, но вы, наверное, еще не знаете, ¬что такое  женщина?  Просто ваша сестра созрела ; вот и все! Не я, так кто-нибудь другой. Вам это надо понять.
   Борис поймал себя на ожидании музыки слов, но ничего не было: его длинная дидактика отдавала пошлостью, банальностью, речь была эмоционально  тусклой, слова ; плоски, а главное ; все это  была ложь. Ложь, как его проза.  Петренко сделал паузу и выжидательно посмотрел на молодого человека.
   ; Видите, как бывает, Борис. Роковая случайность ; встреча в предвечернюю московскую слякоть с вашей сестрой, и за три дня я перезнакомился почти со всей вашей семьей. Я рад, что ваш отец оказался разумным человеком.
   ; Не смейте говорить подлости о моем отце! ; Голос Бориса срывается, и фраза заканчивается уже каким-то фальшивым фальцетом: ; Мой отец очень порядочный человек, не чета вам, не смейте трогать его!
   ; Молодость! Молодость! Максимализм! Непрощение грехов! Я совсем не хочу обидеть вашего отца, но грех совершился, а всякое дело надо улаживать мирно.
   Намек был столь явен, что Борис вскочил и неожиданно для само¬го себя схватил своего врага, да, да, врага, за отвороты пиджака так, что совсем рядом оказались огромные глаза, в которых  уже потух фиалковый отсвет,  они были спокойно  ленивы и тускло отражали свет.
   ; Ну, ну, мой юный друг! Вы опять слишком торопитесь. Милый юноша, Борис, поймите наконец, конечно, я виноват, что не сдержался, но что теперь делать? Я что мог... Конечно, я понимаю, деньги всего лишь деньги, но ваш отец понял и ...
   Осознал ли тот, напротив, что это было уже слишком? Они смотрели друг на друга, и Борис сам не понял, как случилось, что его рука отпустила лацкан пиджака и с силой врезалась в ухоженную твердую скулу.
   ; Зачем же драться! ; Изумление писателя было неподдельным, глаза округлились.
   ; Вы, инженер человеческих душ, даже не можете отличить драку от пощёчины. ; 
   Спазм перехватил горло, Борис задыхался, но он пересилил себя. ; Давным-давно вы продали не только  талант, но и душу, более, вы решили, что это закон жизни, ; все продается. Не поняли простую истину: всякая сделка с совестью наказуема. Вы наказаны потерей таланта, слышите ; таланта. К тому же  вы циник, циник из циников: какая подлость, споить чистую, неопытную девочку, сломать ее молодость, возможно, ее дальнейшую жизнь.
   Схватив салфетку, Борис обтер рот, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Все рвалось и рушилось, лопались, разлетались со звоном цветные витражи юношеских любовей, корчились в огне, тая, прекрасные грезы юных лет, а слова, сдавленные, вымученные, слетали с  губ.  День скорби по прежней жизни!

                Осколки грез в купели слез
                Я утопил,
                И круг от снов и новых слез
                Я очертил,
                Сломав пространство.

   Он повернулся, чтобы уйти.
   ; Но ваш отец согласился и с деньгами и с суммой...  – Конечно, выдающийся писатель, живой классик не мог не сказать этих слов.
   Борис почувствовал весь ужас, когда стреляют в упор.  Похолодели щеки, затылок, ресторанные звуки заглохли, за¬тем тишина взорвалась, и, ощущая лишь одно омерзение и почти животную злобу, он бросился на своего мучителя и вцепился  в него. В глазах вспыхивали  снопы искр,  но Борис весь сосредоточился на аляповатой заколке, придерживающей красивый галстук писателя, ; ему почему-то казалась, что  пока эта деталь  находится в поле  зрения, он сможет наказать того за все: за Дину, за отца, за мать, за свое сегодняшнее жалко-послушное подчинение, бессилие и унижение, но он уже  чувствовал, что его, как щенка,  отрывают от  врага. Цепляясь за него руками, ногами, он бил, царапал, кусал, пытался уничтожить того, кто еще пять минут  назад по-барски кормил его ужином. О, как   мучил Бориса стыд  за то, что он ел, пил, не мог удержаться, как последний подонок! И чем сильнее был стыд, тем яростнее была атака. Он даже не услышал, а скорее ощутил крик растерянности и страха, зазвенела разбитая посуда, упал стул, вокруг суетились официанты. Последнее, что он внезапно отчетливо увидел, была протянутая  рука милиционера. Она тянулась, чтобы оторвать его, забрать с собой, и, испугавшись, что не успеет уничтожить ненавистного, Борис с силой размахнулся и ударил во что-то блекло-розовое, ниже милицейской фуражки.
              --------------------ххххххххххххх----------------------

