История болезни

                ИСТОРИЯ   БОЛЕЗНИ

      Жаркий  ветер  перестал,  наконец,  трепать  за  окном лапы  пыльной  и печальной финиковой  пальмы – главного   украшения   больничного  сада.  И  боль  моя  тоже  улеглась - то  ли она  была как-то  связана  с ветром,  то  ли  таблетка,  в  конце  концов,    подействовала.  Но  беспокойство  осталось,  и  никакое  чтение  впрок  не  шло.  Чем  можно  успокоить  человека  перед  серьезной  операцией?    Я  попыталась  сосредоточиться  на  каком-нибудь  предмете,  достойном  медитации,  и  вдруг  у  себя  на  тумбочке  обнаружила   картонную  папку,   похожую  на  обычную  больничную  историю  болезни,  только  без  красных  наклеек.
         Белая    ее  поверхность была  разрисована  черной  ручкой.  Рисунки  -  какие-то  странные  - цветы  и  черви в  очках. Со  здорового  сна    такого  не  нарисуешь…

       Чтобы   разглядеть   рисунки  лучше,   я  взяла  папку  в  руки, но скоросшивателя  в  ней  не  оказалось,   и  содержимое     рассыпалось  по одеялу.  Ничего  особенного:  два  акварельных  пейзажа  на  желтоватой  бумаге, совершенно  любительских,  три  или  четыре    зарисовки  фломастером  с  букетами ромашек  и  васильков, несколько листов  в  линейку,  мелко  исписанных …  по-русски,  и  фотография,  на  которой  солдатик  с  серьезным  треугольным  лицом  обнимает  двух  очаровательных  южных  девчушек, хохочущих, и до  умиления  похожих  друг  на  друга.   
     Не  имея  привычки  читать  чужие  письма, я, естественно, вернула   бумаги в папку и  на  тумбочку, и  вышла в дежурку,  чтобы  взять там у  сонной  сестрички  еще одну  успокоительную  таблетку,   но  оказалось -  грош  ей  цена. 
       
       Следуя  давнишнему  рецепту  самоусыпления,  я  начала  считать  сначала  до  ста,  а потом  в  обратном  направлении, но, наткнувшись на    единицу,      схватила     злополучную  папку  и  включила  лампочку  над  кроватью.   
    На   письмах  были  проставлены  даты,  но  я,  не  обращая  на  них  внимания,  стала  читать   одно  за  другим,   как  попадалось.

                __________________________________________

            11.04.00.           Дорогой  мой мальчик!

      Как   я   могу   доказать  тебе, что  ты  всегда  был  для  меня  важнее  и  нужнее  всех?    Вряд   ли ты  поверишь…
     Я помню   день,  когда   впервые  всерьез  и  надолго  ты  рассердился  на  меня. Тогда  я  тебе  так  ничего  и  не  сумела  объяснить.   Не  стала  объяснять. Хотя,  возможно,  ты  был  гораздо  умнее,  чем  я  думала.
       Тебе  исполнялось  шесть лет. Накануне  говорила  с  тобой по  телефону, обещала   приехать  и  привезти   в  подарок  твою  мечту. Я   твердо  тебе  это  обещала… 
       Ты, конечно,  не  мог себе  представить, как  дорожила  я  тогда    своей  новой  службой,  давшей  мне,  наконец,   заработок,   еду, и  жилье.  Меня  взяли  тогда,  хотя   не  знала  ни  идиш,  ни  польского  языка.  Но  для  того  чтобы  катать  госпожу  Заврански  по  раскаленным  улицам  Кирьят-Моцкина,  варить  ей  обеды  и   мыть  полы,  нам  с ней обычно хватало    и  нашего    русского  с  ивритом. 
     Накануне  вечером,  я  сказала   геверет*  Лее,  дочери  мадам  Заврански,  что  все  уже  готово, убрано, помыто,  постирано,  поглажено,  уложено  и  попросила  ее  только  об  одном: зайти  к  матери в  обеденное  время,  чтобы  дать ей поесть.  (Геверет  Лея   не  работала,  ухаживала  только  за  собой,  и  жила  в  двухэтажной  вилле  в  трех  шагах  от нашей избушки). Она   не  возражала,   только  велела  получить   согласие   мамы  на  мою  отлучку.
       К  сожалению, в  тот  вечер эта задача  оказалась  невыполнимой.  Уши  мадам,  так  она  предпочитала  называться,  служили ей, только тогда,  когда  она  сама  этого  хотела.   Она  вникала  в  мои  переговоры  с  продавцом  из  овощной  лавки,  и  сердилась,  что  я  переплатила  полшекеля    за  помидоры,  но пробиться  к  ней со  своим  вопросом    оказалось  невозможно.  Я   повторяла  ей  одно  и  то  же  по-русски,  на  иврите,  и  даже  почти  по-польски, но  ее  напудренное  сморщенное  личико  только сияло  мимо  меня  выцветшими глазками и производило  впечатление  полного,  стопроцентного  непонимания.
       Когда  суть   просьбы  утром,  наконец, достигла   цели, безмятежность  ее  лица  померкла, и  нижняя  губа  в  помаде  выехала  вперед.
    -  Как ты  сейчас  можешь уехать? У  меня  на  одиннадцать  записана очередь к  Ципи!   

