Клуб За... -2. Гл. 8

Политическое закулисье.

А ведь как всё отлично начиналось, и совсем не так как сейчас для этого лорда вышло, в этот столь представительный вечер. А представительным он был не только за то, что сегодня была назначена премьера спектакля новомодного режиссёра, а потому что сегодня здесь, на представлении, присутствовали все, в том числе и взбитые (это те, кто не оправдал возложенных на него надежд) сливки общества. Как со стороны сцены, где в роли королей и другой знати блистали всё больше звёзды первых актёрских величин, так и со стороны изнанки сцены, зрительского зала, который своим вниманием почтила королевская семья.
И глядя на всё это благородство кровей и камней на шеях принцесс и другого около дворового сословья, в голову лезет насущный вопрос. А, каким-таким образом, здесь в театре, под одним театральным куполом и практически в одном помещении с королевской семьёй, смогли оказаться люди достойные лишь одного звания, люди без благородного роду и звания? Да уж, бывает же такое. Одно можно сказать, метастазы демократии и сюда просочили свои болезнетворные щупальца.
Но это всё необходимая дань времени и её отражению, политике, без которой ни одна здравствующая и ещё находящаяся при государственных делах королевская семья, полноценно существовать не может. Что же касается внутрисемейных, политических соображений, то тут всё по-прежнему, в соответствие с тем, что завещали деды, а в данном случае, уместнее будет сказать, что завещали своим наследникам, по каким-то странным обстоятельствам, в основном царствующие бабки. И как была королевская семья олицетворением государственной власти, так она и не спешила изменять этот свой привилегированный статус, даже несмотря на стремление некоторых оппозиционных, ясно, что не благородного сословия лиц, оспорить эту ситуацию, ссылаясь на какие-то необычные веяния времени и дефицит бюджета государства на поддержание самого святого, его основы, королевской семьи.
И понятно, что эти оппозиционные лица, все с рыльцем в пушку, а им хочется быть с рыцарским орденом на груди и в рыцарском звании, из-за чего они таким дефективным способом и стараются пробить себе путь ко двору Её величества. И, пожалуй, этим оппозиционерам ещё повезло, что они не так глупы и используют в своих аргументациях две заведомо противоречивые вещи, – веяние времени и дефицит бюджета, – где первое своими порывами ветра не даёт разгореться огню возмущения за второе, такое их еретическое святотатство, с этим их желанием позариться на святое, государственный бюджет на содержание королевской семьи. А она по праву своего многовекового нахождения на троне, то есть на острие заговоров и атак неприятеля, с нередким отсеканием голов своих несчастливых родственников, – ну и что, что сытно питались и, жили в роскоши, – хотя бы за выслугу лет, вполне заслужила эту пенсию. 
Что же касается частности, самой королевской семьи, то она, как и должно быть любой самой захудалой, а наша или вернее сказать, упомянутая здесь королевская семья, была совсем не такой, а со значительными средствами и не только хранящихся в юридически подконтрольных королевской семье оффшорах, – она была отблагодарена своим пронырами предками, которые умели с огромной выгодой перемещать активы и вкладывать их туда, куда нужно, – была плоть от плоти своего величия, как своеобразная дань традициям.
А традиции, они на то и традиции, чтобы у них не спрашивать об их необходимости существования и интересоваться у рассудительных умов, о разумности следованию всем этим традициям. И раз уж повелось когда-то, на заре разумения, с уважением склонять голову перед сильными мира сего, то никто тебя с рабочего места пажа и сейчас не выгонит, если ты проявишь уважение к королевской особе и подашь ей руку при выходе из своего представительского лимузина, а не как ещё совсем недавно, из кареты.
Что и говорить, времена и объекты в пространстве меняются, тогда как некоторые королевские семьи, благодаря сохранению традиций, по прежнему всё те же, как и полвека назад. А когда в королевской семье сохраняется такая стабильность, – как полвека назад во главе королевства стояла королева Элизабет, так и сейчас она радует своих подданных своим присутствием на всё том же месте, – то это не может не вызывать чувства восхищения её стойкостью у родственных королевских дворов, пытающихся любыми, даже коварными способами, узнать секрет долголетия королевы или на крайний случай выкрасть её докторов.