   Уголовное дело № 132 (дело передано в КГБ органами НКВД 20 мая 1953  г.)
Том 1, листы дела 10-12  октября 1952 года, из показаний дежурного милиционера Дергалина А.А.
   «…На место происшествия, в зал ресторана «А.........», меня вызвала официантка Сенькина Л.Н., которая сказала, что в зале ресторана  идет драка. Прибыв туда,  я обнаружил нарушение порядка в виде сорванной со стола скатерти, разбитой посуды и хулиганствующего Зотова Б.В. Он разорвал пиджак нашему известному писателю Петренко А.Т., оцарапал ему лицо, бил его и кричал, что он  - «продажный человек»...»

   Том 1, листы дела 13-14, октября  1952 года  из заявления потерпевшего Петренко А.Т.
   «...что касается моих взаимоотношений с семьей Зотовых, то это недавнее, кратковременное знакомство. Отношения у меня с членами этой семьи нормальные; в ресторане, куда я пригласил Зотова Б.В., мы слегка повздорили с ним. Причиной недоразумений являются некоторые расхождения во взглядах на ряд литературных произведений. Никаких претензий к Зотову Б.В. не имею, за разбитую посуду и беспорядок я внес необходимую сумму в кассу ресторана, квитанцию прилагаю».
   Том 1, листы дела 40-42, ноябрь 1952 года из допроса обвиняемого Зотова Б.В.
   «ВОПРОС: При каких обстоятельствах Вы познакомились с потерпевшим Петренко А.Т.?
   ОТВЕТ:  Я сам пришел к нему домой, чтобы показать один из моих рас-сказов.
   ВОПРОС:  Что послужило причиной вашей ссоры?
   ОТВЕТ: Я пришел к выводу, что знаменитый писатель, наш классик Петренко А.Т. ; продажный тип, слабый прозаик, продавший свой талант за чечевичную похлебку.
   ВОПРОС:  Как Вы сами   отметили, Петренко А.Т. ;- известный  советский писатель. На каком основании Вы обвиняете его в продажнос¬ти? Говорите, что его повесть «Радость», удостоенная Ста¬линской премии, лживое и ходульное произведение? Если Вы ругаете одно из лучших произведений нашей литературы, то как Вы вообще относитесь к ней....
   ОТВЕТ: Я считаю, что многие наши известные писатели продались за чечевичную похлебку…»

    Начальнику следственного изолятора Управления КГБ РСФСР Чижову В.Г.
«... Прошу оградить меня от посещений Петренко А.Т., а также моего отца Зотова Василия Евлампиевича. Кроме того, я заявляю, что утверждение моего отца, Зотова В.Е., о том, что драка в ресторане  произошла из-за моей сестры, якобы соблазненной Петренко А.Т., не имеет под собой оснований, а мой отец так заявляет, чтобы помочь мне. Я утверждаю, что морду Петренко А.Т., известному советскому писателю, я набил или, во всяком случае, расцарапал за его ничтожество как прозаика, лжеца и вообще малопорядочного человека. Что касается до моего отношения к советской литературе, то после некоторых размышлений я пришел к выводу, что многие наши произведения ходульны и лживы, как предельно лжива в романе Петренко А.Т. «Радость» сцена встречи героя с товарищем Сталиным.
               
                Зотов Б.В.»


    Предварительное заключение по делу  студента Зотова Б.В.
    Москва 10 июня 1953 года.
Проанализировав все материалы по делу Зотова Б.В., обозрев в судебном заседании показания всех свидетелей и, главным образом, показания подсудимого, суд считает, что все заявления Зотова Б.В. являются антисоветскими, так как содержат клеветнические измышления, порочащие нашу советскую литературу и, как следствие, государственный и общественный строй СССР. Кроме того, Зотовым была предпринята попытка нападения на следователя Шпакова И.Д. во время проведения допроса по делу…

                из романа "Время пощёчин"