    Я   повесила  пакет  с  твоей  мечтой  на  крючок  возле  двери,  и  стала  ждать  10  часов. Мне  казалось  тогда, что   кто-то  насыпал  песку  в    электронный  механизм  стенных  часов    с  позолоченными  павлинами.
     Потом  мы  сидели  в  завешенной  коврами   квартирке  педикюрши  Ципи  и  вели  продолжительную  беседу  на  идиш.  Вернее,  сидели  и  вели  беседы  мадам  Заврански, сама  педикюрша  и   две  пока еще  способные  к  самостоятельному передвижению ее  клиентки. Одна  держала  ноги  в  мыльной  воде,  другая - на  коленях  у  Ципи,  а  третья  -  в  специальных  распорках для сушки лака.  А  я, сжимая  ручки   инвалидной   коляски,    высчитывала, когда  я   попаду  в  кибуц,  если  успею    на  автобус,  отходящий  в  13.15.
    Я  была  уверена, что  геверет  Лея  уже  ждет  нас  и,  наверное,  волнуется, когда,   обливаясь  потом, мчала   коляску  по крутому переулку к нашему дому….  Но  ее  почему-то  не было -  ни  там,  ни у  себя  дома.  А   мадам  была  голодна, и  я  занялась ее  питанием  и  туалетом,   не  теряя  надежду  успеть на  автобус  в 15.10…
     Увы,  мне  было  дано  увидеть  лишь  его  квадратный  зад и  вдохнуть  облако  бензина  из  выхлопной  трубы.   Следующий  ожидался  только  в  16.50.   Я  села  на   зеленую  железную   скамейку,  прислонилась  к  трубе,  заменявшей   спинку …  Когда  я  открыла  глаза,   автобус  уже  стоял  на  платформе.  Автобус  уже  стоял…  А  вот  твоей  мечты  в  нарядном   упаковочном  пакете  рядом  со  мной  не  оказалось.  Этот пакет  был  слишком  большим  и  ярким,  чтобы  можно  было  его  не  заметить… "Так  мне  и  надо,  - решила  я,  -    так  этой  дряни  и  надо!"
           Ты,  конечно,  сказал  бы,  что я  могла  бы  приехать    на твой  день  рождения  и  без  подарка…   Я  не  могла… 
      
 

               
                22.4. 00.   Милый Юрочка!
      
     Ты   часто   спрашивал  меня,  почему  я  ушла  из  кибуца…  А я  все  откладывала  объяснения.    Вряд  ли    я  продержалась  бы  там  так долго, если  бы  у  меня   была  возможность  увезти оттуда и тебя…  Но  при  разводе    было    условлено:  ты  со  мной,  пока   я  в  кибуце. Если   я  ухожу,  ты останешься  с  отцом.  Они  считали,  что  поступают  мудро,  не доверяя  ребенка  матери,  у  которой  нет  ни  дома,  ни  работы,  а вместо  специальности только - ветер  в  голове… Люди   иногда  слишком  хорошо  знают,  что  у  других  в  голове…
   
 А ведь вначале  я  была   потрясена     жизнью  в  кибуце. Это  была  воплощенная утопическая мечта   о  коммунизме,  где  каждый  работает   на  совесть,    а  получают  все  поровну.   В   Советском  Союзе  такая  идея  казалась  чем-то  идеальным,   несбыточным,  а  здесь  реальные  люди  так  жили,  причем, практически  добровольно.  По моим  прежним понятиям,  сельским  трудом   занимаются люди далекие  от  культуры,  часто и сильно пьющие, -  одним  словом, деревня.  Кибуцники  были  совсем  другими.  Они  в  свободное  от  грязной  работы  время  многие читали, ходили в театры  и  даже сами  писали  книги, занимались  наукой,  учились, а некоторые даже    преподавали  в университетах. Это  был   какой-то  четвертый  сон  Веры  Павловны…   впрочем,  откуда  тебе  знать  Чернышевского?…  Я просто влюбилась  тогда в  эту  жизнь  и  в  этих  людей,  и не чувствовала  себя достойной  стать  одной  из  них.  А  они…

       В  кибуце  живет  на  редкость   единодушный  народ.  Сперва    они  меня    без  особой  причины  полюбили - все.  Лица  людей при  виде  меня  светились  улыбками.   Когда  я  заходила  в  столовую  и  садилась  у столика в  дальнем  углу,    кто-нибудь немедленно подсаживался  ко  мне  и  заводил  разговор.  Даже  собаки,  гуляющие здесь свободно,  с  ошейниками  и  без  них,   утыкались  мордой  в  мои  колени  и  отчаянно  виляли  хвостами.      Когда   я  шла  по   немощенной  дороге,  каждый,   кто бы  ни  ехал  мимо   на  машине,  на  мотоцикле  или  на  повозке  с  лошадкой,      останавливался  и  предлагал  подвезти… Казалось,  все  мужчины от  мальчиков  до смуглых и  лысых  дедушек  поголовно были в  меня  влюблены,  а   женщины  только  и  мечтали  быть    похожими   на  меня…  А  если  кто-то чувтвовал  и  вел  себя  по-другому,  то это   было  неважно, ведь  исключения  в  кибуце  погоды   не  делают …
      
Прошло  совсем  немного  времени.  Обстоятельства  моей  жизни  изменились.  Но  такой  же   была  моя  походка,   я  не  остригла  своих кос, тогда еще пшеничного  оттенка,  не  изменили  цвета мои  глаза,   а  сердце    было   открыто  для  всеобщей  любви,  как  и  прежде.     Однако  действительность  стала как  бы  негативом  прежнего  кино.  Взгляды   при  виде  меня  замыкались  на  замок, лица  -  отворачивались.  Когда  я  приходила  в  столовую  и  садилась у  столика  в  углу   -  я  продолжала  сидеть  в  одиночестве,  даже  если  в  других  местах  было  тесно.