При этом некоторые из дальней династии родственников королевы, кто наиболее сильно подвержен старению, не редко выказывают своё нетерпение, и на отказ королевы Элизабет поделиться секретом долголетия, – а эти нелепые советы, подольше спать и не есть на ночь солёные помидоры, то это всё сплошь отговорки, – психуют и с вылетающей изо рта вместе с брызгами вставной челюстью, позволяют себе в её адрес нелепые, но очень злые высказывания.
– Чёртова ведьма! Всех любовников и мужа загнала в гроб. И их было за что. Но меня-то за что? – остервенело кричал король Ольрих, и хватался, как он думал за сердце, а на самом деле за печень, которая раздувшись от его чрезмерных переживаний за свой приближенный к переходному периоду, смерти, возраст, стала для него первым сердцем – а когда-то, вслед за сердцем и вторым мужским сердцем, простатой, она была третьим, – всё-таки какой-никакой, а рост.
Что и говорить, а относительно долгое пребывание в жизни на земле и тем более во власти, привносит свои особенные характерности, как для самого долгожителя, так и для его окружения, особенно если оно приходится близкими родственниками, а значит наследниками этому долгожителю. И если для дальнего окружения королевы, её подданных, стало уже привычно, по традиционным дням её видеть на какой-нибудь очередной церемонии, то её наиближайшим родственникам как-то уже не терпится – а у них между прочим, такие же как и у королевы, полные амбиций гены и планы, в здравии, а не умственно отсталым посидеть на троне. И понятно, что такое положение вещей в королевстве, и особенно на троне, в части королевствующего лица, не устраивало наиболее близко, практически в шаге к нему находящихся престолонаследников.
И если поначалу смерть очередного престолонаследника, из-за непоколебимой ничем, ни болезнями, ни возрастом, позиции королевы на своё долгожительство, внушала пока ещё здоровый оптимизм всем этим принцам и принцессам, то после череды десятилетий нахождения королевы в своём царствующем положении, их здоровый оптимизм откатился до здравого, после чего до не здорового, а на последнем этапе уже до такого, что до этого момента ненавидящие друг друга уже поседевшие и поредевшие в своих рядах престолонаследники, при встрече друг с другом начинали даже улыбаться от переполняющей их радости, и всё оттого, что они остались ещё не один на один против этой вечной королевы.
   – Вы только посмотрите на меня. – Вопрошал, глядя на самого себя в зеркало, первейший престолонаследник, принц Вторит, чья седина в волосах уже мало вязалась с его, как он называл свой титул, принцепиальностью. И пожалуй принц Вторит, относительно себя частично был прав. И если по форме, и по сути, он так и остался принцем, то по другой форме одутловатого с пролысинами и седыми волосами лица, а также перехода его возраста даже не из юнцов в молодцы, а в зрелые мужчины, он только с натяжкой мог бы так называться.
А уж представиться, да ещё на белом коне, какой-нибудь пребывающей в состоянии Золушки, полной сказочных фантазий мечтательнице, то уж такого и сам дьявол из преисподнии не допустит. Впрочем, белые кони давно уже сменены принцем Вторитом на чёрные, как воронье крыло, лимузины, в котором, конечно, не откажется прокатиться ни одна Золушка и даже герцогиня, но как хочется иногда после ночного загула по клубам, хотя бы во сне, подсадить за ножку Золушку и усадить её в седло своего, белой, доминантной масти коня Люцифера – он уже и забыл о тех временах, когда он наряжал своего серого пони, надевая на него специально сшитую накидку, в виде сети с карманами для яблок, что позволяло бы ему совместить полезный окрас, – пони в яблоках, – с приятным, яблоки всегда под его и потенциальной принцессы рукой.
Но нет, не получается, а всё потому, что принцу Вториту не дают спокойно спать другие, карточные масти, которые изрядно потрошат его и казённый кошелёк. Из-за чего, как ему знающие люди на ухо не раз говорили, королева более заинтересованно посматривает на его младшую сестру, принцессу Антуанетт, чем на него. И хотя принц Вторит любит и даже обожает свою младшую сестру Антуанетт, которой до сих пор к лицу называться принцессой, но разве он себе враг и не друг, и как он сможет потом ей смотреть в лицо, стоя у её ног в поклоне перед её величеством.
