Хохот чертенят

 Ю. Хоровский               
 Х О Х О Т   Ч Е Р Т Е Н Я Т

     В нашем пыльном степном городке Чадыр живут такие же разнообразные и, вместе с тем, похожие на всех других люди, как в Кишинёве, Москве или, скажем, как в соседнем селе Бешгиоз (Пять Глаз). Как в Африке или на Огненной Земле. Едят, спят, размножаются. Любят или лупят своих жён, или утаивают от них деньги, лепёшки или бананы. Дети, как везде, пищат, орут, дерутся. Женщины, когда совместно ткут, лущат кукурузу или раскрашивают лица, ногти или голую грудь, – моют кости своих мужчин. Короче говоря, у нас, как везде, происходит всякое – измены, убийства, воровство… а когда и геройство, жертвенность и любовь.
Как и везде на земле, находится место и у наших людей для колдовства, чародейства и всяческой чертовщины.
     Но не в наше же время, скажете вы.
     Кто из нас, современных – «цивилизованных» – людей, ещё верит в потусторонний мир, сатану, диавола, чёрта, ведьму, русалку… Разве что наши интеллектуалы в своей речи или писаниях для художественной образности используют эти слова. Да глубокие старики и старухи поминают чёрта-дьявола по застарелой привычке или для острастки внуков. Чем ещё попугаешь их, этих юных всезнаек, не имеющих страха даже перед кошмарами нынешних голливудских фильмов. А скажешь: ночью чёрт придёт и унесёт тебя  под землю,– а вдруг  испугаются незнакомой пугалки.
     Короче, нынешним и чёрт не страшен.

     * * *
     Это нынешним, а сорок лет назад, когда я и мои друзья-ровесники ещё только в школу недавно пошли, и про телевизор, пылесос и холодильник еще не слышали, а компьютеров ещё не было на свете, а были где-то, в каких-то нездешних институтах  большие щкафы ЭВМ,  чертей боялись, особенно, девчонки. Крикнешь «ЧЁРТ!», показывая в тёмный угол сада или за поленицу дров, и они визжат, как резаные.
     У бабушки Абрамовны, две внучки, которые жили при ней, и один  сводный их брат, чуть постарше, присылаемый из столицы на всё лето на откорм, – были напуганы ею всякой чертовщиной, подземным обиталищем чертей, ведьм и, для пущего страха, Шайтаном, (гагаузский чёрт). Шайтан, был у них с большой буквы, как имя собственное, и его они сильно боялись. Но зачем это нужно было бабушке Абрамовне? А чтобы сделать их более послушными.
     Ёё сын, Ефим Семёнович Тойфельман, член партии и многолетний главный инженер Механзавода, единственного в те годы крупного предприятия нашего райцентра Чадыр, не мог  позволить, чтобы его мать, жена или даже домработница Мария, носили воду из общественного колодца на перекрёстке. Или из колонки возле бани, где вода пахла тухлыми яйцами и называлась «буркутной». Эту «буркутную» воду надо было ещё сутки отстаивать в вёдрах, чтобы не воняла. Он нанял копателей рыть колодец у него во дворе, и место выбрал сам, недалеко от летней кухни, чтобы далеко не таскать вёдра. Бригадир копателей, дядька Чакир, постоял на этом месте, прислушиваясь и принюхиваясь, походил вокруг, покачал головой и сказал Ефим Семёнычу, что место это нехорошее, вода, может и есть, но копать здесь не стоит. У него сильно зудится в носу и ещё в одном месте, куда можно достать из кармана штанов, и вообще, какое-то нехорошее чувство, как на кладбище возле свежевырытой могилы.
     Ефим Семёныч посмеялся.
     – Что ты мне тут про какую-то могилу, Чакир! Я тебя колодец нанял вырыть, а не могилу. Чешется в носу?  Так бы сразу и сказал. Пошли в дом.