    Правда,  собаки    все  так  же  приветливо   и добродушно  добивались  моей  ласки.  Но  когда  я  шла  по  немощенной  дороге,  а  мимо  проезжал  кто-нибудь  на  машине,  на  мотоцикле,  или  на  тракторе,  он  обязательно  старался  прибавить  газу  и  обдать  меня  грязью,  если  дело  было  зимой,  или  пылью,  если  на  улице  была  жара.  Мужчины  кибуца - от  мальчиков  до  лысых  дедушек  -  считали  меня  чем-то  вроде средоточия зла  и  порока,  а   женщины  только  и   ждали,  что  я влезу и разрушу  чью-нибудь  жизнь.  Что   было  делать?..  В  средние  века,  меня  бы  наверное,  сожгли   на  костре,  а  так  -  только  поджаривали  на  медленном  огне. Такой  уж   единодушный  народ живет  в  нашем  кибуце…
     А  если  кто-нибудь  там   имел  другое  мнение,  и  вел  себя  по-другому,  то  это  были  лишь  исключения,  а  ведь  они,  как  известно,  погоды  в киббуце  не  делают…               



                15.04.00.     Мальчик  мой!

       Когда ты  был ещё маленьким, ты спросил однажды,  почему  у  других  детей  есть  бабушки,  и  даже  по  две,  а  у  тебя  только  один  дедушка  Эзра.
       Потом  тебе, конечно,  рассказывали о  бабушке  Рике,   ты  видел  в  музее  кибуца  альбом, ей  посвященный,  но  наверняка  ты  не  знал всего  - ведь  ты  был  ребенком.   Я  тоже  знаю  немного…
         В  44м  году  она  чудом  спаслась  из  Треблинки.  У  нее  с  детства  было  слабое  сердце, поэтому  в   большой   семье,  где  были  братья  Абрам,  Хаим,  Ицхак  и  Исраэль  и  сестры  Лея,  Блюма,  Гитл  и  Тайбл,   Рику  особенно  жалели  и  берегли,  и  всегда  оставляли  для  нее   самый  лакомый  кусочек.
      Может  быть  поэтому,  вопреки  обычной  логике,  именно  она  со  своим  слабым  сердцем,  единственная  из всей  семьи,  выжила  в  катастрофе.  После  войны  ее  привезли   в  Израиль. 
      В кибуце  поначалу  сочлли  ее  немой:  она  почти   не  говорила,  но  глаза  ее, карие и слишком  большие  для  узкого  личика,  светились      удивительным, и каким-то даже  пугающим   огнем.  Дедушка  Эзра  так  до  конца  и  не был  уверен, любила  ли  его  жена.  Иногда  ему  казалось,  что  единственной  тайной  целью  ее  замужества  было  привести  в  этот  мир  как  можно  больше  детей - за  их  будущее  в  кибуце  можно  было  не  беспокоиться.  И  вот родились  на  свет  одна  за  другой  черноглазая,  в  мать,  Леяле, рыженькая, кудрявая Блюмале,  болезненная,  задумчивая  Гителе  и  губастенькая  болтушка Тайбеле.  Врач  из  районной  больницы  предупреждал Эзру, что его  жене со слабым  сердцем  рискованно так  много   рожать …
      Но  что  он, Эзра  мог  поделать с  ее неукротимой  страстью: еще  хотя  бы  одного,  последнего.  Последним  стал  Ехезкиэль - это  имя  она  успела  дать  твоему  отцу.  Ты  знаешь,  на  иврите  оно  означает:  укрепит  меня  Б-г.  Ведь  у  нее  было  такое  слабое  сердце…         
               


                8.04.00.    Дорогой  мой  Юрочка!

       Ты, конечно,  удивляешься, что  я  называю  тебя  именем,  тебе  неизвестным. У  тебя  было  другое  имя.  Я  не  могла  отказать  твоему  дедушке,  и   назвала  тебя  в  честь  его старшего  брата-партизана,  погибшего здесь еще  до провозглашения  государства.  Юрий  -  твое  второе,  тайное  имя - только  по  странной  случайности  созвучно  твоему  настоящему  имени  - Ури.

      Юрка  был  моим  другом,  влюбленным  в  меня  с  той  минуты,  как  директриса  втащила  его  за  руку  в  наш   гремящий  5-В  класс.  Я  тогда  немедленно  встретила  его  растерянный,  но  удивительно  настойчивый  взгляд,  и   не  смогла  отвернуться  от  его  помидорно  круглой  физиономии. 
      
     У  нас  обоих  было  невеселое  детство. У  него – сестра – колясочный   инвалид,  из-за  которой  они,  собственно,  и  переехали  в     наш  курортный  город  у  моря.  У   меня – ворчливая  полуглухая  бабуля  и  отец,  наезжающий  домой  лишь  в  короткие  перерывы  между  командировками.  У  меня  никогда  не  было  близких  подруг -  девочки  мне  почему-то  не  доверяли.  У  него   не было  в  нашем  городе  друзей…  кроме  меня.
    