– Нет, ни за что на свете, я не допущу того, чтобы моя сестра по чьёму-то, забывшему о любви старческому разумению, перестала быть принцессой, для которой все ворота любви открыты, и стала бессердечной королевой. А только такой, во благо своих подданных, королева и должна быть. – Схватив за ворот своего советника, чуть ли не в ухо заорал ему принц Вторит, тем самым оглушив его неимоверно. Но принц и не мог поступить по другому, потому что он, во-первых, как политик, должен был продемонстрировать своему советнику, что он обладает всеми необходимым для королевской должности характеристиками, – властным голосом и принципиальной бессердечностью, – а, во-вторых, у него советников, как атрибутов его не последнего, а властного положения, было двое.   
И не потому, что принц Вторит, так сказать, был недостаточно умён или просто туповат (о чём ходили множественные слухи), – тогда если исходить из этого принципа, то за многие государства становится страшно, при виде того огромного количества советников, которые окружают президентов, – а просто принц Вторит родился под знаком близнецов. При этом он, как натура в высшей династической степени двуличная и противоречивая (знак близнецов это только прикрытие его сумасбродного характера), всё-таки проявил насчёт себя мудрость и, не желая в принятии своих решений полагаться только на своё умонастроение, которое столь переменчиво, и на предложение королевы завести себе наставника, раз так о нём думают, то заявил, что ему нужно сразу два.
– Пусть компенсируют друг друга. – Дальновидно размыслил принц Вторит, отлично понимая куда клонит королева, решившая таким образом подставить под контроль его движения души и заодно через этого информатора, быть всегда в курсе его похождений.
Вот таким-то образом, в окружении принца Вторита и появилось сразу два советника, которые хоть и прошли тщательный отбор через первоначальное сито родословной, а затем и специальных служб Её величества, где итогом стал, конфиденциальный, иногда на повышенных тонах на своего сыночка дебила разговор с самой королевой, где перед ними были поставлены основные задачи при работе с принцем, всё же зачисленные в штат советников принца и в штат информаторов, пожалуй, не так, а доверенных лиц королевы, высокородные сэры, герцог Браунштейместерский и барон Хью Ричард де Фанфарон, будучи плоть от плоти высокородными господами, не могли пасть жертвой своего высокоблагородства, требующего от них по праву рождения, ни в коем случае не уступать своего первенства кому бы то ни было, разве что только самой королеве.
И понятно, что у них между собой, сразу же, до смертельной ненависти отношения не сложились. И даже принцу Вториту не пришлось прилагать множество усилий, чтобы столкнуть этих сэров лбами и тем самым добиться желаемого – к королеве поступала настолько противоречивая информация насчёт принца, что она в полнейшем недоразумении смотрела на своих первоподанных пэров, которым, пожалуй, уже пора на покой, а не в советниках ходить. И ведь и убрать их уже никак нельзя, – принц Вторит так к ним прикипел и ни за что не собирается с ними расставаться, – и получилось так, что королева сама перестала доверять этим пэрам и оставила принца без наблюдения.
И как часто так бывает и случается, первая встреча этих высокородных господ под сенью королевского замка в качестве советников принца, а так они с малых лет друг друга знали и по отношению друг к другу только преуспевали, а не как сказали бы завистники, склонные видеть в людях одни лишь недостатки, завидовали, пожалуй, не только предвещала ничего подобного и похожего на их будущие полные ненависти взаимоотношения, а как показалось поглядывающей на них из своего окна королеве, без драк с применением тростей, даже идут в своём конструктивном ключе.
– А, это вы, сэр. – Встретившись строго по центру прилегающей к королевскому дворцу площади для парадов и других официальных сборов, непонятно на каких основаниях, – звание советника ещё не причина для такой близости общения, – слишком уж запанибратски, обратился к барону фон Фанфарону герцог Браунштейместерский. На что барон фон Фанфарон, отлично зная эту паскуду герцога, готового на всё, и даже на относительное с собою сравнение, чтобы принизить своего более высокородного оппонента, претенциозно и с сомнением на высокоблагородство, смотрит на кончик носа герцога  и в свою очередь жёстко говорит ему. – Вас, сэр, это удивляет, или может быть вы в этом видите какую-нибудь насмешку на ваше пэрство.
И судя по тому, как передёрнулся нос герцога, то он не хотел бы удивляться, но не может. А насчёт насмешки, то тут и спрашивать не надо. Но раз барон об этом и сам отлично подозревает, то к чему обо всём этом распространяться, и герцог для приличия, усмешкой опровергает все эти насчёт себя сомнения со стороны барона, и как истинный сын своего отца, без последнего сребреника оставит любого севшего играть с ним в карты (он знал особый секрет, превращающий дрянную карту в козырную), а также как истинный продолжатель своего славного  убийствами, грабежами и подделками векселей рода, проигнорировал все эти намёки барона на нечто самим и придуманное, и перевёл разговор в интересующее его русло.