     Его жена выставила на стол  котелок кавармы и большую миску салата, а Ефим Семёныч принёс из погреба гараф своего, известного на всю улицу, белого вина, и на следующий день бригада, уже без всякого сомнения начала копать. Поставили треногу с  воротом, подвесили на крепком канате большое ведро на сорок литров, починили  тачку – возить землю в дальний конец сада и, перекрестившись, воткнули в землю первый заступ. Дело пошло. На следующее утро прибыла первая арба с бутовым камнем. Привезли дубовые доски для укрепления стен и нижнего кольца, на котором будет расти колодезная стена и опускаться вниз. К тому времени, когда Ефим Семёнычу пора было уходить с утра на работу, дядька Чакир уже вовсю командовал своими людьми. Через две недели опустились на семь метров, а воды всё не было. Прошли уже пятиметровый слой глины, два метра каких-то тёмных отложений, потом пошёл совсем чёрный слой не то горелого песка, не то древнего пожарища. Откуда могло взяться пожарище на такой глубине? И тут у работающих внизу начались болячки и страх: ломота костей и зубов, язвы, боль в висках и слуховые галлюцинации, «писк и хихиканье, как детишки в детском саду шумят», говорили они.  «Не, хозяин – как видно сговорились они, – больше на глубину не полезем. Там буркутом, или, может, то серой пахнет, и пискает что-то больно уж весело. Сташно как-то…».
     Ефим Семёныч поначалу эти разговоры всерьёз не принимал, велел жене им к обеду ограничить вина – давать не более кружки на каждого. Но когда пять мужиков отказались со страху лезть под землю, поскандалил с Чакиром.
     – Вы, сволочи, цену себе набиваете? Уговор дороже денег, но я готов пойти вам, сволочам, навстречу, и прибавлю премиальных. Только заканчивайте. В общественном колодце восемь метров, если на десятом метре вода не пойдёт, ладно, так и быть, засыпаем яму.   
     Чакир уговорил своих спуститься под землю.
     На девятом метре у самого молодого, крепкого и весёлого парня Якима, случился припадок падучей и его с трудом подняли наверх. Придя в себя, он выговорил с сильной одышкой, что слышал голос, когда воткнул лопату, и она во что-то упёрлась. Злобный детский голосок пропищал: Ай, больно же! Ну ты, козёл вонючий! Сегодня ты своими ногами домой не дойдёшь. Зараза ты такая… У него отнялись ноги, и его на арбе отвезли домой. Чакир заявил пришедшему на обед Ефим Семёнычу, что они ни за какие деньги больше под землю не полезут, но потому как большая часть работы уже сделана, то оставляют за собой  уже полученный аванс.  За остальное не берут… И ушли, оставив «на пока» треногу, ворот и большое ведро с тачкой. Больше месяца Ефим Семёныч не мог найти других людей на эту «гиблую» работу, а Яким, как говорили, долго болел ногами и немного тронулся умом.
     Наконец, постучались к Ефим Семёнычу  трое сильно помятых, подвыпивших мужичков из соседнего села Бешгиоз и заявили, что им чёрт не страшен и яму они докопают за двойной тариф, кормёжку и каждодневное ведро вина. Ефим Семёныч посчитал, что условия ему приемлемы, раз он сэкономил на бригаде Чакира, а других всё равно нет, и ударил с ними по рукам, а точнее, написали они на листке из тетрадки «договор», оговорив, что «сначала копать за кормёжку и вино, а деньги по окончании работ». Жене приказал белого вина не давать, а наливать из прошлогодней бочки красного «бастардо». Два дня мужички работали, – один копал внизу, другой поднимал ведро, третий возил землю, – а к вечеру второго дня случилось несчастье. Харлампий, что стоял на вороте, давно уже чувствовал сухость во рту и в пищеводе
     – до самого желудка, и психовал, что Захария, который внизу, слишком старательно и медленно грузит ведро.
     – Захария! Мать твою в спину! Заснул ты там что ли?! Давай быстрей! Пора кончать на сегодня.
     – Пошёл ты, знаешь куда? Завтра ты будешь внизу копать, дышать бзденью, а я наверху… мать твою… Ещё пять лопат…
     – А чтоб тебя черти взяли! Бросай до завтра!..
     И потащил ведро наверх. Когда ведро поднялось почти доверху, Харлампий услышал внизу хлопок, как будто лопнуло автомобильное колесо, шум льющейся воды и крик Захарии:
     – Вода! Вода пошла? Давай быстро канат!
     Пока Харлампий тащил тяжёлое ведро и высыпал землю в тачку, он и тачечник Петря слышали крики и ругань Захарии, а когда спускали канат, в колодце было тихо, и чуть слышно плескалась о стенки закрутившаяся высокая вода.