    Бабуля   радовалась,  когда  он  приходил  к  нам.  Еще  бы  - Юрик  был  готов  на   любую  работу:  от  починки  холодного  утюга  или  онемевшего радиоприемника    до  побелки и шпаклевки.  Он  умел  все!  Не  понятно   было  только,  где  он  всему  этому  научился.
       Но    больше всего времени  мы    проводили    у  моря.  Даже   зимой,  когда  пляжи  были  пусты,  и  жесткий   ветер  швырял нам  в  глаза  ледяные  и  горькие  брызги.  Стоя   на  берегу  у  мольберта, мы вместе  пытались  изобразить  на  холсте  бушующие  волны.  Но  Айвазовский  ни  из  меня,  ни  из  него  не  получался.  Под  шум  прибоя  Юрка  читал  мне  свои  ужасные  стихи  и  признавался  мне  в     любви  так  длинно  и  путано, что  в  середине  предложения  забывал, с  чего  он  начал,  и  так  тихо,  что,  наверное,  не  думал  быть  услышанным.  И  я  делала  вид,  что  не  слышу.
         Когда  перед  уходом  в  армию  он  сообщил   мне, что  мы  поженимся, как  только  он вернется, я  тоже  сделала  вид,  что  не  слышу. Я уже  знала,  что  скоро  уеду  из  того  города, из  той  страны,  из  той  жизни.  Но я  не  посмела  рассказать  ему  об  этом   ни  у   позеленевших  камней, о которые разбивались кудрявые волны,  ни  позже,  на  вокзале,  где  море  людей   рыдало,  пело,   хохотало,  толкалось, и   не  давало   никакой  возможности,  что-то  объяснять  или  доказывать.

     В  день  своего отъезда  в  Вену  я  отослала  ему  письмо. Поганым  был  привкус  моей  слюны, когда  я заклеивала  этот  конверт,  и  страшное  слово: "дрянь"    торчало  вечным  шипом  в  мозгу.  Но  разве я не была свободна    в  своих  поступках?  Я  ведь  ничего  ему  не  обещала! И   разве  не  мог  бы  он  потом,   после  армии,  как-нибудь  тоже  приехать  ко  мне,  если  захочет? 
     Ответ  я  получила  через  полгода.  В  то  время   я    жила  уже  совсем  другой  жизнью,  и  события,  происходившие  там,  меня  почти  не  трогали.   Я уже  полюбила  твоего  отца  и    была   уже  беременна  тобой. И  вдруг  это  письмо…  Оказалось,  на  адрес  его    матери  вскоре  после  моего  отъезда, прислали  странное  уведомление,  что  сын  ее   Юрий  Привалов  погиб  из-за  неосторожного  обращения  с  оружием.
      В  это было трудно, почти невозможно    поверить.  Ведь у  него  были  сильные  и  ловкие     руки,  и  очень  настойчивый  характер…
      А  я…  Я   решила    назвать  его  именем  сына... если  он  у  меня  родится.    Что  еще  могла  я    для  него  сделать?     Даже  этого  не  смогла!



                22.5.00.  Милый  мой мальчик!
            
        Я  знаю,  что был  вопрос, которого   ты  мне  никогда    не  задавал.  Хотя он всегда  сверлил  твой мозг, я  уверенна.  Во  всяком  случае,  когда  ты  бывал   в  нашем  доме. Я это чувствовала.  Ты  ведь  стал   часто  бывать  у  нас,  когда  подрос, хотя  и  не  называл  больше  меня  мамой.   Ты   не  мог  понять,  что  связывает  меня  с этим  человеком?  И  о  чем  я  умудряюсь   с  ним  разговаривать?  И  как  такой,  как  он,  мог  заменить  мне  отца,  твоего  отца…
            Для  тебя было пыткой просиживать у  телевизора долгие часы, только  потому,  что  в его представлении   "мужик"  обязан  любить   футбол!  Стена,  стоящая  между   вами,  была  прозрачной   лишь  для  света  и  звука. И  дело  не  только  в  том,  что  ты  не  играл  в  «шеш- беш*»,  а  Ицик не  читал  книг…
      Он   и  сейчас  ревнует  меня  ко  всему:  к прошлому,   к  подругам,   даже  к тебе,  даже  к  детям.  И  все  возвращается  к  старой  обиде: "Почему  это  ему  ты  родила  сына,  а  мне  только  двух  девчонок?"   Даже  теперь…    
     В  то  же  время  Ицик  был  готов  простить  мне   многое:  от  неумения  разделять  мясную  и  молочную  посуду   до неразумных покупок,  далеко  выходящих  за  рамки   бюджета. Он  не  может  смириться  только  с  тем,  что  я хотела  бы  иметь  какую-то  свою,  отдельную  от  него  жизнь. Все  мои  попытки начать   учиться    или    работать   он и теперь  воспринимает   как  недоверие к  нему и  к  его   способностям  добытчика.
     И  все-таки  он    был  моим  спасением.
     Ведь  я   ко  времени  встречи  с  ним  была  совсем  не  той  девочкой, которая  выходила  замуж  за  твоего  отца - любопытной,   самоуверенной  и  ужасно  избалованной    любовью,  хоть  и  считала  саму  себя  обделенной.
      Ицику  повезло  на  меня   гораздо больше. Хотя  времени прошло  не  так  уж  много…  В  каких  только  шкурах  я  не  успела  побывать  за  эти  семь  с  небольшим  лет – чужой   курицей,  которую  клюет  весь  курятник,  кобылой,  валящейся  с  копыт  от  непомерной  усталости,   паршивой  сукой,  не  имеющей  ни  хозяина, ни  угла  для  ночлега,   и  рыбой,  выкинутой  на  берег,   и  не  понимающей,  жива  она  или  уже  мертва  и   даже  не  видящей  большой  разницы  между  этими  двумя  состояниями.   
       Ицик  решил  почему-то, что  я  - ангел.  А  я,  смеясь в  душе над  этим  заблуждением, пыталась  вытравить  из нее  застрявшее  там  словечко:  дрянь. Он  дал  мне  шанс  снова  почувствовать  себя    женщиной…  Геверет.
      Он старался  понять  мою  сбивчивую  речь  так  настойчиво,  что  мне   самой  начинало  казаться,  будто  я   способна   сказать  что-то  разумное…  Для  общения  с  ним  мне    хватало  моего  беспомощного  иврита:  его  мысли  и  причины  его  поступков    просто  не  нуждались  для меня в  словесных  объяснениях, а  он  прекрасно  чувствовал  себя и без  попыток  разобраться  в  моих  чувствах. Ему хватало и того, что женщина его мечты ему принадлежит.  Когда  родились  Галит и Мааян,  он  очень  удивлялся,  почему  я  больше не  хочу иметь  детей. А я  никак  не могла  поверить,  что  наш  маленький   домик  и  утопающий  в  тропической  зелени  двор  (совсем  такой,  о  каком  я  мечтала  когда-то  в  далеком  городе  у  моря)  и   чистая  кухня, и  домработница,  и  чайный  сервиз  за  стеклом,  и    занавески  на  окнах,  и  даже  плюшевые  диваны  в  салоне  - все  это  не сон…   Во  сне  я  и  сейчас    выбиваю   чужие   ковры… 
      