– Вы понимаете, сэр, что я имею в виду. – Многозначительно сказал герцог, кивнув в сторону дворца. Барон же де Фанфарон, в свою очередь всё отлично понимает и в своём духе отвечает. – Не скажу, сэр, что я сильно тому удивился, и если быть до конца откровенно честным, то принял как должное, когда королева сделала мне это предложение. Но вот когда королева сообщила мне ваше имя, сэр, то степени моего удивления не было предела.
– Не хотите ли вы сказать, сэр, что вам видней, чем самой королеве. Чьё прозорливое видение и мнение насчёт своих подданных, неоспоримо уже столько веков. – В резкой манере ответил герцог, не сумев сдержаться от таких прямолинейностей барона, который явно специально демонстрирует пренебрежение этикетом и манерами, и всё для того, чтобы поставить его, герцога, в неудобное положение. Барон же быстро уловил прозвучавший в словах герцога подвох и желание поймать его на оскорблении Её величества и чувств верующих в Её величество.
– Ну уж нет. Чего захотел. – Усмехнулся про себя барон фон Фанфарон, чем вызвал зубную боль у герцога, заметившего эту его усмешку, которую он приписал полным согласием барона с всего лишь только предположениями герцога, а оно как оказывается, вон как далеко всё зашло. Но барон не обращает большого внимания на скрип зубов герцога, хотя оно ему, несмотря на неприятные для слуха звуки, доставляет душевное удовольствие, и выдаёт свой ответ.
– Я бы сказал так. – Рассудительно заговорил барон фон Фанфарон. – Мне видней лишь то, что королеве недоступно видеть с её трона. И вы, как я думаю, понимаете, о чём это я. – Прищурившись, сказал барон. Но герцог даже если и понимал, о чём таком тут намекал барон, то не собирается ему ни в чём потворствовать и понимать все эти его грязные намёки.
– Извольте, сэр, оставить свои грязные инсинуации при себе и объясниться, на что вы тут так странно намекаете. – Задрав в самые небеса свой нос, грозно заявил герцог.
– Всё очень просто, сэр. – Со сладкой улыбкой на устах сказал барон. – Придворные предстают перед королевой с выставочной, передней стороны, тогда как для других подданных королевы, предстающий перед ней вассал, видится с другой, не столь привлекательной стороны. – И что спрашивается, может ответить на слова этого нахала, барона, герцог? А ведь при этом ему нестерпимо захотелось обернуться и посмотреть на себя с задней стороны или по крайней мере отряхнуть свой зад от занесённых ветром пылинок. Но разве это можно без последствий для своей репутации проделать, когда с тебя взгляда не сводит улыбающийся барон. Который не только своей улыбкой провоцирует на взрыв возмущения герцога, но вдруг к потрясению герцога, берёт свою руку всю в перстнях, и демонстративно отряхивает ею свой зад.
– Ненавижу! – одно только это слово и вертелось сейчас в голове герцога, стремясь к немедленному выходу через его руки, желающие задушить этого гада, барона. И только появление принца Вторита, решившего выйти встретить своих советников, что конечно нарушает установленный его предками церемониал, но когда хочется сильно курить, а в замке установленная пожарная сигнализация это запрещает, то почему бы, как обычно повелось в практике отношения к жизни принца, всё это не совместить.
– Господа! Вы ли это?! – закуривая сигарету и, спускаясь по ступенькам крыльца, громко отвлёк этих господ друг от друга принц Вторит. Господа же, услышав такое к себе обращение со стороны принца, в первую очередь, конечно, должны были впасть в анализ сказанного принцем – с этими принцами, даже не смотря на прогрессивные изменения в государстве и отделении плахи от вынесения королевских решений, всё же надо ухо держать востро, а то кто знает, чего они там себе на придумывают.
И так бы и случилось, находись эти господа пред очами принца поодиночке, но сейчас перед каждым из этих господ стоял не только принц, а они боковым зрением чувствовали, что конкурент только того и ждёт, чтобы ты, собака, оступился или же не проявив должного усердия, остался позади. И поэтому оба эти сэра забывают о всякой предусмотрительности по отношению к принцу и даже к своим поступкам, и немедленно решив, что будет неучтиво, если не предстать пред очами принца с более близкого расстояния и не доложить ему, что он не обознался в своём предположении.