     – Захария? Ты где, брат? Заха-ри-яааа! – кричал вниз Харлампий, а Петря, сразу сообразивший, что Захария уже никогда не сможет ответить на этот вопрос, сел на землю, обхватил голову руками и завыл.
     А Харлампий всё кричал вниз и звал своего брата, но видел внизу только круг синего неба и тень своей головы.
     Начальник милиции тов. капитан Танасоглу утверждал, проводя следствие, что не может вода так быстро подняться, чтобы не успеть вытащить человека наверх.
     – А ну сознавайтесь, сволочи, ведро на голову уронили?
     Но когда достали труп, никаких физических травм обнаружено не было, а были только признаки утопления, и пришлось написать в протоколе невероятное: «внезапное и ускоренное повышение уровня воды».
     Ефим Семёныч поехал в Бешгиоз, дал деньги  на похороны, рассчитался за выполненную работу – в колодце-то стояло три метра воды.
     До следующего лета им не решались пользоваться, таскали воду из общественного, Он стоял закрытый тяжёлой деревянной крышкой, пока не наступило жаркое время и не понадобилось много воды – поить животных, на стирку и, главное, на полив огорода. Однажды, собравшись с утра на работу, Ефим Семёныч, сам не понимая какого чёрта, отодвинул крышку и заглянул вниз. Метрах в семи от поверхности стояла спокойная тёмная вода, и тянуло снизу чистой прохладой. Он вернулся в дом за ведром, привязал к нему отрезок бельевой верёвки и вытянул из колодца полное ведро. Вода в ведре была прозрачной, как в первый день творения, а на вкус как из родника, от которого пошёл жить наш городок. На следующий день пришли плотники, поставили ворот, приковали на длинную цепь ведро, и колодцем стали пользоваться.
     И сколько ни брали из него воды, она всегда стояла на одном уровне.

     * * *
     Мария, домработница, была взята в дом ещё родителями Ефим Семёныча, из бедной многодетной гагаузской семьи, за небольшую денежную плату и несколько мешков муки в год. На полную кормёжку, ночёвку и одёжку с хозяйкиного плеча. И так сроднилась Мария с семьёй, что не захотела уехать из неё, когда всю её родню увёз старший брат в Казахстан, женившийся там после армии на богатой казашке. 
     – Не, не поеду я, тётя Абрамовна, ни в какой казак… там, – со слезой твердила она. – Утоплюся, а не поеду-ууу. – И начинала рыдать противным унылым ненатуральным голосом.
     Её со всех сторон уговаривали не ломать комедию, не выть, не рушить семью, а ехать со всей роднёй в замечательную республику Казахстан, где даже язык почти гагаузский, и ничего учить не надо – и так всё понятно. А земли там столько для крестьянской работы, что хоть завались ею, режь себе сколько сможешь осилить. А овец!.. А лошадей… И, главное, богатый тесть… И замуж выдадут и дадут большой калым.
     Мария всегда была девушка с некоторыми странностями поведения, но их можно было не замечать – в быту они нисколько никому не мешали. А вот когда ей стали говорить про Казахстан, замужество и калым, она начинала уныло завывать и биться головой, пока не засыпала внезапно и надолго там, где нападал на неё сон. Потом ничего не помнила. И всё надо было начинать сначала: и про Казахстан, и про замужество, и калым.
     – Мы же тебя не гоним, Мария, – говорила тётя Абрамовна (так звала хозяйку Раису Абрамовну Мария), – Но как же, сама подумай, все твои уедут… Навсегда! А ты останешься и больше никогда не увидишь мать с отцом… и братишек… – пугала её хозяйка.
     – Не поеду ни в какой казак… та-ам. Утоплю-ся-ааа…
     И где она подобрала это дурацкое «утоплюся-а?». У нас в городе и утопиться-то негде, кроме как в ведре с водой.
     Это бесконечное «у попа была собака» тянулось несколько недель, пока вся её родня не уехала. Мария тут же перестала «топиться».