 Не  пойми  меня  превратно: я  не  продалась  ему  за  деньги.  Я  не  стала  бы  лукавить  с  тобой… теперь…  Мне   и  в  самом  деле было  хорошо  с  этим     неуклюжим  человеком,  мне  было,  действительно  хорошо  с  ним… как  бывает  хорошо  с  преданным  псом…(благо,  он  не  поймет  этих  слов,  даже  если  будет  держать  в  руках  это  письмо) И  твой  отец…   Он тут  просто   ни  при  чем. Расплачивался  за  мое  благополучие  один  лишь  ты, ты,ты...  И  мстил  мне,  называя  мамой  жену  твоего  отца,  а  меня  -  просто  Нэтой.  Я  на  тебя    не  обижалась - это   наказание  я  в  силах  была  принять.







                5.5. 00  Милый    мой  мальчик!

        Меня  всегда  учили,  что  человек  должен  быть  кузнецом  своего  счастья.  Я  пыталась  в  таком  же  духе  воспитывать  и  тебя.    Но   мне  самой это  никогда  не  удавалось.  Наоборот,  мне   часто  казалось,  что  я   либо  падаю с  высокой   горы, либо   плыву  по  течению  реки  - то бурной,  то  медлительной   и  плавной - и  ничего  не  могу  поделать  ни  с  траекторией  своего  полета,  ни,  тем  более, - с  коварным  руслом.

      Правда,  ехать  в  Израиль  я, кажется, решила  сама.  Обстоятельства  только  толпились  вокруг,    подталкивая  меня  именно  к  этому  выходу.
      Известие  о  том,  что  тетя  Белла,  папина  сестра  из  Херсона  собралась  уезжать (в  нашем    доме  не  называли  направления  их  поездки)  как-то  неожиданно  совпало с моим провалом на вступительных экзаменах и  с  моей  размолвкой  с  дворничихой  Ляксандрой.  Она  вешала   замок  на  двери  мусорного  киоска  как  раз  в  тот  момент,  когда  я  дотащилась    до  него, с трудом удерживая  обеими  руками  переполненное   ведро. 
   -  Закрыто, - помотала  она  перед  моим  носом перепачканной  в  помоях    нитяной  перчаткой.
   -  Но  сейчас  только  без  четверти  пять,  - взмолилась  я,  все  еще  не  веря, что      мусор  придется  тащить  домой  обратно.
    - А  ты  зачем  часы  сверяешь  по  Тель-Авивскому  времени? -  сострила  Ляксандра   и  раззявила  на  меня   улыбку,  подпорченную  одним  золотым  зубом  по  центру.         
       Стоило  ли  огорчаться  из-за  дворничихи?   Невозможно объяснить  израильтянину,  как  болезненны  в  галуте*  любые  антисемитские  уколы,  какими  бы  незначительными    они  не были внешне.  Ведь  это была лишь  видимая  часть  айсберга  ненависти к  моему  народу,  поражающей там  все  и  вся  -  воду  и  воздух,  землю  и  души. В  тот  же  день  я   спросила  у  отца,  не  в  Израиль  ли  собирается  наша тетя  Белла,  чем  немало  его  смутила,  и,  получив  положительный  ответ,  вдруг,  неожиданно  для  самой  себя    провозгласила:

     - Я   хочу   уехать  с  ними, -  и   удивилась,    что    в    этот    момент  гром  не  грянул,  и  земля  не  ушла  у  меня  из-под  ног.
      Мне  показалось, что  и  отец,  и  бабуля  как-то слишком  уж  легко  согласились  со  мной  расстаться.     Отец только  спросил:
     -  А  что  же  будет  с  твоей  учебой?
      Но  разве  могла  пойти  в  сравнение  маловероятная  перспектива  поступления  в  художественный  институт  с  совершенно  реальной  возможностью  увидать  заморские  страны,  нарисовать  Иерусалим  и   навсегда   избавиться  от  козней  мерзавки  Ляксандры?  А    учиться  можно  и  в  Израиле. Что,  там  не  учатся, что ли?  Главное, что  отец  давал  мне  разрешение  на  выезд  и  брался  решить  все  другие  вопросы.