И вот тут-то начинается самое интересное в противостоянии этих господ, герцога Браунштейместерского и барона Хью Ричарда де Фанфарона, которые, не сводя боковых взглядов друг с друга, вначале медленно, а затем по нарастающей, начинают своё движение в сторону стоящего на крыльце принца. При этом рвущиеся вперёд эти соперники, не имеют право переходить на бег, а иначе они будут дисквалифицированы выстрелом из ружья стоящим на воротах постовым, у которого есть чёткое королевское указание, стрелять на поражение во всех, кто несёт опасность представителю королевского дома. А любое не укладывающее в нормальное поведение людей не из королевской семьи, – это только королевского рода особам можно вести себя наперекор здравости ума, у них есть свой династический для этого повод, – уже есть повод для беспокойства и для того, чтобы взвести спусковой крючок.
Так что этим господам, так спешащим на аудиенцию к принцу, надо хорошенько подумать, прежде чем переходить на бег под зорким взглядом постового. А ведь при этом, у герцога имеются какие не какие, а преимущества, связанные с его более высоким ростом и значит, более широко шагающими ногами. Что, естественно, ненавистно видеть более низкорослому барону, вполне обоснованно считающего, что за такого рода неравенство и прибить мало.
– Прокруста на него не хватает!  – взмокнув от невыносимости такого бытия, где не тебе в спину дышат, а тебе не даёт спокойно вздохнуть впереди идущая спина герцога, крыл его проклятиями, но только про себя, барон фон Фанфарон.
И что уж поделать, а техничность и на этот раз взяла вверх над желанием победить, и герцог первым оказался перед принцем. Правда спешка и старания всё же не прошли даром и герцог, чьё взмокшее и покрасневшее лицо, уже есть пренебрежение правилами этикета, не только выветрил все слова из головы, пока стремительно направлялся к герцогу, и теперь самого простого слова сказать не мог, но и к тому же задохнулся. Впрочем, и вскоре подоспевший вслед за ним к принцу барон, тоже далеко от него не ушёл и тоже стоял в таком же виде, и пытался себя восполнить недостающим кислородом.
Ну а принц Вторит, как и всякий приближенный к королевской власти всего лишь наследник, редко бывает довольным, а вот самодуром как раз не редко страдает и он, заметив всё проявленное рвение его новых советников, конечно же не прочь испытать их на соответствие занимаемой должности советника. И принц Вторит достаёт из своего кармана костюма дорогущий портсигар, открывает его и поочередно протягивает его к своим, пока ещё точно не ясно, советникам ли.
Так первому выдалось определить свою судьбу герцогу Браунштейместерскому, который и так еле дышал, а тут ему ещё под нос совали табачные изделия. Но что он может поделать, когда портсигар держит сам принц, не отказываться же от милостей. И герцог, посмотрев на внимательно смотрящего на него принца, со словами: «Да не отвергай руку берущего», – берёт одну сигаретку. Что вызывает у принца Вторита удовлетворённое кивание.
После чего настаёт своя очередь для барона фон Фанфарона, чьё самочувствие сравнимо с герцогским. Но барон к удивлению герцога не берёт сигарету, а со словами: «Да не оскудеет рука дающего», – закрывает портсигар.  И этот баронский поступок оказывается по душе принцу Вториту. После чего он убирает портсигар обратно в карман, делает шаг назад, складывает руки на груди, и изучающе смотрит на своих советников.
– Что ж. Я всё понял на ваш счёт. – После небольшой паузы, потраченной на изучение своих советников, принц Вторит своими словами можно сказать всё внутри перевернул, как у герцога, так и у барона, которые конечно предполагали, что всякое королевское высочество обладает такими качествами и характеристиками, о которых простому высокоблагородному люду, только и остаётся, что завидовать, но вот чтобы так, за какую-то минуту, принц всё о них понял, то это даже их уму непостижимо слышать.
И конечно каждому из советников чрезвычайно интересно было узнать, что такого о них принц надумал. И это не для того чтобы выразить сомнение в провидческих качествах принца, а лишь для собственного разумения, ведь они и сами про себя ещё не столь дальновидны и некоторые вещи в себе считают загадкой. К тому же они, если принцу понадобиться их совет, то вполне способны от себя добавить инсайдерской информации насчёт своего, это только с виду представительного и высокородного партнёра, тогда как на самом деле он бастард и прикидывается.