     Была и другая странность – почти никогда не выходила она за ворота. Редко высунется в калитку, с осторожным любопытством оглядывая улицу, а как появится из-за угла прохожий, молодой или пожилой, сразу захлопывает калитку и убегает. Нельзя было её послать, например, в магазин или поручить сходить к соседям за чем-нибудь – убегает и прячется, глупая девчонка. Зато весь большой дом и обширные двор и сад были знакомы ей до камушка и прибраны с любовью и старанием. Она любила и радовалась хозяйскому сыночку Фимке, (дочка от первого брака хозяина жила с матерью в столице),  сама мыла Фимку в корыте, пока он был маленький, а когда подрос и пошёл в школу, очень удивлялась, что не даёт он ей мыть свою письку, как в детстве. Сама она не стеснялась, в жару, по нескольку раз в день, особенно когда хозяйка спит в своей комнате, мыть во дворе в тазу свою большую грудь и заросшие подмышки, и подмываться на глазах у школьника Фимки. Покажи, просил её Фимка, и она задирала свои юбки и показывала ему. Без всякого стеснения, потому что не понимала, что этого нужно стесняться. При хозяйке она этого не делала, чтобы не сердить её, как это случилось однажды, когда она при ней задрала юбки перед десятилетним  Фимкой.
     Она совершенно не была идиоткой, как вам может показаться с моих слов. Вполне разумно исполняла свои обязанности по хозяйству, вменяемо могла обсудить с хозяйкой и приготовить вкусный праздничный обед или аккуратно перемыть все люстры в доме, не расколотив ни одного плафона. Стирала и утюжила дорогое хозяйское бельё. Споро выполняла любое поручение хозяина дома и Раисы Абрамовны, а впоследствии, и новых её хозяев, Ефим Семёныча и его русской жены Натальи. Лишь бы не надо было выходить со двора… К этому времени она тридцатитрёхлетняя, слегка отяжелевшая женщина, но крепкая, никогда не болевшая, так прижилась к дому, что Ефим Семёныч уже не мог представить дом без неё.
     И всё же что-то с ней было не так.
     Раиса Абрамовна мучилась тем, что после отъезда семьи устройством Марии в жизни придётся заняться ей, и не пора ли  собрать для неё хотя бы небольшое – сиротское – приданое и выдать замуж. Не всегда же ей быть в услужении? Девице уже девятнадцать лет, а она ещё целая. Но как же её выдать замуж, когда она боится всяких разговоров об этом, убегает и прячется. А то ещё и начинает отвратительно завывать. Как больная собака… Постепенно эта проблема сошла «на нет» и забылась, но возникла другая – что делать с её деньгами. Она исправно получала от хозяев небольшую месячную плату, но не на что было ей тратить свои деньги. Она бережно складывала их сначала в большой кошелёк, подаренный хозяйкой, потом в торбочку от фасоли, а когда деньги перестали в торбочку помещаться, стала набивать ими наволочку. И тут ударила хрущёвская денежная реформа, и надо было отнести деньги в сберкассу на обмен. Как только ей объяснили  всё про реформу, – про то, что хотя денег у неё станет в десять раз меньше, но купить она сможет ровно столько же, – набитая деньгами наволочка в тот же день исчезла и нашлась только через четыре месяца, когда было уже поздно. Ничто не могло заставить Марию, – ни уговоры, ни угрозы, – сказать, где она прячет деньги. Опять она принималась мерзко завывать и прятаться.
     Деньги пропали, но она продолжала бережно их сохранять.
     Когда хоронили Фимкиного папашу, – а Ефим Семёныч уже учился в институте, – её не взяли на кладбище, зная её боязнь улицы и людей. Она как будто не поняла, что он умер, удивлялась, что его нет, на все объяснения жены и сына покойного кивала понятливо головой, и всё же к шести часам открывала тяжёлую калитку и смотрела в конец улицы,  не идёт ли с работы хозяин. Прошло несколько недель, прежде чем она поняла, что хозяин больше не придёт.
     Что это, по-вашему? Больная психика? Кто она, Мария? Врождённая идиотка? Большой глупый  ребёнок?
     Точно так же, как она любила маленького Фимку, полюбила она и двух его дочек, Маньку и Саньку, так же мыла их в корыте, заплетала косички, откармливала здоровой пищей, а когда привозили на откорм из города их сводного братца, добросердечно ухаживала и за ним.