        Для    меня  отступили  на  второй, размытый   план моей  композиции   и  Юрка,  и  отец, и  даже  море.  Ведь  море - не  такой  уж  дефицит.  Оно  и  в  Африке - море,  а  в  Израиле   их   целых  три  -  Средиземное,  Красное  и  Мертвое. И  казалось  мне  издалека,  что  все  они  мне  будут  по  колено. 
      Тетя    не  возражала  взять  меня,  хотя  и радости  особой   не  высказывала.  Зато   потом,  когда    я переселилась    из  их  малюсенькой   квартирки  в  центре  абсорбции  в  молодежный  ульпан*  в  кибуце,  тетя  Белла  была  просто  счастлива.  Она    вообще   была  здесь  от  всего  в  восторге:  от  камней  Иерусалима  и  Назарета,  от  электрических  доилок  в  кибуцах,  от   пальм  и  эвкалиптовых  рощ,  от  дорог  и  машин,  от бравых  солдат с  библейскими   лицами  в  междугородних  автобусах,  от  раввинов-пингвинов  в  черных  лапсердаках  и  от не закомплексованности   еврейских   детишек… 
      Жаль,  что  я   так  и   не  успела  узнать, что  заставило их потом  эмигрировать в  Америку.  Видимо,  она   не  успела  связаться  со  мной  перед  отъездом.   И  однажды, когда  я  ей  позвонила,    незнакомый  голос  сообщил  мне,  что  в  Израиле  моя  тетя  больше  не  живет.               
     Я  на  нее  не  рассердилась -  в  конце  концов,  каждый  свободен  в своих  поступках…

    

             29.04.00      Дорогой  мой  сыночек!
 
         Я  никогда  не   рассказывала  тебе   о  твоей  второй  бабушке,  но   я  сама   знаю  о  ней  слишком  мало…
         Ее  звали  Елена.  Помню  только, что  была   она  очень  красивая,  чудно  пахла  и  много  плакала.   Однажды  она  исчезла.  Папа  сказал,  что  мама  улетела  на   самолете  и  разбилась.  Я  не    могла  вспомнить  ее  лица.  Мне  хотелось  иметь  хоть  маленькую  ее  фотокарточку,  но   в  доме  не нашлось   ни  одной.   Когда  я  немного  выросла  и  попросила  отца  повести  меня  на  могилу, оказалось,  что  он не  знает,  где  она  находится.   "Ищи  ее  сама,  если  хочешь," - сказал  тогда  отец,  и  я не  поняла,  за  что  он  сердится  на  меня. 
   
    В  шкафу  продолжали  висеть  ее  платья:  лиловое, дымчатое  и  бирюзовое. Все  они  были  из  полупрозрачного шелка.  Ни  одна  из  моих  знакомых  женщин  таких  платьев  не  носила.    Я считала,  что в такие одежды одеваются  только   сказочные  королевны, и  у  нас  они  находятся  по  ошибке.  В  кованом  бабушкином  сундуке,  куда  мы  заталкивали  на  лето  зимние  сапоги,  лежали  маленькие  ботиночки  с  высокими  тонкими  каблуками  и   черные   туфли-лодочки,  блестевшие,  как  стеклянные.  Я  недоумевала: что  делают   эти  нарядные  лентяйки  среди   нашей  натруженной  и  изношенной   обуви,  и  боялась,  что   однажды  отец  поймет    бессмысленность  этих  вещей   и  выбросит  их на  помойку  или  отдаст  какой-нибудь  моднице.   А  пока   я  могла,  втайне  от  бабули,  касаться  лицом    нежного  шелка  платьев  и  вдыхать  их чудесный  ароматт … 
       Но  время  шло,  а  вещи   никто  не  забирал.
      Однажды,  когда  мы  с  Юрой  проходили   мимо  старушек у подъезда,  меня  стегнули  по    спине  две  фразы,  не  предназначенные, видимо,  для  моих  ушей:
     - Гляди,  какая  красивая  девка  выросла,  вся  в  мать.
     - Похожа.  И  такая  же  дрянь,  наверное,  будет…

     Лес  вопросов,  в  котором  я  блуждала  все  детство,  расступился,  когда  вечером  я  постучалась  к  бабке  Матрене  (той,  что  заметила  мою  красоту,  а  не   предсказавшей   будущее).  В  ее  комнате было  бело  от бумажных  цветов   и  вязаных  салфеток. Поминутно  переводя  испуганные  выцветшие  глаза  то на  дверь, то   на  матерь  Б-жью,  висевшую  в  рушниках, и  прикрывая  морщинистой  ладошкой  беззубый  рот, будто  боясь  греха,  бабка  шептала  кому-то  третьему,  невидимому, стоявшему  за  моей  спиной…

       Как  я  и  догадывалась,   самолет,  на  котором  улетела  мама, и  не  думал  разбиваться.  Просто  в  наш  город  приехал  один  знаменитый  артист желая  совместить  заработок  с  морскими  купаниями…  Мама пошла  на  его  концерт  и  не  вернулась,  не  пришла,  не  позвонила,  и   даже  не  зашла  забрать  вещи…    улетела,   в  чем  была…        По  крайней  мере, такая  картинка запечатлелась  в  склеротичном  Матренином  мозгу  о  тех,  переполошивших    весь  район  давних  делах.  А  что  там  было  на  самом  деле,  я  не  стала  узнавать.
     Даже    имени    артиста  я  до  сих  пор  не  знаю. Да  и  зачем?   Как  будто  степень  его  таланта  и  известности  что-то сможет изменить  в  моей  судьбе… 


               


                12.5.00      Сыночек, родненький  мой!
       