Но новым советникам принца Вторита, вот так сходу не удалось проявить всю свою степень познаний внутренних пружин на которых всегда держится любой королевский двор, – ведущим к интригам конфиденциальных и компрометирующих своего соседа знаний, – а всё потому, что принц Вторит пошёл на новую хитрость и продемонстрировал по отношению к ним не здоровую без памятливость.
– Значит так. – Сказал принц, посмотрев на герцога. – Вот ты. – Одним своим сопровождающим слова кивком, испугал герцога принц. – Как тебя там?
– Что и говорить, а до чего же умный у нас принц. – Про себя размыслил барон, только сейчас понявший, что опоздать, это не всегда плохо, с трепетом в душе слыша эти слова принца, и с радостью во всё той же душе, краем глаза наблюдая затем, как покрылся бледностью герцог. – Прямо сходу вводит нас советников в курс дела и своих недостатков. А этот недоумок, герцог, даже не понимает, что принц не просто проявляет к нему неучтивость и дерзость, а он показывает ему, какие недостатки допустили в его воспитании бывшие учителя. – Барон даже покачал головой, в знак недовольства поведением герцога.
Сам же герцог, тоже требовательно искал в себе объяснение такому к себе отношению со стороны принца. И не находил их, также как и боялся переполнить чашу терпения принца, чьи глаза навыкат, начали уже застревать в своём недоумении при виде такой недалёкости своего советника. И герцог решился, назвав себя, как того хотел принц.
– Герцог Браунштейместерский. – С должной твёрдостью в голосе, на что не могло повлиять даже присутствие членов королевской семьи, заявил герцог, глядя прямо в лицо принцу. Ну а принц, вдруг, к потрясению герцога, искривляется в лице и, приложив руку к уху, спрашивает его:
– Как-как?
Что и говорить, а герцог никогда прежде не оказывался в подобной, маловразумительной ситуации, отчего он теряется и уже не таким требующим уважения голосом, еле проговаривает. – Герцог Браунштейместерский. – И вновь принц Вторит, своей недоумевающей реакцией на услышанное, повергает в умственную прострацию герцога. Где ему спокойно отсидеться не удаётся, а его там немедленно достаёт принц.
– Ты что, герцог, издеваешься! – повысив голос до возмущения, заявил принц Вторит. – А может и того больше. Покушаешься на мою целостность. А? – заорал принц Вторит. И, наверное, герцог сейчас бы пал перед ним, и конечно не в обморок, как мог бы подумать герцогский завистник, барон, а в колени перед Его величеством, чтобы показать ему всю степень своей преданности, но принц предугадал эти устремления герцога и, будучи натурой прогрессивной, удержал герцога от проявления его мракобесия, и заодно на ногах.
– Герцог. Слышите меня?! – Схватив герцога за плечо, рявкнул ему в ухо принц, и у герцога другого выхода не было, только, как быть слышащим. – Я никому не позволю дурачить меня и увиливать от поставленных мною вопросов. – Принц Вторит жутко страшно посмотрел на герцога и он окончательно окреп в ногах и передумал в проявлении верноподданнических чувств падать в ноги, а по мнению принца, увиливать от ответа. После чего принц отпускает герцога, отходит от него на шаг и задаётся к нему новым вопросом:
– Ну и скажи мне, а вернее сказать, посоветуй, как же мне твой невыносимый для моего слуха и произношения титул произносить?
Что и говорить, а этот вопрос принца поверг в уныние герцога, которому и самому с первых своих жизненных лет было весьма трудно в этом деле. Но со временем он пообтесался и даже без оговорок натаскался полностью выговаривать свой титул, а вот кто из его вассалов допускал ошибки в произношении титула герцога, то того подвергали немалым штрафам (вот в чём секрет этой столь богатой фамилии), а кого и батогами били. Но герцог ведь не может предложить столь радикальный способ решения этой задачи самому принцу, который скорей всего обидится за такое его сравнение с вассалами и переведёт герцога в стан уже его герцога вассалов.
– Ладно, не ищи ответа там, где его по определению нет. В твоей голове. – Перебил мысли герцога, громко засмеявшийся принц, к которому тут же, что за подлец, присоединился и барон, ну и вскоре, и сам герцог. Насмеявшись же и заодно через смех наполнив лёгкие своих советников дополнительной бодростью, принц Вторит вдруг резко замолкает и смотрит на советников, которые проявили завидную реакцию и можно сказать, прошли ещё одну проверку, на рефлекс. После чего принц Вторит, как бы в раздумье, почёсывает свой нос и смотрит на своих советников сквозь пальцы руки, которые почёсывают его нос, что заставляет нервничать советников, чувствующих, что принц определённо ждёт от них какой-нибудь подсказки насчёт этого его желания почесать нос.