     Чертовщина началась, когда открыли новый колодец, и она стала главным пользователем его воды. У кого ещё из домашних, кроме, конечно, вечно занятого хозяина, хватило бы сил крутить ручку тяжёлого ворота, вытаскивать и носить вёдра, наполнять корыта или большую ёмкость для полива огородных грядок?  Стали замечать за ней, что она подолгу, вытащив ведро, смотрит в глубину колодца, как будто что-то пытается разглядеть там или услышать. Долго не придавали этому значения – давно все привыкли к её странностям. Потом она стала разговаривать и кому-то внизу грозить кулаком.
     – С кем ты там болтаешь! – Кричала на неё бабушка Абрамовна, для которой она, сорокалетняя женщина, всё ещё  представлялась молодой незамужней девкой. – Совсем с ума сошла! Ты что не знаешь, что там черти водятся?
     – Детишки там какие-то озорничают, бабушка Абрамовна. – Озабоченно говорила она, наклонив левое ухо над зевом колодца. – Во! Слышишь, что кричат? Покажи, дура, физду, а то всю воду замутим, и попадёт тебе от хозяина. Во! Покажи, дура!..
     – Опять, Мария?  Не смей юбки задирать, внучки  могут увидеть. И мальчик.
     Крестьянские женщины наши нижнего женского белья раньше не носили, вместо него снизу надевали рубаху  и несколько длинных по щиколотку юбок, так что, сами понимаете, если задрать юбки повыше … что Мария и делала раньше, когда Ефим Семёныч был ещё мальчиком.
     – А если воду замутят, бабушка Абрамовна?
     – Не смей, говорю, дура набитая. – В сердцах махала кулаками старуха.
     Когда приехала в конце лета, сводная сестра Ефим Семёныча забирать своего сына в первый класс, это как раз и случилось.
     При ней Мария прибежал в дом взволнованная, причитая.
     – Ой, что я говорила. Госссподи! Бабушка Абрамовна! По воде муть пошла… Говорила же я! Опять кричат, покажи да покажи…
     Когда через час вышли из дома, чтобы идти на автобус, увидели, что Мария сидит на краю колодца, задрав юбки до самых подмышек, и опять причитает:
     – Злые ребятки, злые… ну зачем же воду мутить-то? Обещала же показать, так зачем же воду мутить?
     Вышел сильный скандал, и на следующий день Марию отвезли в районную психушку, откуда она уже не вернулась.

* * *
     Ефим Семёныч, пожалуй что один и переживал отсутствие Марии. Жена его, Наталья, была равнодушна к ней, и даже иногда её раздражала пожилая глупая баба, хотя и делала она большую часть работы по дому. Бабушка Абрамовна за десятилетия совместной жизни от неё устала, а дети быстро забыли. Взяли в дом другую женщину, но за каждое лишнее телодвижение она требовала дополнительную плату, и её работой не загружали, делали сами. К колодцу она категорически боялась подходить, впадала в панику, когда ей приходилось поднимать снизу ведро с водой, надо думать, опасалась вместе с водой поднять какое-нибудь злобное существо, – у этого колодца была дурная слава в городе.
     Была она в доме совершенно чужим человеком и ровно в пять уходила домой.
     Колодцем пользовались, но детей к нему не подпускали, «там черти водятся», пугала их бабушка Абрамовна. И в самом деле, с ним происходили разные странные вещи. Дворовая собака Тузик, когда её на ночь сажали на цепь бегать вдоль натянутой проволоки, начинала рычать на колодец, лаять и наскакивать на него. Утром её приходилось спасать из перепутавшейся цепи, скулящую и напуганную.  Ефим Семёныч, уходя утром на работу, кидал в колодец арбуз, чтобы к обеду выловить его ведром – он делался холодным и сочным, и даже кажется, что становился слаще. Несколько раз случалось, что арбуза из колодца исчезал, и никто не мог сказать, куда он мог деться, никто из домашних его не брал. Абрамовна валила всё на чертей.
     – Арбуз сам утонуть не мог, это черти лакомились…
     – Мама! Не говори глупостей при детях. Какие черти, ей богу?.. Никаких чертей нет.
     Он был коммунист и материалист, верить в чертей, а так же и в бога, ему было не положено. Абрамовна верила и внушила страх перед ними и внучкам, и приезжему мальчику, и даже немножко невестке Наталье, хотя у той было высшее образование, и состояла она когда-то в комсомоле.