         Ты  знаешь,  в  начале  нашей  любви с  твоим  отцом, нам   совсем  не  мешало,  что  мы с  ним    думаем  на  разных  языках. Все  произошло  так  быстро,  что я  даже  не  успела  об  этом  вспомнить. Я   не  успела  и  заметить,  как  мое  собственное имя - Наталья,  превратилось  в  Нэта, видимо,   лучше  звучащее    для  здешних  ушей.
      Ехезкель или, сокращенно, Хези был  королем  среди  холостой  киббуцной  молодежи,    душой  любой  компании,  в  которой  оказывался.  Такой  он  и  сейчас,  ты  сам  это     знаешь…  Я  стала  королевой  нашего  ульпана.    Причиной  этого, вероятно,  стала  моя  внешность  и  случайное  стечение  обстоятельств. 
     Вначале  все   было совсем   ясно.  Кибуц  выделил  нам  квартиру,  и  Ехезкэль  вместе  с  друзьями  и  родней  все  в  ней  обустроил.   Все  были  счастливы.   Хотя  дедушка  Эзра  долго  потом   сокрушался,  что  не  приехали  на  свадьбу   мои  родители. Но  он  объяснял  это  только  драконовским  советским  режимом.
     Потом  родился  ты. И  я  никому  не  сказала,  что  хочу  назвать  тебя  Юрой.  Было  неприятно  омрачать  общее  единодушие…

      Меня   не  покидало  чувство,  что  я опять ничего  в  своей  жизни  не  решаю  и  ничего  не  могу  в  ней  изменить.   Я  вдруг  сильно  поглупела,  и  не  понимала,  отчего  это.  Куда  делись    мои  прежние  планы  на  учебу  и  на  жизнь  по  Павке  Корчагину, "чтобы  не  было  мучительно  больно   за  бесцельно  прожитые  годы"?..   Целыми   днями  я  сидела  с  тобой  в  доме,  понимая,  что  это   плохо,  и  что  люди  меня  осуждают. И  бабушки,  скрывавшие  под    простыми  и  яркими  браслетами, выжженные  на  запястьях  номера,   то  и  дело  приходили  меня  навестить  и  все  рассказывали  мне,  о  том,  как  хорошо  детям  в  кибуцных  яслях,  и  как  быстро  развиваются  они  в  обществе  других  малышей.

      А  я  смотрела  на  них  и  думала,  что  вот  они  тоже  разговаривают  не  на  том  языке,  к  которому  привыкли  с  детства.  Им  тоже,  наверное,  непривычно   выражать    с  его  помощью  свои  мысли  и  чувства.  Почему  же  они  не  кажутся  самим  себе  примитивными?  И  пейзаж  за  окном,  состоящий  из  невзрачных  построек  и  эвкалиптовых  деревьев,  не  представляется  им  пародией  на  природу?
    Может  быть,  именно  тогда  я  должна  была бы засесть за  изучение  иврита,  чтобы понять  эту  землю, ее историю, культуру  и  книги, или  хотя  бы, чтобы   теперь  понимать   твои стихи...  Знатоки ими все еще восторгаются.  Но  тогда  ты  еще ползал  по  дому, требовал от  меня  постоянного   внимания,  и  не  проявлял  ни  малейшей  склонности  к  поэзии. А  может  быть,  наоборот,  мне бы надо  было тогда  выучить  тебя  русскому  языку,  чтобы  ты   мог   понять  хотя  бы  то,  что  я  пишу  тебе  сейчас. 

    -  Что  с  тобой? - спрашивал  Хези,  заглядывая  мне  в  глаза. - Скажи,  чего  ты  хочешь?
    -  Я  хочу  к  морю,  - отвечала  я.
   В  ближайшую  субботу  он    взял  в  гараже  громыхающий  минибус  и  повез  меня  на  берег.
     -  Вот  тебе  море. Почему  ты  не  рада?  Пойдем  купаться!
     Стоило  ли  говорить  ему,  что  эта  вода  с  сизым  налетом  и  этот  липкий,  лезущий  в  душу  песок  нисколько  не  похожи  на  "мое"  море,  где  бирюзовые  прозрачные  волны  бьют  и  гладят  замшелые  камни  и  разгоняют  на  много  километров  вокруг  острый,  ни  с  чем  не  сравнимый  аромат?

      - Чего  ты  хочешь  теперь?  - добивался  он  снова.
     - Я  хочу  в  город,  где  много  людей,  театров  и  машин.
     - В  город? - удивлялся  такой  странной  прихоти  Хези - и  вез  меня  на  том  же  драндулете  в  Хадеру  или  в  Тель-Авив.  Мы  бродили  по  душным  серым  улицам  и  смотрели  на   пыльные  витрины  с  товарами.
      -  Ты  хочешь  купить  себе  что-нибудь?- предлагал  мой Хези.
      -  Нет,  -  честно  отвечала  я,  - я  ничего  не  хочу.
        И  снова:
      -Нэта,  миленькая,  маленькая,  - что  с  тобой?
      - Ничего.
      - А  чего  ты  хочешь?
      - Не  знаю.
      - Может  быть,  ты  просто  не  любишь  меня?
      - Не  знаю,  может  быть.

       Вот  так  глупо,  не  умея  ничего  объяснить,  я  от  него  ушла.  Я  думала,  он  разругает  меня, как  капризную  девчонку… Я  будто  стояла  над  пропастью  и  ждала,  что  кто-то  умный  и  взрослый  удержит  меня  от  прыжка…  Но  этого  он  не  умел…  Он,  наверное,  тоже  устал…    
 


                23.6.00.       
      
