Улыбка ангела

Горел, ярко плавился телевизор выходного дня, в нем красочно мелькали лица, музыка лопалась пузырьками и пенилась сочная реклама, показывали кино и разное другое.
****
Залился мелодией телефонный звонок, брать было лень, но телефон звонил настырно, я раздраженно задвигался, разворошив удобно устроенное на коже дивана тело, и поднял трубку, женский голос позвал жену. Она долго ходила по квартире, прижимая трубку плечом к уху, притом делая что-то руками и отвечая в телефон односложно, больше слушая.
Вечером, за ужином, жена сказала вдруг: знаешь, звонила... и назвала имя своей давней подруги, она родила, просила приехать, нужно привезти, она перечислила, что нужно.
Поехали, не вопрос, ответил я, зевая и думая о том, что ехать завтра, в воскресенье, нету ни малейшего желания.
Только знаешь, жена несколько замялась, родила не просто в роддоме, не в обычном, это такой специальный, у нее обнаружили... Она назвала заболевания, выходившие за наш круг, там такие лежат и отказные.

На следующий день мы ехали метро с пересадками, потом долго автобусом и пробирались пешком некоторое время. Наконец добрались до места, до типового серенького здания о нескольких этажах, с решетками на окнах. Был день, когда посещения не разрешались, но нас впустили по предварительной договоренности.

В коридоре со вздувшимся волнами во многих местах линолеумом было пасмурно и блекло, свет был выключен, посреди длинного его пенала с однообразными белыми дверьми по сторонам и стенами из непрозрачного толстого стекла стоял сестрин пост из старого стола и тускло светящей настольной лампы, на нем лежал журнал дежурных и несколько пишущих ручек, лежала газета, которую читала полная средних годов сестра. Иногда по коридору проносился вдруг недолгий детский плач, он стихал, сестра невозмутимо смотрела в газетный лист.
Мы справились о том, куда нам войти, сестра, пролистав в журнале, указала номер.
Мамаши нету сейчас, на процедуры ушла, окликнула она в спины, когда мы входили в палату.

***

В палате остро пахло мочой, в ней расположились по стенам, в белых квадратах керамической плитки и у окон, железные кровати, на серых застиранных простынях, местами рваных лежали маленькие дети, какие спали, которые не спали, увидав, поворачивали головки в нашу сторону и смотрели ясно и кротко. Многие лежали только в распашонках, по мокрым простыням размазаны были испражнения, они младенчески водили в стороны ручками и дергали ножками, иногда занимался плачем один, потом другой.
Тут же в палате, в неогороженном боксе, была одинокая кровать, в ней, навалившись на прутья, стоял ребенок. Он стоял на плюшевых, согнутых и вывернутых ножках, на большом мокром пятне, одетый только в короткую курточку на пуговицах, ладошками сжимая кроватные прутья, поворачивая в стороны головку в белесом пушку волос.
Выходя из палаты, на мгновенье задержались около, он посмотрел на нас чистыми ярко-голубыми глазами, отпустив кровать, вытянул к нам ручки и улыбнулся.
Так Бог улыбается, шепнул я жене, и мы поспешили выйти из палаты, нагруженные тяжелым чувством.
Потом мы отдали привезенное, пробыв недолго. Возвращаясь домой, молчали под гнетом увиденного, говорить не хотелось, перед моими глазами стоял тот ребенок, посреди бокса, тянущий с улыбкою ангела к нам маленькие ручки.