     И тогда в ведре с водой обнаруживались горелые щепки и кусочки древесного угля, а иногда непонятные жёлтые комочки, и вода пахла тухлыми яйцами. Колодцем временно не  пользовались и брали воду в общественном. Через несколько дней  вода сама очищалась.
     Случалось и такое, что после какого-нибудь очередного утверждения Ефим Семёныча, что чертей не бывает, ночью во дворе слышался какой-то весёлый писк и хохоток, собака начинала завывать и рваться с цепи, а наутро тяжёлая крышка колодца оказывалась сдвинутой.
     В какой-то год – девчонки уже ходили в школу – явилась их учительница посмотреть, что за колодец, в котором водятся черти. Она строго говорила бабушке Абрамовне:
     – Как вам не стыдно, бабушка. Мы воспитываем детей в правильном понимании окружающего мира. Ре-али-стическом, знаете ли! А вы им рассказываете про чертей. Да ещё указываете конкретное место их обитания. Естественно, дети начинают бояться этого конкретного места. Покажите мне этот колодец. Ну? И что же? Обыкновенный колодец.
     Она заглядывала в него, кричала «ааа!..», «ууу!..», «черти, где вы там?!», потребовала достать воды из него и выпила целую кружку.
     – Ну, вот видите, девочки, никаких чертей там нет. Не слушайте вашу бабушку. И не рассказывайте больше в школе, что в вашем колодце водятся черти. Гоголевщина какая-то…
     Она собралась уходить, но возле самой калитки ей вдруг сделалось плохо, она страшно побледнела, и её вырвало школьным винегретом, в котором копошился рыжий таракан. Ей принесли стул, усадили, обмахали подолами юбок. Предложили воды, но она замахала руками, и её опять вырвало. Только через полчаса ей стало немного лучше, и она ушла, опираясь рукой о забор.
     – Стыдно… А чего мне должно быть стыдно? – говорила бабушка Абрамовна, собирая на савок винегрет возле калитки. – Я же не про ваш райком говорю, что там черти водятся, а про свой колодец…
     В тот год, когда в Одессе обнаружилась холера, все санитарно-эпидемиологические управления поставили на уши, чтобы они проверили все водопроводы, водоёмы и колодцы. Пришёл товарищ и к Ефим Семёнычу, когда он был на работе. Встретила его Абрамовна.
     – Будем в ваш колодец заливать раствор, – сказал бабушке Абрамовне санитар в маске, пьяный почти до невменяемости.
     – Что ещё за раствор? Я пью из этого колодца, и дети пьют, а ты – какой-то раствор…, небось, вредный?
     – Растворы полезными не бывают. – Санитар пытался разводить в ведре с водой синий порошок из большой  банки, но сыпал большей частью мимо. – Но лучше вредный раствор, чем холера.
     – Ты мне эту гадость не лей,  никакой у меня тут холеры нету.
     – Приказано…
     – Сейчас ты у меня, зараза, другой приказ получишь! Из другого ведомства!
     Она наклонилась над колодцем и крикнула.
     – Эй, слышите меня? Тут один… эээ… товарищ… хочет вам какую-то гадость налить…
     Из колодца ответили, что слышат, и тем привлекли внимание санитара. Он удивился и прислушался.
     – Ты, бабка, скажи этому мудаку с горы, – услышал он злой детский голосок, – что если хотя бы капля гадости попадёт сюда к нам, мы его пьяные глаза ему на задницу натянем. Или наоборот. Так и скажи…
     – Есть… Понял… – ответил санитар, сдёргивая маску с лица. – Так и напишем… Вибрион холеры не обнаружен… Санобработка не проводилась. А стаканчик вина нальёшь, бабуся?
     А когда в разгаре уже была «перестройка», регионы и республики брали суверенитета и независимости, сколько хотели, Гагаузии тоже захотелось… Всё остановилось в нашем городке, в том числе и Механзавод, где Ефим Семёныч был главным инженером. Его выросшие и вышедшие замуж дочери решили ехать. Все тогда куда-то ехали: в Израиль, Германию, Австралию, Америку, – лишь бы не сидеть и дожидаться… неизвестно чего. Ефим Семёныча уговорили быстро. Он перед памятником В. И. Ленину коллективно и демонстративно сжёг свой партбилет и готов уже был ехать, но категорически отказалась его мамаша бабушка Абрамовна.
     Как когда-то отказалась ехать в Казахстан глупая Мария.