И хотя в этом вопросе, зная крепкое пристрастие принца развязать язык и почесать его в каком-нибудь недостойном его королевской особы месте, да и сам нос принца уже намекает на все эти его пристрастия, всё вроде бы ясно, тем не менее советники не спешат так самоутверждаться за счёт пагубных привычек принца, который к тому же обладает вспыльчивым характером. Правда у обоих советников одновременно в голове пронеслась одна и та же мысль, насчёт глубокого намёка со стороны уже принца, который был бы не прочь за их счёт отметить их вступление в должность. И хотя это совсем другое и вполне достойное дело, но тут встаёт весьма важный и щепетильный для советников вопрос. – А именно за чей счёт предполагается этот банкет? – И опять же одновременно задавшись этим вопросом, герцог и барон, в ненавистном друг к другу единодушии, боковым зрением посмотрели на своего визави. И только присутствие принца уберегло каждого советников от дули, да ещё с маком, от всё того же своего визави.
Между тем принцу надоело ждать проявления осмысленности от своих таких скромных советников, и он опускает свою руку вниз и, глядя на советников, говорит. – Так вот, что я решил. – Принц фиксирует свой взгляд вначале на герцоге, затем переводит его на барона, задерживается на мгновение и возвращается к герцогу. – Ваши, слишком уму непостижимые и язык сломаешь титулы, для меня ничто, и я решил, что при личном общении, будет лучше обходиться без этих ненужных формальностей. Правда, как вас называть, я пока ещё не понял. – Продолжая смотреть на герцога, размышлял вслух принц.
– А что не понять-то?! – опять в полном единодушии удивились про себя советники, для которых этот вопрос не представлял особой сложности. И, пожалуй, в этом вопросе его советники могли бы оказать необходимую поддержку принцу, – каждый из них в собственном внутреннем обиходе, в именовании своего противника уже давно использовал, по их мнению, довольно точные, хоть и нелицеприятные формулировки, – но принц в этом вопросе не решился прислушаться к их голосу разума и пустил всё на самотёк. А ведь мог бы хотя бы выслушать хотя бы барона с его предложениями: «Его сиятельство Безпардонник», – а уж после отсмеявшись, делать свои предложения. 
– Что ж, я решил учесть вашу состоятельность при нашем дворе и степень верноподданичества моему высочеству, и поэтому даю вам, герцог, – уже пристально посмотрев на герцога, сказал принц,  – первому выбрать себе должное имя, в зависимости от того, с какой стороны от меня вы решите занять своё место советника.
Услышав же такое, пока не до конца понятное предложение принца, герцог, несмотря на не совсем полное для себя разумение того, что всё это значило, тем не менее воспылал воодушевлением, хотя бы за то, что он был первым из советников выделен принцем. А первым, хоть даже и на плаху, это всяко не второсортность, да и мертвенная бледность отодвинутого на второй план лица барона, стоит того, чтобы быть первым на той же плахе. И герцог наполнившись самоуверенностью, без ненужных размышлений, делает отделяющие его от принца шаги и становится по правую руку от него.
– Отличный выбор, сэр Райт. – Посмотрев сбоку на герцога, сказал своё слово принц, после чего посмотрел на растерявшего всю свою решительность барона и словесно приободрил его. – Теперь ваше слово барон. – Ну а какое может быть слово у барона, кроме вторичного, не основного. И он с растерянным видом, под торжествующим взглядом герцога, шагает вперёд и занимает своё место по левую руку от принца.
– Могу вас поздравить с отличным выбором, сэр Лефт. – Повернувшись к барону, сказал принц. – А вы сэр Лефт, не такой простак. – Усмехнувшись, сказал принц, неимоверно удивив барона, непонимающего, о чём это он. – Так всё ловко скомбинировали и со своим отставанием разыграли весь этот спектакль, что и не придерёшься. – Теперь уже и герцог после этих слов принца, начал интуитивно волноваться за себя и своё верное место рядом с принцем. – Ведь сэр Райт только де-юре стал моей правой рукой, когда по факту, при моём левостороннем отношении к жизни, – ведь я левша, – моей правой рукой стали именно вы, сэр Лефт.