          День  твоего  рождения.   Тот  самый  день,  только  три  года  назад.  Я   тогда  спекла  тебе  именинный  пирог  и  мы  всей  семьей  отмечали  твое  двадцатилетие.
    Ты    сначала  хотел  пригласить еще  каких-то  двух своих   товарищей.  А  я   тебе  ничего не  ответила,  не  зная,  понравится  ли  такая  идея  Ицику,  и   больше  ты  об  этом не  заговаривал. 
     Ты  был  на  редкость  веселым  в  тот  вечер.  Катал  на  плечах  маленькую  Мааян.  Дрался  с  бесстыдницей  Галит  и  что-то  насвистывал  из  Арика  Айнштейна*.
    Утром  я  собрала  твою  сумку.  Стоя  в  проеме  дверей,  ты  спросил,  не  могу  ли  я  дать  тебе  немного  денег.
  - Сколько? -  спрсила  я.
  - Совсем  немного - шекелей  двадцать,  -  ты  знал  мою  ситуацию   и  никогда  много  не  просил.
    Я  кинулась  искать  по  карманам.   
   -  Вот  -  только  три  с  половиной.  - все, что  было  у  меня  в  кошельке. Мне  не  хотелось  будить  Ицика  и  просить  у  него.
  Ты  отвел  тогда  мою  руку  с  мелочью:
  -  Ничего,  спасибо,  Нэта,  не  надо,  я  обойдусь…
   
      Я  стояла  у  открытой  двери  и  слушала    удаляющиеся   по  плиточной  тропинке   шаги.  Ты  опять   стал  насвистывать,  и  я  вспомнила  эту  песню: *:"Ани  ве  ата  нешане  эта  олям*…"   
      А  во  вторник  они  пришли  и  попросили  налить воды.  Я  не  поняла,  чего  они  хотят.  Галит  и  Мааян    вертелись  тут  же.  Я  собиралась  за  покупками,  и  эти  гости  были  мне  совершенно  некстати. Я  сказала  им,  чтобы  они  поскорее  объяснили,  в  чем  дело,  потому  что  я  тороплюсь.  И  они  сказали,  что  вчера  ночью  ваш  патруль  напоролся  на  заряд  взрывчатки,  и  ты  был  убит  осколком,  попавшим  прямо  в  сердце.
    - Где?!! - закричала  я,  как  будто  это  могло  иметь  значение.
    Старший  офицер  посмотрел  на  меня  с    недоумением  и  назвал  географический  пункт   на  северной  границе.
    - Где  этот  осколок?!!
     На  этот  вопрос  они  уже  не  отвечали.  Они  поили  меня  водой  и,  кажется,  давали  мне  что-то  нюхать,  и   какие-то  капли...  Но,  как  я  их  ни  просила,  они    так  и  не  отдали  мне осколок,  навечно  застрявший  у  тебя  в  сердце… 
     И  эти  письма  - тоже, вероятно,  напрасная  трата  времени. Ведь  ты  никогда  на  смог  бы  их  прочесть… Я  писала  их,  стараясь  доказать  себе  самой,  что  во  всем  этом  есть  какой-то  смысл:  в  моем  приезде  в  Израиль,  в  том,  что  ты  был,  и  в  том,  что  сейчас  тебя  нет…  Хоть  какой-то  смысл  во  всей  этой  жизни. 
     Писать  я  больше  не  могу  и  не  хочу.   Прощай,  мой  родной,  и  если по  ту  сторону   что-то  есть,  мы обязательно  встретимся  с  тобой,  и,   возможно,  уже    скоро.   

                __________________________________________________

                *    *    *
         Я  стала  снова  перелистывать  бумаги,  но  видела   только  рисунки,  те же письма  и  фотографию.  И  ничего  больше.      
    А  потом  страшная  усталость свалила  меня  на  подушку – видимо – таблетка  возымела  действие,  и  я  стремглав  провалилась  в  черный   сон,  как  в  преисподнюю.  Из  темноты  мне  навстречу  шел  человек.    На  светлых  волосах  над  треугольным  лицом  косо  сидела  черная беретка.  Он  протянул  мне  руку,   и  я, дрожа,   протянула  ему  свою, но  ничего  не  почувствовала. 
    -  Пожалуйста,   верните    это ей и  просите  ее  жить  долго.  - сказал  он  почти  беззвучно  и  что- то  положил  в  мою  ладонь.  От  холодного  прикосновения  она  автоматически  отдернулась,  и  я  услышала  звон  металла  о  пол. 
    Меня  разбудили  перед  самой  операцией.
    -  Ничего,  ничего,  - шутила  пожилая  сестра.  Скоро  опять  уснешь,  еще  надоест.
       А  когда  я  пришла  в  себя  в  своей  палате  уборщица - эфиопка, высокая,     прекрасная  и  черная,  как  царица  Савская,   молча  сновала  тряпкой  по  кафельному  полу.   Неожиданно   она   обратилась  ко  мне:
   -  Это  твое?  Я  вымела  сегодня  из  под  твоей  кровати.
    Я  повернула   к  ней  голову.  На  неожиданно   розовой   ладони  лежало   потускневшее  золотое  сердечко  с рубиновой  каплей  посреди… Я  молча  взяла  медальон,  не  представляя,  что  дальше  буду  с  ним  делать.
         В  сумерках  после  заката в мою  палату зашел    крупный и  смуглый  господин восточного  вида  с  тяжелой   золотой  цепью  на  шее – забрать    папку. Сердечко  он  опознал, очень  удивлялся,  как     это  я  его  здесь нашла,  по-детски радовался  и  благодарил,  и  даже хотел  дать  мне  за  него 50  шекелей. 
   Он   сказал  мне,  что  это медальон  его жены,  утерянный ею  когда-то    давным-давно.    

 
*  геверет – госпожа,  (ивр.) 
*шеш-беш - нарды(ивр.) 
*галут –изгнание
* Арик  Айнштейн – популярный  в  прошлом  певец  и  автор  песен  в  Израиле
*:"Ани  ве  ата  нешане  эта  олям*…" - Я  и  ты  изменим  этот  мир…(ивр)


Рецензии