     – Я вас не задержу, – говорила она внучкам, Мане и Сане, – оформляйтесь, а я к тому времени помру. Положите меня рядом с вашим дедушкой… 
     Так и случилось…
     Дом сразу не смогли продать за его цену, навесили замки, наглухо забили досками окна и двери и уехали в Америку. Через три года приехали Маня с мужем, обошли соседей, поплакали, обсудив прошлые  и нынешние времена, в три дня продали дом по дешёвке молодой, сбежавшей из суверенного Казахстана паре и уехали в свою Америку, не забыв посетить кладбище.
     Я тоже, как множество моих знакомых, поддался стихии этого великого переселения народов и уехал жить в соседнюю северную страну. Но иногда всё же наезжаю в родной городок. Посетить могилы.
     В последний мой приезд мне рассказали ужасающую историю про этот дом, а точнее, про этот чёртов колодец. Молодая пара с пятилетней дочкой, купившая этот заросший сорняками и диким кустарником дом и запущенный одичавший сад, стали жить и понемногу наводить порядок.
     Колодец  затянуло грязью и тиной, вода из него ушла. Почистить его у новых хозяев всё не доходили руки, и сколько раз молодой хозяин проходил мимо, столько раз он проклинал его.
     – Проклятая дыра, засыпать бы тебя к чертям собачьим, чтобы  Маняшка не свалилась, не дай бог. Но это же слишком большая работа.  Сколько машин земли надо в эту прорву засыпать. Придётся нанять людей, чтобы его почистить.
     Но, к его удивлению, никто из местных не соглашался лезть в него.
     – Не, уважаемый, в этот клятый колодец никто из наших не сунется. Найди людей со стороны.
     Всю мокрую осень и слякотную зиму молодому хозяину и его жене казалось, что во дворе что-то завывает и наводит мучительную тоску, особенно ночами, и время от времени они высказывали друг другу сожаления, что вселились в этот мрачный дом.  Весной, когда полезла из земли буйная зелень, засияло солнце и высушило лужи и каменные дорожки во дворе, настроение у них улучшилось.
     – Ну что, Веруня, почистим колодец? Хорошо бы иметь свою воду, чтобы не носить с  улицы. Я полезу вниз, а ты будешь вытаскивать вёдра. А? Ты как, сможешь?
     – А чего же это я не смогу? Мало я мусора перетаскала за прошлое лето?
     – Ну, хорошо. Давай в воскресенье. А я завтра хорошую крепкую верёвку куплю.
В воскресенье натянуло тучи, и то и дело сыпался мелкий дождик, но чистку колодца решили не откладывать, хотя настроение у них опять было не радостное, и лезть в тёмную дыру колодца  хозяину не хотелось.
     – Проклятый чёртов колодец, – ругался он, привязывая верёвку к балке ворота.
     – Смотри, Веруня, полное ведро мне на голову не урони.
     – Не уроню, Витя, не бойся. Что я, дура безрукая?
     Витя, стоя внизу по колено в вонючей грязи наполнял ведро, кричал «тащи!». Веруня крутила скрипучий ворот, вываливала ведро и снова опускала его вниз. Их пятилетняя дочка на крыльце дома причёсывала куклу, и была под присмотром матери. Куча грязи рядом с колодцем росла, дело двигалось, и даже дождичек перестал сыпаться. Веруня только что вывалила ведро, но, увидела, что дочка, потянувшись за куклой, свалилась с крыльца и заплакала. Она, крикнула мужу в колодец:
     – Витя! Я сейчас! Тут Маняшка плачет! – И побежала поднимать Маняшку. 
     Она услышала громкий хлопок, как будто лопнула автомобильная шина, и крик мужа:
     – Вода! Вода пошла! Кидай скорей верёвку!
     – Сейчас? Сейчас, Витя! Маняшка разбила коленку… Иду, иду!
Но она завозилась с Маняшкой, а когда вернулась к колодцу, то увидела внизу высоко стоявшую, закрутившуюся водоворотом тёмную воду.

     * * *
     Рассказывал мне эту ужасающую историю бывший школьный товарищ в мой последний приезд в родной город, но, должен вам признаться, что, зная его с детства, зная его неуёмное воображение, не поверил, что в нашем сонном городке могла случиться такая симфоническая поэма.