Сказать, что эти слова принца приободрили барона или с этого момента сэра Лефта, это для него мало сказать, тем более, когда герцог или сэр Райт, изрядно потерял в себе уверенности и красок на лице, услышав такую откровенную несправедливость по отношению к себе. Впрочем, такое, всё равно не до конца определённое положение вещей, не вносило большой ясности в главенство между советниками, и каждый из них, будучи уверенным в своей главенствующей роли, не собирался отступать в деле своей большей важности, что и приводило их к постоянным стычкам и спорам между собой. Чего собственно и добивался принц, который где-то слышал, что истина рождается в споре, и поэтому решил на деле проверить правильность этого утверждения. А всё потому, что с ним с детства никто не осмеливался спорить и он на собственном примере не смог проверить это чьё-то верование, и вырос не просто бесспорным, а неоспоримым человеком, что даже сама королева иногда про себя причитала, заявляя, что его не переспоришь и вообще принц неисправим.
Но давайте вернёмся к принцу и его зеркалу, которое редко отступает от заложенных в него характеристик, – можно конечно его разбить или притащив в баню, напустить тумана, но это разве что-то изменит, – и показывает глядельцу в него, всё то, что оно отражает, а не то, что он себе представляет.
– Какой я к чёрту принц. – Принц Вторит от таких слов даже побледнел и схватился за своё больное сердце, которое уже всё изнылось от ограниченности своего бытия в качестве всего лишь принца, которых при каждом дворе как собак не резанных, а вот король всегда только один.
– А вот в нашем королевстве, и короля-то самого захудалого уже столько лет нету. Вот она (понятно, что королева-мать) и срывает на нас свою злость. А был бы в живых король, то они бы давно уже умерли и уступили трон, в котором так нуждается подрастающее поколение принцев. – Принялся рассуждать принц Вторит, прохаживаясь с рядом стоящим, во весь его рост зеркалом. – А эти её слова: «Ваше высочество, посмотрите на своё положение с другой стороны. Сейчас вам есть куда стремиться и расти, и это привносит в вашу жизнь энергию и бодрость. А станете королём, то тут-то и руки ваши опустятся от отсутствия желаний». Что это всё значит? Что она даже и не думает обо мне, как о короле. А это значит только одно. Что слухи о моей незаконнорождённости, имеют куда более веские основания, чем моё дурацкое, вторичное имя, на котором мстительно настоял мой папаша-король. – Принц Вторит посмотрел на себя внимательно в зеркало, в котором отразилось не только его лицо, но и внутренний интерьер его апартаментов в королевском замке. Где ему вдруг бросился в глаза их семейный портрет, на который он раньше не обращал никакого внимания, а сейчас не почему-то, а под воздействием этих волнительных мыслей, взял и обратил.
А как обратил, так и сразу же мигом оказался рядом с ним, внимательно посмотрел на изображённую на портрете семейную идиллию всей их королевской семьи и, порадовавшись за свою детскую беззаботность, с которой он смотрел с портрета на мир, принялся снимать картину со стены. После же того как картина была снята, принц Вторит вместе с ней возвращается к зеркалу, приставляет к зеркалу также прихваченный стул и, поставив на него картину, принимается к изучению своего портретного сходства со всеми своими изображёнными родственниками. Когда же с помощью отрезвляющего глотка из графина с коньком, временное мысленное замешательство у принца проходит, после того как он натолкнулся на страшное для себя открытие при изучении картины, он в волнении тянется за телефоном, чтобы … Чтобы, чтобы, да в таком волнении, в котором давно не прибывал принц, он и забыл, чего хотел, когда в кармане наткнулся не на телефон, а на портсигар.
Что вызывает в нём лёгкое замешательство, но потом привычка взяла своё или же это была другая привычка, брать своё, в общем, не важно, и принц Вторит решив, что, чтобы это чтобы не значило, то это по прошествии столького времени уже не важно, а значит, подождёт, достаёт портсигар и использует его по прямому назначению. С чем, с дымком во рту, он подходит к зеркалу, пускает дым себе в глаза и, усмехнувшись от того, что дым на этот раз глаза не режет, зловеще говорит:
– Они ещё меня плохо знают. Я им всем покажу, что бывает, если меня недооценивать. – После чего поднимает трубку телефона местной дворцовой связи и яростным голосом говорит:
– Немедленно вызвать ко мне моих советников.